Глава 12

— Что? — Гермиона надеялась, что ослышалась. Долохов, засунув ее палочку обратно в голенище, скрестил руки на груди и отбросил снова надоедливую челку: — Ты ведь понимаешь, что если тебе, то есть мне, — он ткнул себя в грудь. — прикажут кого-то пытать или убить, то сделать это придется. — Вот уж не думала, что за десять лет вы не продвинулись дальше палача. Долохов ехидно скривился: — Палача, говоришь? Не-е-ет, птичка. Ты, видно, от жизни-то и впрямь отстала. — Это еще почему? Я уверена, что такие его соратники, как вы, больше руки не марают, — Гермиона закусила щеку изнутри. Долохов сощурился и заговорил остро: — Думаешь, я для него соратник? — тут голос его странно дрогнул, наливаясь злостью. — Я солдат, птичка, наемная душа. А солдат делает то, что ему прикажут. А если не делает, то голову ему с плеч сносят. Гермиона не сразу нашлась, что ответить. Но кое-что давно уже вертелось на языке: — Некого больше пытать и убивать. — Да ну? — Сами знаете. — А ты, например? — Я не в счет. Они оба замолчали, напряженно глядя друг на друга из-под бровей. Первым на удивление сдался Долохов: — Готовь палочку. Целиться в подушку пока будешь, вон туда давай, — он кивнул в сторону кроватей. — Я не буду использовать Непростительные заклинания! — воскликнула Гермиона, злобно уставившись на него. Долохов замолчал, и на секунду захотелось отказаться от своих слов. — Я тебе сказал уже: палочку наизготовку и повторяй за мной! Скорпио Морсус,— он легко и резко воткнул заклинание в ни в чем не повинную подушку. Гермиона, стиснув зубы, нацелилась в нее же: — Скорпио Морсус,— и повторила движение, но из палочки Долохова вырвался лишь слабый фиолетовый всполох. Опешив, Гермиона тут же схватилась за грудь: долгие годы заклинание, оставившее шрам, оставалось для нее загадкой. — Что-то ты, блять, не стараешься, родная! Долохов уставился на нее, не замечая ее смятения. — Что это за заклинание? — едва слышно спросила она. — Прабабки моей, — он был удивлен. — Укус скорпиона: она им немало душ на тот свет отправила. Усмехнувшись, Долохов прищурился, всем своим видом показывая, что ждал от Гермионы еще одной попытки. — Скорпио Морсус… Скорпио Морсус! От испуга Гермиона чуть не выронила палочку: фиолетовая вспышка озарила палатку и вспорола подушку так, что пух и перья вихрем вскипели над кроватью. Она поспешила вернуть ее в прежний вид. — Недурно, — хмыкнул Долохов. Гермиона помотала головой: с каждой секундой план этот казался все более невыполнимым и безумным. — Ну что, птичка? — Долохов взглянул на нее с тревогой. — Нет у нас с тобой времени. А без Круциатуса не обойтись тебе будет. — Нет. Что угодно, кроме Непростительных. — Ишь ты, праведница! — Долохов начинал злиться. Он всегда злился. — Я что угодно сделаю, но не использую их. И не потому что боюсь, — Гермиона сверкнула глазами, в два шага сократив расстояние между ними — что-то внутри стало жечь огнем. — Я не боюсь! Не вам меня судить! Долохов скалился, и втягивал носом ее ярость, а потом дыхнул прямо в лицо: — Ну так накажи меня, милая, — его шепот оглушал. — Отомсти за все, что сделал тебе, а? Я же враг тебе? Гермионе хотелось зажмуриться и, открыв глаза, не увидеть перед собой никого. — Нет. Несколько секунд в палатке царила такая тишина, за которую Гермиона готова была на многое. А потом у Долохова странно дернулось лицо, он спрятал глаза… — Пустите! Нет! Пустите меня! Отпус… — Гермиона кричала и брыкалась в его немыслимой хватке. С грохотом и криком оба они повалились на пол. Гермиона, не помня себя от испуга, попыталась обратиться, но ничего не получалось. В глазах мелькала разорванная реальностью палатка. Сосредоточиться не получалось ни на миг, и Гермиона только тщетно царапалась и пиналась что было сил, пока Долохов прижимал ее к полу. — Нет! Убирайтесь! Пустите меня! Пустите! Нет! — Я говорил, что будет хуже?! Говорил я тебе или нет?! — он с усилием оседлал ее, сдавив мертвой хваткой бедра и колени. — А слово мое за мной останется! Не убью! Но ты ведь как-то отплатить мне должна за то, что я для тебя делаю, птичка, а?! — Ни за что! Я не позволю вам! Нет! Сердце колотилось. Палочка отказывалась колдовать, и Гермиона, кое-как извернувшись, попыталась ткнуть ею хозяина. Но Долохов тут же схватил оба ее запястья. Визгнув не то от бессилия, не то от боли, Гермиона попыталась укусить его. — Ах, ты, сучка! Да я все твои зубки выбью на раз, зверек мой ненаглядный! — Долохов продышал ей в лицо, нависнув так, что застил весь свет. — Вот только они тебе еще понадобятся — врагов наших кусать. Живот вдруг обожгла его ладонь — от этого бросило в холодный пот, крупная дрожь разбила все тело. Гермиона силилась наколдовать что угодно, но палочка ничего не делала. Ничего. А ладонь Долохова, как ядовитая змея, ползла по животу все выше. — Нет… я прошу… нет… — Гермиона качала головой. — Что угодно, только не… Она вдруг поймала взгляд Долохова под его лохматой челкой: глаза блестели, совсем как у зверя. Его глупо молить — он не знал человеческих слов. — Не трогайте меня! Я вас уничтожу! — завопила Гермиона, стоило его ладони накрыть шрам на груди. Между ребрами вскипела ярость, какую не знало еще ни тело, ни память. Гермиона бросила обжигающий взгляд на Долохова — тот на долю секунды опешил — а потом крикнула, что оставалось сил: — Круцио! Пальцы прожгло насквозь неизвестной могущественной магией, палочка завибрировала в руке. И те самые звериные глаза напротив налились человеческой болью: Долохов закричал коротко, громко, всей грудью. Он скатился с Гермионы, уткнувшись лбом в грязные доски пола. Постанывая с каким-то дьявольским рычанием, он затрясся: Гермиона тут же вскочила и наставила на него палочку, но поняла, что он глухо смеялся. — Лихо, родная… лихо! — Ненавижу вас, — выдавила она и стремглав выбежала из палатки. Убежать. Улететь. Трансгрессировать куда угодно. Сейчас, и пусть все горит огнем! Пусть этот мерзкий остров канет в пучину вместе с ним… Подальше от него. Далеко. Далеко! От его рук! От глаз его! От голоса! Изо рта вырывался пар: снаружи было чуть морозно, и холодное солнце подкатилось к зениту. Птицы верещали, увидев человека. А Гермиона изо всех сил пыталась снять защитные заклинания, чтобы трансгрессировать. Ничего не вышло. Сзади послышались злые быстрые шаги, а вскоре и голос, сорвавшийся на крик: — Ну и куда это ты, блять, собралась?! Она не слушала. Просто шла к птицам, которые вытягивали в страхе головы, прямо как она — перед Долоховым. — А ну стой, девка строптивая! — он кричал, нагоняя ее. — Вернись! Ты думаешь, я сильно рад?! Больно хотелось руки марать! Пусть орет что угодно. Любая гадость с его языка вдруг перестала иметь смысл. Гермиона шла к птицам, как будто надеясь примкнуть к чужой стае. С ними было бы так славно жить… — Как вы это делаете? — резко развернувшись, она с яростью наставила на Долохова палочку. Тот замер в паре шагов. — Мать твою, что «делаю»?! — он был раздражен, тяжело дышал, пот стекал по лбу и вискам. — Ею управляете — как? — кивнула на палочку Гермиона. — Вот же дура! — Долохов сплюнул. — Я говорил тебе, говорил уже, а ты меня не слушаешь! Камешки под его шагами хрустели. Сзади орали птицы. — Человек многим больше никчемной деревяшки, птичка… — чуть переведя дух, проговорил Долохов. — Человек управляет магией, а не чертова палочка. Как я велю, так и будет — она в рабстве вечном у меня. Гермиона молчала. Она опустила палочку и отвернулась к океану: волны сегодня были спокойнее, в отличие от нее и от Долохова. Тот шагнул, но она тут же бросила через плечо: — Не приближайтесь. — А еще чего ты хочешь, а?! Он замер за ее спиной, обдавая горячим дыханием затылок и шею. — Я хочу исчезнуть, — пробормотала Гермиона, завороженно и бессознательно глядя на птиц, которые ковырялись в морской пене, занесшей весь берег. Долохов резко схватил ее за плечи и развернул: — А вот я хочу, чтобы ты отработала два оставшихся Непростительных, родная, — кривясь, рявкнул он. — И на этот раз, конечно, не на мне. — Что? — в голосе Гермионы отчетливо слышался страх. Долохов слышал его, видел его, вдыхал по своей волчьей привычке, и, ухмыльнувшись, одним взглядом указал на птиц. — Они ведь не могут сражаться! Зачем?! — вскричала Гермиона в отчаянии, и часть стаи перелетела подальше. — Затем, что ты все еще нежное, трепетное создание, — эти слова он выплюнул с ядом. — А это вовсе не про меня. Приступай. Гермиона, чуть не плача, неистово закачала головой. Долохов оскалился, сжав сильнее ее плечи: — Когда же ты поймешь, что, в конечном счете, все будет так, как велю я, милая? Он был прав. В этой чертовой западне у нее не было права выбора. Был ли шанс у этой муки искупить себя? Эта тонкая, едва заметная надежда блестела на размытом горизонте, и Гермиона каждый прожитый с Долоховым миг хваталась за нее, как за спасительную соломинку. — Птичка, я жду. Резко стряхнув с себя его руки, она повернулась к птицам: те почти привыкли к двум бескрылым соседям. Гермиона подняла палочку и прикрыла глаза, чтобы не видеть того, что собралась сделать: — Империо. В этот раз палочка послушалась беспрекословно: она мягко поддалась, насылая тягучие, как патока, чары на одну кричащую птичью голову. Та вдруг перестала кричать и ковырять водоросли из каменных щелей. — Умница, — раздалось над самым ухом — почти внутри головы. — А теперь прикончи ее. Чем дольше Гермиона молчала, тем сильнее давило виски: ей не выбраться, как и бедной птице. Один. Два… — Авада Кедавра, — рваный шепот сорвался с ее губ вместе с паром. Из палочки ледяным, зловещим потоком устремилась магия, свернувшаяся в зеленый, точно змея, луч. И змея эта вонзила клыки в птичье сердце: распушив напоследок крылья, та мгновенно повалилась на камни. Вихрем взметнулась стая, разом тревожно вскрикнув. Секунда, другая… и Гермиона бросилась наутек от зла, что сотворила, помчалась к мертвой птице. Палочка все еще холодила пальцы, хотелось от нее избавиться: трясущимися руками Гермиона засунула ее в рукав. А через мгновение взгляд упал на обмякшую белую шею и стеклянные бусины-глаза. — Ты совсем ополоумела, дура?! — донесся до Гермионы вопль Долохова, но она даже не обернулась. Вместо этого она бережно подняла птицу: перья были влажные и жирные, точно смазанные маслом, и оттого поблескивали в полуденном бледном солнце. Гермиона прижала к груди хрупкое тельце, еще хранившее тепло. Эта магия… проклятая, мерзкая, жестокая магия. Перед глазами в пелене слез мерещились лица тех, кого Гермиона все эти годы не могла отпустить. В какой-то момент все вокруг перестало иметь смысл. И остров, и океан, и даже птицы, которые крикливо и тревожно перелетали с уступа на уступ. Не стало смысла и в десятке лет, что она провела в одиночестве, так и не осознав правды, которую так жестоко вбил в душу Долохов: ей придется стать, как они, чтобы победить. Ни один учебник не учил этому: такие уроки усваивались на каменном острове посреди ледяного океана. — Прости, прости, пожалуйста, — шептала Гермиона сквозь слезы, прижимая мертвую птицу к себе. За нее потянули: но не с силой, а спокойно. — Верни ее морю, — негромко проговорил Долохов. — Оно и свое, и чужое дитя приберет. Руки расслабились, позволяя ему забрать птицу. Гермиона молча наблюдала, как в последний раз расправились по ветру белые крылья, прежде чем рухнули в широкие волны. Стало ужасно холодно. Но всего на какие-то доли секунды, ведь… Долохов смял Гермиону в своих руках. Не вздохнуть. Точно разом нахлынуло все, что случилось, и круговорот — бешеный, лютый — уносил ее далеко отсюда. Туда, где чужие ладони были и впрямь не злыми. Туда, где спертое дыхание, жгущее шею, было важным и нужным. Туда, где в рваных объятиях исчез страх. — Будет тебе, — пальцы Долохова впивались в ребра, как будто пытались нащупать душу. — Я и сам не рад, но иначе никак — ты пойми меня, птичка. Пока жив, я тебя перемелю всю до последней косточки. Гермиона вздрогнула, когда он прижался губами к ее уху, уколов бородой. — За ласку мою прости — не умею. Да и забыл я, как оно: по-человечески. А ты против воли в душе у меня ковыряешь — где только отыскала! — он усмехнулся, обдав жаром дыхания. — И доброта твоя мне поперек горла. Пальцы его чиркнули шею и затылок, жадно загребая пригоршню кудрей. Долохов втягивал носом запах ее шампуня вперемешку с холодным ветром. — Тебе нелегко будет, птичка, — проговорил он невесело. — Там ведь по-звериному придется. А тебе небо, весну надо… Гермиона забыла, что это такое. В этой палатке месяцы смазались в вечный ноябрь: мерзкий, темный, холодный. — Но зима твоя кончится — это я точно знаю. Ты только борись. До конца, чтобы перед собой честной быть. Даже если силы кончатся, ты зубами себе солнце выгрызай! Долохов замолчал, и Гермиона снова услышала плески волн и шум ветра. В словах его, как и в руках, вдруг появилось что-то живое и теплое. И это «что-то» вопреки гордости и обидам трогало и тело, и душу. Никто не внушал ей столько противоречий о собственной беспомощности и силе. Гермиона устала метаться меж этих волн — ей грезилось, будто она и есть пена морская — и захотелось вдруг выброситься на берег. Вот только берегом стало не чужое уже плечо и заросшая колкой бородой шея. Стоило только прильнуть совсем чуть-чуть… как объятия стали туже, а сердце в груди напротив — громче. — Будь все иначе, я бы забрал тебя, милая, — горячо проговорил Долохов прямо в шею. — И была бы у меня грязнокровая женушка всем на зависть. Он так легко говорил об этом. Так просто. И оскорбив, умудрялся выразить вовсе не злость и презрение. Со всей лаской, что была в нем, точно соскребая ее со стенок души, он взял лицо Гермионы в ладони — щекам стало нестерпимо горячо. — Перед смертью прощения просят за зло и обиды учиненные, а я наперед прошу. Ты прости меня, милая, — Долохов выдохнул, а потом примкнул губами к ее лбу, невесомо — как только мог — к ее губам, и поочередно к прикрытым глазам. Сквозь дрожащие веки лицо его виделось размытым. Но полчище шумных мыслей исчезло. Гермиона опустила голову, прислонившись лбом к колючему подбородку. Пальцы сминали свою же футболку на груди Долохова. — Пойдем-ка, а то совсем мороз настает. Спустя мгновение Гермиона смотрела, как покачивался расплывчатый горизонт, и кружили птицы. Островок мерно подрагивал — она взирала на удаляющийся берег поверх плеча Долохова, уткнувшись в него носом и губами. Пальцы из последних сил сцепились вокруг его шеи. Гермиона прикрыла глаза, и только две слезинки, не то выбитые ветром, не то шагами Долохова, стекли по щекам и впитались в мятую футболку на его плече. Путь до палатки казался бесконечным. Внутри было не сильно теплее, чем снаружи: волшебный огонь давно потух. Долохов, едва опустив Гермиону на скрипнувший пол, пошатнулся и присел на скамью. — Птичка, — он вдруг остановил ее, непривычно мягко поймав за запястье. — А получится у нас, а? Гермиона посмотрела на него сверху вниз: Долохов впервые по-настоящему усомнился в задуманном. Она несмело обхватила в ответ его смуглое, густо покрытое темными волосками запястье. А потом посмотрела ему в глаза: он выглядел изможденным и удивленным. — Получится.