Глава 13

Палатка плохо нагревалась, даже несмотря на то, что палочка прилично выполняла заклинания. Гермиона, разбирая оставшиеся продукты, вспомнила о недовязанном свитере, который обещала Долохову. Тот сидел за столом и что-то активно записывал в блокнот вот уже часа два кряду. — Птичка, — отозвался он, потирая сосредоточенное лицо. — Кончай там ерундой маяться. Он похлопал по скамье рядом с собой, не отрывая внимательного взгляда от исписанных листов. — Ого, — вырвалось у Гермионы, когда она присела рядом, бегло выхватывая строчки и подчеркнутые слова. — А то! — хмыкнул Долохов и постучал пальцем себе по лбу. — Тут побольше твоего будет. Гермиона только закатила глаза — это уже даже не обидно было. — Так вот, моя хорошая. Все, что мог вспомнить о каждом, с кем тебе придется встречаться и видеться, ты найдешь вот тут, — Долохов ткнул в блокнот. — От личного моего к ним презрения до последних грешков и болевых точек. — Потрясающе… — прошептала она, водя пальцем по строчкам. — Яксли, Макнейр, Мальсибер, Розье… Сколько тут человек? — Ну, с полсотни будет. Там и крысы министерские навроде Ранкорна — с ним едва не опасней играть, чем с тем же душенькой Корбаном. Это Гермиона уже поняла. — Ранкорн разгромил банкетный зал после встречи с вами, — проговорила она, не отвлекаясь от чтения. — Мне кажется, он хочет вам отомстить… Долохов фыркнул: — Такие гниды хуже любой Нагайны. Нелегко тебе придется, — он записал что-то еще, точно только об этом вспомнил. — …Селвин прижил с проституткой из Лютного пятерых детей?! — Ага, — хохотнул Долохов. — Ты еще на Корбана не читала — вот, кто рожден, чтобы блистать на первых полосах за авторством Скитер. Я все думаю, как эта белобрысая свинья не узнала его секреты? Удивительно, блять! Гермиона бросила быстрый взгляд на Долохова и на секунду поколебалась: в конечном счете, он предоставил ей такие ценные сведения, о каких сам Кингсли не мечтал. — А, между прочим, Рита Скитер — незарегистрированный анимаг, — почти буднично заметила Гермиона. Она поняла, что удивила его. — Это ты откуда узнала, птичка? — Поймала ее в банку еще во время Турнира Трех Волшебников. Она же… — Гермиона чуть слышно хихикнула. — Она превращается в жука. Долохов громыхнул смехом на всю палатку: — Шлюха старая! А ты, выходит, птичка в самом деле, а? Гермиона кивнула, все еще хихикая. — Ну и голова у тебя, милая. Это же сколько лет тебе тогда было? — голос Долохова звучал иначе: он по-настоящему восхитился ее умом. И Гермиона улыбнулась этой мысли. — Пятнадцать. Долохов замолчал ненадолго. — А в Отделе тайн, выходит, шестнадцать было? И ты уложила старого Нотта? Гермиона только кивнула, ведь мысли унесли ее в то сражение, когда она впервые встретилась с Долоховым лицом к лицу. Тогда он оставил ей шрам. Она взглянула на Долохова и поняла, что они вспоминали один и тот же день. И друг друга в нем. — Я ведь тебя чуть не убил тогда. — Да. — А жизнь так лихо повернулась. — Да. В горле тут же встал ком, а нос защипало. — А это что?.. — она перевела разговор, рассматривая список координат. Долохов, все еще что-то записывая, придвинулся к Гермионе и взглянул на лист в ее руках: — Берлоги всех, кого я знаю. — Вы что, точные координаты в памяти держите? — она не смогла скрыть удивления. — Представь себе, родная! Я же говорил тебе: я солдат. Не по природе своей, не по призванию — так судьба распорядилась. А с солдата спрос большой. Он впервые заговорил о себе. Гермиона ловила себя на отчаянном почти любопытстве, и решила изо всех сил лавировать в их спокойном и даже приятном разговоре, чтобы узнать еще. Странная жадность проснулась где-то в глубине, зажглась маленьким, назойливым огоньком. Человек напротив был для этого огонька самым заветным фитилем. — Вы сказали: «Так судьба распорядилась», — начала Гермиона аккуратно. — А если бы все было по-вашему, то как? Она ощутила, как Долохов напрягся. Это же самое напряжение передалось и ей. — Моя бы воля — жил бы один далеко от всех. Чтобы, блять, никто ко мне не лез! Совсем никто, птичка, понимаешь?! Вот соорудил бы себе легкий парусник и хижину, где круглый год тепло. Ты о таком, — он обвел пальцем палатку. — явно не мечтала. А я бы сейчас не отказался. — Но вы не за этим шли, когда присоединились к… к нему, — закусив губу, Гермиона осмелилась взглянуть Долохову в лицо. — Не за этим, — процедил он сквозь зубы, но ярость его в этот раз быстро кончилась, уступая место печали — она очень крепко его схватила. Гермиона старалась на него не смотреть. — Стало быть, вы верите в идею превосходства чистой крови? — В деньги я верил, дура, — злобно отрезал Долохов, зачеркнув какую-то строчку и тут же принявшись писать ниже. — Мой прадед-простец, прежде чем на ведьме-прабабке женился, у Петра на верфях последние лапти и зубы оставил. Дворянчики-то из нас ряженые! Да, правда, лучше так, кровью и потом. Гермиона слушала, затаив дыхание и к собственному неудовольствию понимала, что прискорбно мало знала о мире. А спрашивать было стыдно. — Что смотришь, милая? — Долохов усмехнулся беззлобно. — Недолог век у счастья. Суки красные по миру пустили — их тогда и средь наших полно было. Все до чужой деньги жадные, а если не жадные, то идейные. А у отца брат был старший — мот, паскуда — деньги семейные прокутил, дело угробил и подох, как шакал, и всего наследства — мундир поручика и старое кольцо. А отец у меня очень уж гордый был — за то и поплатился. Гермиона, чуть ли не раскрыв рот, слушала Долохова. — Он вот это самое колечко, — он поднял указательный палец — Гермиона поморщилась: губа заживала нелегко. — Сдавал в Торгсин раз двадцать, чтобы нам с матерью было что поесть. Просто золото это демидовское, неразменное: кто бы ни отнял, куда бы ни пропало, чем ни заколдуй — вернется к тебе непременно. Со дна океана выплывет и вернется. Его голос звучал совсем иначе. А в глазах отражалось кольцо, раскрашенное в красно-розовый закатным уже солнцем. Гермиона ловила себя на том, что последние часы с Долоховым вселяли такое спокойствие, о котором она не могла и мечтать. И само это осознание смеялось над ней, будто говорило: «Смотри, ты же так устала быть одна! Тебе было плохо, страшно, тоскливо и горько! Так вот же спасение, милая!» Непременно «милая». Непременно не ее голосом в ее голове. — …в общем, донесли на отца простецы-соседушки. А там уж, как шавку, его загнали в угол. Мать умерла от голода той же зимой. А летом я дал деру, и в рот я ебал еще раз домой сунуться. И себе поклялся, что, покуда палочка со мной, не отступлюсь — каждой шкуре отомщу за них. Но не слуга я. Лучше сдохну, а ничьей ноге на глотке у меня не стоять. Долохов замолчал, поставив на листке жирную точку — даже, кажется, проткнул его. Гермиона не находила слов, только безотчетливо сжимала собственные пальцы. Тайна скорой кончины его больше не была для нее тайной. — Мне действительно жаль, — едва слышно, но серьезно произнесла она, взмахнув палочкой и приманив к себе недовязанный свитер — Долохов проводил его отстраненным взглядом. — Я только хочу спросить кое-что. Он кивнул. — Даже магия не могла спасти положение? — Тебе-то она сильно помогла? Гермиона потупила глаза и принялась разбирать пряжу. Какое-то время в палатке царила тишина, и спокойствие вязания окутало все вокруг. Прошел еще час, может быть, чуть больше — Гермиона давно не обращала внимание на наручные часы. Но солнце село, и зимний вечер наступал с непривычным морозом. Прохудившийся свод палатки выпускал много тепла, и приходилось добавлять все больше магического огня, но и тот не успевал прогревать влажный воздух. — Птичка? — М-м? — Приготовь-ка склянки для воспоминаний и ножницы. Гермиона удивилась: — А ножницы зачем? Долохов явно недоумевал, почему она не додумалась, и пальцами изобразил, как стрижет себе волосы. — Ах, да… Через секунду на столе оказалось все необходимое. Гермиона, покручивая в пальцах палочку, терзалась, и это не осталось незамеченным: — Что ты опять трясешься? — Давайте начнем с воспоминаний, — отрезала она, а потом добавила. — Пожалуйста. — Валяй, — Долохов только развел руками и кивнул. Гермиона внимательно всмотрелась в его сосредоточенное лицо. Вскоре к палочке потянулись тонкие серебристые нити воспоминаний и довольно быстро наполнили обе склянки. Плотно закупорив, Гермиона убрала их в мешочек из ишачьей кожи и отложила в сторону. — Что в них? — Все, что ты обо мне еще не знаешь, но знать должна будешь, — мрачно проговорил Долохов. — В доме у меня, у денщика моего — Саввы — Омут Памяти спросишь. Гермиона только сейчас поняла, что не знала о Долохове почти ничего. — А он меня впустит? Без зелья, без ничего! План разваливался на глазах, но Долохов отмахнулся, призвав Гермиону выслушать его. — Все я уже за тебя решил, птичка. Слушай внимательно и не гадай. С кольцом моим — только надень и скажи про себя: «Домой» — трансгрессируешь, куда надо. Савва тебя хозяйкой встретит и слова не скажет. Да-да, не смотри так: он вовек не предаст, и знает, что если я кого в дом впущу, то только по своей воле. И кольцо… — Долохов сглотнул вдруг, а потом заговорил тише и медленнее. — Все, что мое — твое будет. Навеки, пока сама не откажешься. Гермиона, сама того не осознавая, замотала головой. Долохов повторил за ней неосознанно, как будто разочарованно: — Да ты ведь не из трусливых, милая. А в доме моем тебе бояться нечего — ты там хозяйкой будешь — он тебя защитит и согреет. Нет, ей десять лет было нестерпимо холодно. Ее уже ничто не могло согреть. — Вот с остальным непросто будет, — задумчиво продолжал Долохов. — Начнешь с воспоминаний, птичка. В Омуте увидишь, как ты на меня напала, как я здесь очутился, как тебя схватил, чтобы в океане не сгинула. А потом поменяй их, будто я тебя там на приеме поймал и убил, и тело в море бросил. А палочку твою… Гермиона вздрогнула. — Палочку принесешь Корбану, милая, поняла меня? — он с силой дожал последнее. — Если повезет, то он угомонится на время и косо смотреть не станет. За такое даже он может к себе позвать. — Как?! Как он меня вызовет?! У меня нет Метки! — воскликнула в отчаянии Гермиона, всплеснув руками. Долохов замолчал, но вопрос его вовсе не застиг врасплох — он только подался вперед и с ненавистью, но совсем не к Гермионе, произнес: — А вот и пускай со страху побегает эта сука… — Но он же, он же… — Гермиона не договорила — Долохов сжал ее ладонь в своей, и паника тут же исчезла. — Скажешь, что чуть не сдох, что Метка исчезла, ну? Соображай же, милая! Врать особо нечего — придется выкручиваться! Ведь он, если поймет, что проклятье его дало осечку, и сам засомневается. А сомнение страшней любой муки порой. Но страх подтачивал изнутри, и Долохов все это видел так же ясно, как в книге. Он вдруг протянул ладонь к лицу Гермионы — она вздрогнула, но не отпрянула — и погладил ее по щеке. — Живая ты еще, птичка моя. Совсем живая, несмотря ни на что: сердечко у тебя еще трепещет. А ты смерти не бойся, слышишь? Сделай так, чтобы он боялся. Долохов произнес это так, будто выжег каждое слово где-то внутри. И Гермиона впервые ощутила такое бесстрашие, о каком стала забывать. Она не сводила глаз с лица напротив: — Хорошо, — мягко произнес Долохов, не убирая горячую ладонь с ее лица. — Ты только не забудь мантию мою и робу забрать — другую одежду в них не заколдуешь — они под чарами министерскими, будь неладны. Гермиона закивала, и ладонь Долохова опустилась на стол. Тепло снова ушло. — А теперь остриги меня малость, — он впервые за все время улыбнулся. По привычке потянувшись к палочке, Гермиона услышала возмущенное: «Нет!» — Я довольно сносно… ну, то есть… — она попыталась оправдаться. — Магией волосы стричь — счастье забирать, — на полном серьезе выдал Долохов, и Гермиона едва сдержала смешок. — Вы что же, в приметы верите? — Поживешь с мое — тоже верить будешь, — Долохов усмехнулся, а потом, чуть помолчав, добавил уже серьезно. — А ты поживешь. Больше. Намного больше. На него снова нашла эта тоска, и Гермионе она категорически не нравилась, хотя так с Долоховым находиться было намного спокойнее. Она не находила слов, и вместо этого взяла в руки ножницы и, пристроившись у него за спиной, запустила пальцы в черные с проседью волосы — густые и жесткие — под стать той голове, что их носила. Ножницы холодили замерзшие пальцы, но послушно срезали толстую прядь. Долохов чуть дернулся, и Гермиона неосознанно провела ладонью по его плечу. А потом так же быстро, точно обжегшись, отдернула руку и принялась заворачивать волосы в наколдованный носовой платок. — Ты добавь еще огня, птичка, — кутаясь в мантию, попросил Долохов. — А я схожу за сетью. — Без палочки? — У меня руки есть, — с этими словами он, захватив ведро, вышел из палатки. Гермиона поспешно убрала волосы в мешочек, прокручивая каждую деталь незамысловатого плана. За этими мыслями она принялась слепо разбирать пряжу на свитере: довязать его было делом четверти часа. Тем более, что в палатке, несмотря на волшебный огонь, становилось все холоднее. За петлями и спицами время пролетело, и Долохов вернулся, принеся с собой запах пота, водорослей и ведро, в котором кто-то плескался. Гермиона от восторга даже ахнула: — Получилось! Долохов только довольно хмыкнул, водрузив улов на стол. — Пожарить сумеешь? В этот раз без гребешков — мелочь была какая-то. Зато три рыбки все лучше, чем ничего. Гермиона с радостью закивала, а потом показала ему свои успехи. Это было по-домашнему просто: он принес ужин, она — почти довязала ему свитер. — Ах, ты моя хорошая! Может быть, и корытце мне кости согреть наколдуешь, м-м? Гермиона справилась парой взмахов палочки и принялась за рыбу, краем глаза снова заметив, как Долохов беззастенчиво разделся догола посреди палатки. Его вещи остались на стуле — он не швырнул их ни на пол, ни тем более ей в лицо — и большого труда не составило их освежить с помощью заклинаний. — На какой главе ты остановилась, птичка? — вдруг донесся голос Долохова. — Там есть закладка. — Ах, да… — он нашел нужные страницы и принялся читать вслух. Рыбки были совсем маленькие, но Гермионе под мерное чтение «Графа Монте Кристо» захотелось непременно сготовить их не хуже, чем Долохов — вчерашнюю похлебку. Спустя четверть часа старательно очищенные тушки румянились на сковороде. И чтобы убить время, Гермиона вновь взялась за вязание. Голос, читающий напряженный сюжет, который она знала наизусть, удивительно успокаивал. И под это чтение как-то совсем легко дожарился ужин и довязался свитер. Отложив в сторону палочку, Гермиона накрыла на стол: спокойно, без магии. Долохов, фыркая от плесков воды, вскоре вышел из ванны и неспешно оделся, с удовольствием втягивая запах свежей жареной рыбы. — Постойте, вот, — Гермиона спрятала глаза, будто проверяя, все ли было на столе, и протянула Долохову свитер. Он молча принял его, натянув поверх футболки. — Птичка? Она не успела обернуться, как его объятия накрыли ее с головой. Уткнувшись губами в ее макушку, Долохов что-то прошептал на чужом языке. Гермиона не понимала, что ощущала в тот миг, но привычных мук совести, как ни старалась, не отыскала. И тогда она обняла его в ответ. Робко. Несмело. Борясь с собственной головой, она обхватила его. Долохов напрягся и замер, а потом разом расслабился. Гермиона почувствовала эту удивительную разницу в том, какой неподдельной искренностью наполнились его объятия. — Жизнь была волчья, а конец человеческий, а? — с горечью проговорил он ей в макушку. — А все одно того стоило, чтобы вот так смерть встретить. Гермиона хотела что-то сказать, но в горле встал ком, а Долохов вдруг зашевелился, выпуская ее из рук. Вскоре она увидела, что он стянул с пальца кольцо и поднял на нее серьезный как никогда взгляд. — Постойте, не надо сейчас… — Нет, надо, птичка. Сам тебе его отдаю, по своей воле, — он взял ее правую ладонь и уверенно надел кольцо на безымянный палец: вскоре оно на глазах уменьшилось так искусно, будто всю жизнь там и было. Гермиона ощутила внутри странный трепет, тоненький разряд прошелся по телу. А Долохов, поглаживая ее ладонь, коснулся губами лба. — Пока я жив, оно на тебе — побрякушка. Но вот потом… потом оно тебе одной служить будет. Гермиона смотрела на Долохова в растерянности, от переполняющих чувств и мыслей не получалось вдохнуть полной грудью. — Кто я вам теперь? — дрожащим голосом спросила она. — И правда — кто? — Долохов, дернув уголком губ, усмехнулся в усы. — Ты уж сама выбирай, милая. Хочешь — будь врагом моим злейшим. Хочешь — женой невенчанной. А хочешь — птичкой моей оставайся. Ничего не ответив, Гермиона зажмурилась, спрятав лицо у него на груди. И вернувшиеся объятия значили больше, чем мысли и слова.