四

      Шиён просыпается под утро, когда за окном только-только начинает сереть небо. Комната полутёмная, а тишина — звенящая. С первой секунды она ощущает странную тяжесть в теле, будто её били палками всю ночь. Ломота пронзает суставы, в горле першит, тело покрывается мурашками, а нос заложен так, будто кто-то залил туда цемент.       Она с трудом переворачивается на другой бок, натягивает одеяло до самого носа и пытается согреться, но холод пробирает будто изнутри, как будто кто-то селит в ней маленькую сибирскую зиму. Закрыть глаза и уснуть снова не получается — мерзко знобит, и всё зудит изнутри.       Потянувшись за телефоном вслепую, она снимает его с зарядки и смотрит на экран. Открывает уведомления и тут же натыкается на сообщение от Дохёна, которое заставляет сердце ёкнуть неприятно.       «Я надеялся, что тебе просто стыдно мне написать, но ты даже не поздравила меня с днём рождения».       Блядь. Январский. Она совсем забыла. Совершенно.       Пальцы дрожат не только от температуры, но и от укола вины. Он, конечно, ещё тот крендель, бросивший их тогда с полудохлой Юной, но это не отменяет факта — она тоже обделалась. Могла бы хоть поздравить.       «Прости меня».       Она отправляет короткое сообщение, но, почувствовав внутри непонятную, липкую грусть, дописывает:       «Думаю, на этом всё».       Он хороший парень, даже слишком правильный. Тем самым типом, которого с восторгом примет её семья и который без вопросов бы сидел на семейных обедах, помогал мыть посуду и смешил бы близнецов. Может, если бы жизнь сложилась по-другому, они бы и были счастливы. Но это не её история. Не её человек. Не её путь.       Она закрывает чат и медленно садится на кровать, кутаясь в одеяло, как в броню. Пол ледяной, но спасибо тому, кто придумал пушистый ковёр — только он и спасает от окончательной заморозки.       Близнецы, должно быть, скоро проснутся и будут хозяйничать на кухне, но она их не ждёт. Промучившись пару минут, заставляет себя встать, на ватных ногах добирается до ванной, умывается, чистит зубы и, всё ещё укутанная в одеяло, спускается по лестнице. На кухне пока тихо — слишком тихо.       Заваривает себе чай с имбирём и лимоном — мамино любимое средство от всего, начиная с простуды и заканчивая сердечными болями. Обняв кружку, как самое дорогое существо на свете, она переходит в гостиную, заползает в кресло, закутывается в плед по уши и включает какую-то передачу про айдолов.       Сидит, смотрит, а потом не замечает, как засыпает. А в доме, между тем, начинается хаос. Один из близнецов орёт, что у него украли новые носки, второй уже что-то жарит, а мать с отцом спорят из-за чего-то.       А Шиён спит, убаюканная шумом родного дома, запахом чая и лёгкой простудой.       Все ходят на цыпочках, будто в музее, где главный экспонат — это спящая Шиён. Даже близнецы, обычно несущиеся по утрам, как два урагана, переглядываются и общаются шепотом. Юбин подходит к креслу, где она спит, аккуратно наклоняется и легонько касается её лба. Убедившись, что температура нормальная, вздыхает с облегчением и уходит обратно в свою комнату, шепча по пути:       — Надеюсь, ты проснёшься человеком…       Шиён спит до девяти утра — почти подвиг для её семьи. Но всё разрушается, как только Джиа вбегает в дом с младшими членами семейства, а особенно — Туёном, который уже вовсю топает пухлыми ножками, уверенно гремя памперсом.       Он подходит и без капли сомнений стягивает с неё одеяло, после чего падает на попу прямо у кресла, надув губу.       Шиён открывает глаза, моргает, оглядывается и, поняв, что её вытащили из единственного момента покоя за неделю, всё же тянется к малышу. Он уже начинает всхлипывать, но как только она берёт его на руки, чуть успокаивается. Она хочет чмокнуть его в макушку, но резко вспоминает утреннюю простуду и, выругавшись про себя, встаёт, кутая его в одеяло, и несёт к Джиа.       — Где мама с папой? — спрашивает она, положив Туёна в детское кресло у стола. Он тут же тянется к ложке и лепечет что-то своё, важное.       — За продуктами поехали, — отзывается Джиа, заглянув в холодильник с таким выражением лица, будто там лежит только одна грусть и соевый соус. — Явно не вовремя ты заболела, у них сегодня был план на «идеальное утро без детей».       — Они ругались утром, — хмуро замечает Шиён, потирая висок.       — О, ты услышала? Ну… слегка. Отец снова хотел сам починить что-то, но мама сказала, что он это делает, как серийный убийца, — пожимает плечами Джиа, включая плиту. — Мама мне успела пожаловаться, — хмыкает она. — А ты чего бледная, заболела?       — Похоже на то, — хрипло отвечает Шиён и демонстративно шмыгает носом, звуча так, будто в ней поселился старенький пылесос.       — Тогда я не задержусь у вас, — тут же реагирует Джиа, начиная искать кашу для сына. — У меня двое детей.       — Почему ты так рано припёрлась вообще? — ворчит Шиён, заваривая себе новую кружку чая, уже с мёдом и автоматическим ощущением, что ей лет восемьдесят.       — Хотела успеть на завтрак близнецов, поболтать, попить кофе, почувствовать себя дочерью в доме. А тут ты — больная, а мама с папой развели драму. Не утро, а мыльная опера, — фыркает Джиа.       Шиён хмыкает, прикрывая рот, чтобы не чихнуть прямо в чай.       — Добро пожаловать домой, — бурчит она и натягивает капюшон от худи на глаза. — Хотя ты и так каждый день у нас.       Туён в это время запускает ложку в кашу, промахивается и размазывает её по себе. Шиён слабо улыбается.       После второго глотка чая Шиён чувствует, как немного оттаивает. Не выздоравливает — нет, до этого было ещё как до пляжа в феврале — но хотя бы перестаёт чувствовать себя мокрой тряпкой, брошенной под батарею.       — Слышь, — говорит она, поправляя капюшон, — если я сейчас не пойду и не умоюсь, то начну сливаться с мебелью.       — Ты уже слилась, — фыркает Джиа, каждый раз поправляя Туёна, который громко возмущается, что каша слишком «белая». — Тебя с утра никто не отличал от мебельного пледа.       — Спасибо за поддержку, — бормочет Шиён и, взяв с собой кружку, плетётся наверх.       В ванной прохладно, но светло. Она смотрит на своё отражение и слегка отшатывается — волосы в разные стороны, под глазами тени, губы пересохшие. В общем, лицо «после встречи с грузовиком». Умывается, чистит зубы второй раз — просто чтобы хоть что-то контролировать — и достаёт бальзам для губ, любимый, с запахом ванили. Хоть какой-то комфорт.       Только собирается выйти, как из комнаты раздаётся топот — явно близнецы. Через секунду один из них, Юонг, уже стоит у двери ванной:       — Ши-и-и, у нас есть мёд?! Нам надо для маски! Мы с Юбином решили попробовать, потому что волосы у нас стали как мочалка!       — С чего вдруг маски с утра пораньше? — с удивлением спрашивает она, прикрывая дверь, потому что Юонг не знает, что такое личное пространство.       — Нам скучно! И ты болеешь, так что мы будем тихо экспериментировать над собой, — серьёзно говорит он, как будто рассказывает о научной работе.       — Ты должен лучше знать, где лежит мёд. Я не готовлю, — закатывает она глаза, — в верхней полке над раковиной.       — О, родители вернулись! — радостно говорит он и выходит из её комнаты.       Шиён снова закатывает глаза, но улыбается. Спускаясь обратно, уже ощущает, как тело медленно согревается — то ли от чая, то ли от всего этого семейного хаоса. На кухне Джиа уже собирается уходить, натягивая пальто и переставляя в пустой пакет продукты.       — Наглая воровка! — заявляет Шиён.       — Ну да, — усмехается Джиа, целуя сестру в висок. — Отдыхай. Если почувствуешь себя хуже — скажи маме. А лучше — просто выздоравливай. Ты выглядишь так, будто тебе нужен экзорцист и горячий бульон.       — В такой последовательности? — устало хмыкает Шиён.       — Желательно одновременно.       Сестра уходит, оставив за собой запах духов и мягкий беспорядок.       Шиён достаёт из пакетов овощи, коробки с молоком, фрукты, яйца — всё это привычным движением отправляется по местам: холодильник, ящик, полка. Руки работают автоматически, как будто сама кухня ведёт её. Родители снова уезжают — «на пару минут», которые, как всегда, растянутся на час, а близнецы, завидев, что родители выходят, моментально увязываются следом. Мол, «нам скучно, мы хотим в мир». Что именно они собираются делать в строительном магазине, знают только они сами, но сопротивляться их напору бесполезно.       Дом пустой. Шиён, укутавшись в одеяло и снова устроившись в кресле, пишет Мине короткое сообщение:       «Я болею, не приходите сегодня, вдруг заразно».       И уже собирается отложить телефон, как экран мигает ответом:       «Джихо сказал, сейчас заедем в аптеку. Мы быстро», — и в конце — поцелуйчик.       Шиён криво улыбается. Конечно. Уговорить их остаться дома невозможно.       В доме подозрительно холодно. Шиён вжимается глубже в кресло, поправляет плед, подтягивает его к шее. На улице хоть и погода хорошая, но дом ощутимо стылый. Звонит телефон — «папа».       — Да, пап? — голос слегка хриплый.       — Шиён, ты как себя чувствуешь? — сразу спрашивает он. Голос мягкий, заботливый, и это заставляет её сжаться от нежности.       — Лучше. Немного оклемалась. Вы куда уехали?       — В строительный. Надо кое-что докупить. Слушай, сейчас заедут ребята, рабочие. Впусти их и проведи до котельной. У нас тёплый пол опять шалит — похоже, насос сдох. А ты мёрзнешь, потому что он вообще не греет.       — А-а-а, — тянет Шиён. Всё встаёт на свои места.       Спустя двадцать минут она, зябко поёживаясь, впускает троих рабочих. Один из них улыбается ей слишком широко, другой не молвит ни слова, третий шмыгает мимо с чемоданом инструментов. Проводит их до котельной, показывает, где что, и быстро возвращается в кресло, словно спасаясь от постороннего мира.       А ещё через двадцать минут дверь хлопает — домой возвращаются все. Мама с двумя пакетами в каждой руке, папа с коробкой в зубах, близнецы, спорящие на тему, чей выбор обоев был более стильным. Через пару минут в дом заходят Джихо с Миной.       Шиён даже не пытается встать — просто наблюдает, как её родной дом снова оживает: кто-то ищет зарядку, кто-то наливает себе воду, кто-то хлопает дверью холодильника. Знакомая, родная, как шум моря — их семейная какофония.       «Спишь?»       Телефон мигает, и, увидев имя на экране, она невольно улыбается. Даже не слишком осознанно — просто уголки губ поднимаются сами.       — Опачки, — Мина заметно оживает, подкрадываясь ближе.       — Что? — Шиён быстро выключает экран и чуть натягивает плед повыше, будто это может скрыть всё на свете.       — Глазки-то как загорелись… — шепчет Мина, заглядывая в её лицо с подозрением. — Кто это там тебе пишет? Не девочки же…       — Ничего, — спокойно отвечает Шиён, но сдержанная улыбка её выдаёт с головой.       — Скажи, — продолжает та хитро улыбаться и давить.       — Что ты хочешь знать? — закатывает Шиён глаза.       — Есть кто-то?       Шиён кивает.       — Только, пожалуйста, — смотрит серьёзно, — никому. Ни Джиа, ни Джихо, ни маме.       Мина быстро кивает и улыбается шире.       — Покажи его фото и расскажи о нём всё, — требует она, усаживаясь рядом на подлокотник кресла, как будто это её трон, и подперев щёку рукой. — Я должна знать, кто там тебе глазки зажигает.       — Нифига у тебя запросы, — фыркает Шиён. — Пока между нами ничего нет. Мы просто… дружим. Всё.       — «Просто дружим», — передразнивает та, глядя на неё с таким выражением, будто слышит это сто раз и не верит ни в один звук. — Ну-ну. И всё же — рассказывай. Не хочешь фото — так хоть голос опиши. Высота, тембр, воздействие на твой организм.       — Воздействие?! — Шиён хохочет, и от смеха её тут же скручивает в кашле. — Мина, ты с ума сошла.       — Немного, — пожимает плечами та, — но у меня есть причина — ты скрываешь от меня роман своей жизни. Я имею право.       Шиён мотает головой, но в голосе появляется та мягкость, которая всегда выдаёт человека, который уже увлёкся, даже если отрицает.       — Почти два месяца как общаемся, — говорит она будто нехотя, но на самом деле с лёгким удовольствием. — Сначала всё было непонятно, потом затянулось. Он спокойный. Умный. Мне с ним… легко.       — Ух ты, — поднимает брови Мина, — звучит как начало хорошего сериала. И что, прям никаких поцелуев? Ни одного шального прикосновения?       Шиён только смотрит на неё, молча. Лицо вроде бы спокойное, но глаза…       — Ага, — заключает Мина победно. — Значит, было. Или почти было. Или ты хотела, чтобы было. Или он хотел.       — Мина!       — Ладно-ладно! — та смеётся, поднимает руки, сдаваясь. — Уважаю твоё право на таинственность. Но когда всё вспыхнет — ты мне обязана позвонить первой. Даже если я сплю. Даже если в другом доме. Поняла?       Мина встаёт, хрустнув коленом.       — Пойду скажу Джихо, чтобы он не перегрел чай, как в прошлый раз. Мне потом, помнится, язык обварило так, что я говорить не могла сутки.       — А мы так отдохнули, — шепчет Шиён ей в спину, и Мина, не оборачиваясь, показывает ей средний палец.       Шиён тихо смеётся и, оставшись одна, всё-таки достаёт телефон. Открывает чат с Юнги. Её пальцы замирают над клавиатурой, а потом она пишет:       «Нет. Я давно проснулась».       Через секунду — ответ:       «Что делаешь?»       Ближе к вечеру Джихо и Мина собираются. Он напоследок обнимает Шиён, пожелав скорейшего выздоровления, а Мина, кидая на неё многозначительный взгляд, подмигивает, будто знает что-то, о чём никто не знает.       — Держи меня в курсе, ясно? — шепчет она заговорщически и, не дождавшись ответа, быстро выскакивает за порог.       Близнецы уезжают в спортзал, мама устраивается в гостиной и разговаривает с кем-то по телефону — громко, с хохотом и вставками на корейском. Папа возится в гараже с машиной: там бряцают инструменты, гремит музыка из его магнитолы.       Она устраивается на диване и открывает чат с Дохёном. Взгляд тут же падает на его последнее сообщение:       «Ты права. На этом всё».       Шиён облегчённо выдыхает, хотя в груди всё равно щемит. Она ожидает, что он, как раньше, начнёт писать длинные сообщения — про свои чувства. Но тишина. Видимо, на этот раз он воспринял её поведение всерьёз. Или просто окончательно всё понимает.       Смахнув это ощущение с плеч, она листает экран вверх и только теперь замечает висящее сообщение от Юнги — непрочитанное, забытое среди бытовых хлопот. В тот момент отец как раз заходит и с порога спрашивает:       — Где фильтр новый для воды?       — Он в кладовке, на второй полке справа.       — Не могу найти. Принеси.       Объяснять бесполезно, и Шиён, как всегда, сдаётся, встаёт и идёт — иначе всё равно не отстанет. Теперь она снова одна.       «Прости, замоталась и забыла ответить».       Он сразу появляется в сети.       «Наберёшь?»       «По камере».       Она усмехается, вспоминая его тихое «Хочу поцеловать тебя», сказанное почти шёпотом, но с таким напором, что в ушах звенит потом ещё полдня. Для неё это неожиданно… но не странно. Она ему нравится. Всё логично. Всё естественно. Хотя и чертовски захватывающе.       Шиён поднимается по лестнице, тихо закрывает за собой дверь и щёлкает замок. Подходит к зеркалу, немного поправляет волосы, приглаживает торчащие пряди и осматривает своё лицо — бледная, но живая. Натягивает худи пониже, чтобы не выглядело, будто она специально готовилась к звонку.       Сев на кровать, она ложится животом вниз, прижимая телефон обеими руками. Легко болтает ногами в воздухе и жмёт на иконку видеозвонка. Гудки. Один. Второй. Сердце уже начинает стучать чуть чаще.       Экран загорается.       Юнги. Он в чёрной кепке, из-под которой выбиваются длинные волосы, касающиеся шеи. На лице медицинская маска, а худи — тёплого коричневого цвета. И она уверена, что на нём сейчас те самые Джорданы с коричневой полоской. Ей нравится. Он сидит за рулём, но не смотрит в камеру. Телефон лежит где-то на коленях, а сам он маневрирует, сворачивая с дороги. Видимо, ищет, где припарковаться.       Она разглядывает его, пока он не видит: чёткий изгиб скулы, пальцы на руле, лёгкое движение шеи, когда он оглядывается. Всё до ужаса настоящее.       Наконец он глушит мотор, бряцает чем-то и берёт телефон в руку. Откидывается на спинку сиденья, тяжело выдыхая. Только тогда их взгляды встречаются.       — Привет, — говорит он почти хрипло, изучая её взглядом.       — Привет, — отвечает она, замечая, как его брови мгновенно хмурятся.       — Что с голосом? — спрашивает, всматриваясь. — Ты заболела?       Она кивает, слегка улыбаясь:       — Немного. Но уже лучше.       Он молчит пару секунд, кусает щёку изнутри, отводит взгляд в окно. Потом снова смотрит в камеру.       — Я недалеко от твоего дома.       — В смысле? — Шиён поднимается. — Юнги…       — Если я приеду к тебе… ты выйдешь?       На секунду всё замирает. Только её дыхание — быстрое, почти тихое. Она прикусывает губу, и в голове за секунды проносятся все мысли: родители, соседи, близнецы, мама, папа, да даже собака у соседей, которая вечно лает на чужие машины.       — Я…       — Я ненадолго. Просто хочу тебя увидеть. Пять минут.       Его голос спокойный, но в нём что-то есть. Что-то, от чего у неё по спине мурашки. Не угроза. Не просьба. Просто необходимость.       — Дай мне пять минут, — просит она, а потом сбрасывает трубку.       Шиён заходит в общий чат с девочками, пальцы дрожат так, что она едва может печатать. Сердце колотится будто в горле, а в животе всё сжимается в плотный комок.       «Девочки-и-и-и», — сообщение уходит с автокоррекцией, но плевать.       Юна отвечает почти сразу, как будто сидит начеку:       «Длинноволосый?»       Шиён смотрит на экран, потом резко набирает:       «Он хочет приехать ко мне. Что мне делать?»       Секунда — и в чате появляется Чондже:       «Сфоткайся нам» — как всегда, по делу.       Юна не тормозит:       «Иди. У тебя есть жвачка?»       «Чёрт… Мне правда пойти?» — Шиён мечется между паникой и предвкушением.       «Иди!» — почти в приказном тоне, и сразу следом:       «Он же тебе нравится».       Она резко закрывает чат, как будто боится, что девочки прорвутся сквозь экран и затащат её в машину Юнги за волосы.       Телефон отложен. Она стоит посреди комнаты, пульс будто зашкаливает. Через пару секунд направляется к туалетному столику. Останавливается, смотрит в зеркало. Волосы — хаос. Лицо — бледное. А настроение — как будто идёт на первое свидание в жизни. Хотя по сути… так оно и есть.       «Голова грязная. Блестяще».       Она хватает сухой шампунь, встряхивает и распределяет по корням, потом расчёсывает и быстро придаёт объём. Поднимает лицо ближе к зеркалу, чуть припудривает Т-зону, добавляет румян, чтобы выглядеть хотя бы живой, а не как больной котёнок. Потом берёт блески.       «Клубника или арбуз? Реально сейчас этим занимаюсь?!»       Закатывает глаза, делает выбор в пользу клубники, красит губы и швыряет блеск обратно в ящик, чуть не попав в расчёску.       Сердце колотится всё сильнее. Она открывает сообщения и, сжав губы от волнения, набирает:       «Жду тебя».       Ответ не заставляет себя долго ждать:       «Буду через минут семь-восемь».       Семь-восемь минут. Она смотрит на себя в зеркало, поправляет ворот худи, пытается вдохнуть глубже — не помогает. Кажется, бабочки внутри уже дерутся.       Она оценивает обстановку: отец в гараже — если не выйдет, не заметит; мама смеётся в трубку — с головой в разговоре, не обратит внимания; близнецы? Пока не вернулись. Судя по времени, есть окно.       Но вот что сказать, если вдруг кто-то всё же увидит? «Я в магазин» — слишком слабый план. Отец влепит ключи от машины и скажет ехать на ней. Или потребует вызвать такси, потому что она же болеет. Нужен план Б. Его нет.       Она снова чихает, шмыгает носом.       «Вот было бы шикарно — заразить его после первого поцелуя». Сама смеётся сквозь панику, не понимая, откуда вообще мысли про поцелуй.       Она делает пару кругов по комнате. Смотрит в окно. Смотрит на телефон. Пишет в заметках фразу «Скажи, что ты выносила мусор» и удаляет. Бред.       Тут приходит сообщение:       «Я приехал. Стою за углом».       Девушка замирает. Потом резко вдыхает. Подходит к окну. Тёмная машина. Тонировка. Фары выключены. Стоит там, где никто из их семьи не обратит внимания.       Шиён вдыхает глубже, накидывает куртку поверх худи, вытаскивает из ящика маленький флакон спрея, пшикает на запястья и шею, сжимает губы, проверяет карманы на наличие платков — и выходит из комнаты. Шаг за шагом вниз по лестнице. Мама что-то громко говорит по телефону и не замечает, как дочка выходит. Гараж — закрыт. Тишина.       Она выходит на улицу. Воздух холодный, всё тело тут же покрывается мурашками. Она идёт быстро, не оглядываясь. Сердце гудит где-то в ушах. Адреналин зашкаливает.       Мужчина сидит в машине, за рулём. Смотрит прямо на неё. Машина даже не заведена. Он просто ждёт. Она подходит и тянет ручку. Садится на переднее пассажирское сиденье. Дверь мягко хлопает за спиной.       Тепло. Машина будто укутывает её с головой: обогреватель работает на полную, стекла немного запотелые. Она устраивается, поворачивается к нему и чуть улыбается, не зная, что сказать. Сердце колотится.       Юнги молча смотрит на неё. Его взгляд цепкий, внимательный, будто изучает каждую черту. Он всё еще чёрной кепке, но без маски.       — Как ты? — наконец спрашивает он. — Температура была?       Она мотает головой, стараясь улыбнуться увереннее:       — Всё в порядке. Уже лучше.       Он кивает, не сводя с неё глаз, и тянется к кнопке — гасит свет в салоне. Теперь их лица освещены только мягким светом уличного фонаря, который проскальзывает через лобовое стекло, отражаясь в его глазах.       — Спасибо, что вышла, — говорит он немного тише, — я правда очень хотел тебя увидеть.       — А как ты узнал, где я живу? — спрашивает она, пряча смущение в вопрос.       — Джин однажды просил подвезти его… у него тогда машина сломалась, — он слегка улыбается.       Девушка кивает, слегка поджав губы. Всё ещё волнуется. Она даже чувствует, как подрагивают пальцы.       — Ты волнуешься? Или тебе холодно? — спрашивает он, заметив её руки.       — Всё нормально, — отвечает она быстро, чуть натянуто.       Но внутри… внутри ни черта не нормально. Её будто током бьёт от одного его взгляда. И если бы она могла, она бы перемотала минут на пять назад и пошла гуглить «что делать, если понравившийся тебе парень смотрит так, будто хочет поцеловать тебя прямо сейчас».       — Как у вас дома? — меняет тему он. — Джин как? Давно с ним не говорил. Он последний раз позвонил и сказал, что если я тебя обижу, то он мне что-то сломает. И после этого пропал.       Она улыбается, чуть качая головой:       — Он дома. Но к нам приходит редко. Сложно ему сейчас.       — Придурок, — шепчет Юнги, — губит себя.       — Он старается выкарабкаться. Бросил. Но теперь откаты.       — Надеюсь, у него хватит сил.       Мужчина на секунду замирает, потом, чуть приоткрыв окно, достаёт из подлокотника пачку сигарет и зажигалку. Закуривает, отводит лицо в сторону, делая затяжку. Его движения медленные, выверенные, почти гипнотизирующие. Он закрывает глаза и опрокидывает голову назад, выпуская дым медленно и тихо. В полумраке выглядит особенно остро — скулы, линия шеи, силуэт под мягким светом фонаря.       Шиён ловит себя на том, что смотрит. Не отрываясь. Она не может иначе. Горячая волна снова накрывает её. Она даже не замечает, как прикусывает губу, пока он не поворачивает к ней голову.       — Ты пялишься, — шепчет он с лёгкой усмешкой. — Или… тебе стало жарко?       Она краснеет, отворачивается, пряча лицо за волосами, но Юнги не отводит глаз. Смотрит. Словно пишет по памяти её портрет.       — Ты такая красивая, — говорит он почти шёпотом, — даже вот так. Больная, в худи, с припудренным носом. Всё равно.       Она сглатывает и медленно поворачивается к нему. В глазах у него тепло. Никакого давления, никакой дерзости. Только честность.       — Спасибо… — шепчет она.       И всё. Снова тишина. Но уже другая — наполненная, вязкая, электрическая.       Он докуривает, выбрасывает окурок через маленькую щель. Снимает кепку и дёргает головой, поправляя волосы. Закрывает окно и поворачивается к ней.       — Пересядь назад, там удобней.       Шиён замирает.       — Ты хочешь, чтобы я… — не может договорить.       — Просто посидим. Без глупостей.       Тон у него спокойный, уверенный, без намёков. Не давит, просто предлагает. Но у Шиён сердце моментально начинает биться чаще. Она смотрит на него, чуть нахмурившись, не зная, как реагировать. Внутри всё спорит. Головой она понимает, что ничего страшного, просто посидят, поговорят. Но тело уже дрожит от одного лишь предложения.       — Там правда теплее, — добавляет он, заметив её колебание. — Если тебе некомфортно, можем остаться здесь.       Он говорит это тихо, сдержанно, не торопит. И в этом что-то обезоруживающее. Потому что он не играет. Не давит. Просто ждёт, что она сама решит.       Шиён вздыхает. Она знает, что если не пойдёт, потом будет жалеть. Она ему доверяет, черт. Даже если до конца ещё не понимает, кто он для неё. И что вообще из этого выйдет.       — Хорошо, — почти шепчет она. — Только… не смотри так на меня.       Юнги усмехается уголком губ, выключает зажигание и открывает свою дверь. Через секунду она слышит, как открывается и задняя. Он уже устраивается на заднем сиденье и мягко хлопает по месту рядом:       — Иди сюда.       Шиён выходит из машины, оглядывается на дом, сердце колотится в горле. Быстро садится внутрь, закрывая за собой дверь. В салоне тихо, темно, уютно. Обогрев дует слабым тёплым воздухом, пахнет сигаретами, кожей, его одеколоном и чем-то домашним, безопасным. Как будто не машина, а убежище.       Она садится чуть поодаль, скрестив ноги, руки держит на коленях, стараясь не выдать, как волнуется.       — Расслабься, — тихо говорит он. — Я не кусаюсь. Ну, только если не попросишь.       Она закатывает глаза и хмыкает, но уголки губ всё равно предательски дёргаются вверх.       — Ужасный ты человек, — шепчет она.       — Возможно, — отвечает он, уже ближе, — но тебе ведь это нравится?       Она ничего не говорит. Просто смотрит в окно, чтобы не выдать, как сильно да — нравится. Слишком сильно.       Он откидывается назад, кладёт руку на спинку сиденья, не прикасаясь к ней, но этого движения хватает, чтобы она чувствовала его рядом — плечом, телом, дыханием.       — Я думал о тебе весь день, — спокойно говорит он, будто просто делится фактом. — Даже когда был на студии. Даже когда говорил с Хоби. В голове ты, постоянно.       Она опускает взгляд, будто слова его обжигают.       — На студии? — не понимает она.       Он кивает.       — Чем ты занимаешься? — искренне интересуется Шиён.       — Музыкой. Я продюсер.       Шиён открывает рот в удивлении.       — Для кого ты пишешь?       — Айю. Раньше работал с Холзи, сейчас работаю над альбомом Ким Тэхёна.       — Ким Тэхён? Айю? Серьёзно?! — она не скрывает удивления и тут же начинает смеяться.       Она и представить не могла, что он настолько увлечён музыкой.       — Ты вообще не похож на такого человека, — произносит она с искренним удивлением, чуть склоняя голову набок. Затем выставляет руку вперёд и машет ею, поспешно добавляя. — Ох, нет, я в хорошем смысле! Я к тому, что ты выглядишь очень простым, спокойным. Даже немного… отстранённым от всего этого.       Он улыбается, а потом смеётся — низко, приятно. Она смеётся вместе с ним, а Юнги в этот момент не может отвести от неё глаз. В ней что-то чарующее: лёгкость в голосе, естественность в мимике, её скованность, что испаряется, и честность, в которых нет ни капли позёрства.       — А ты? Чем ты занимаешься? — спрашивает он заинтересованно, слегка наклонившись к ней.       — Ты ведь работала где-то, да?       Она кивает, выпрямляя спину. В её глазах вдруг появляется искра, отчётливый огонёк вдохновения. Он тут же это замечает.       — Да. Я учусь на криминалиста. Это моя мечта… с самого детства. Знаешь? — голос её становится мягче, почти задумчивым. — Меня всегда тянуло к чему-то… тёмному. Когда девочки смотрели «Золушку» или «Русалочку», я залипала на детективы, убийства, загадки, судебные процессы… — она смеётся, искренне, с лёгким смущением. — Звучит так, будто я пытаюсь казаться не такой, как все.       — Ты и правда не такая, как все, — тихо говорит он.       Юнги будто забывает дышать. В ту секунду, когда она произносит «мечта с детства», когда в её глазах загорается этот фанатичный свет, он понимает: теперь точно попал. Без остатка. Он смотрит на неё так, будто весь остальной мир перестаёт существовать. Она невероятна. Она не только красива — она настоящая. Настоящая до дрожи.       — Так вот, я совсем скоро выпускаюсь, и мне уже надо готовиться, но… — она закатывает глаза и вздыхает. — Я всё никак не могу выйти из режима отдыха.       Она кивает в сторону окна, за которым виднеется круглосуточное кафе на углу улицы.       — Вот там я и работала официанткой. Потому что… боялась своей будущей работы, представляешь? — она снова поворачивается к нему, разводит руками, будто извиняясь за свою слабость.       — Почему? — его голос становится мягче.       — Потому что это серьёзно. Слишком серьёзно. Я уже проходила практику, стажировку, я знаю, что это такое. Там нет места ошибкам. А я… не знаю.       Он смотрит на неё внимательно. С грустью и восхищением. Как будто видит не просто красивую девушку перед собой, а целый мир со своими тенями, страхами и светом.       — Ты должна пойти, — спокойно говорит он, — у тебя всё получится.       — Ты так думаешь? — опускает голову. Смотрит себе на пальцы и перебирает кольца.       — Я не просто думаю. Я это вижу. Ты такая… — он делает паузу, подбирая слово. — Настоящая. Страстная. Когда говоришь, глаза горят. И да, ты можешь бояться, но это нормально. Только иди, ладно? Даже если страшно. Особенно если страшно.       Она замолкает. Их взгляды пересекаются. И в этот момент Юнги чувствует, что ему конец. Он по уши, до безумия, до дрожи в ней. Он хочет запоминать каждое её слово, каждую эмоцию, каждый поворот головы. Ему хочется быть рядом, слышать её голос, видеть, как она загорается.       — Спасибо, — улыбается ему.       Он сжимает челюсть — не от злости, а от избытка чувств. Изнутри всё кипит. Он смотрит долго, не мигая, пытаясь уловить каждую её эмоцию, каждое колебание дыхания, малейшее дрожание ресниц. Словно хочет сохранить её в памяти — вот такую: живую, нервную, прекрасную.       Она чувствует этот взгляд кожей. Становится невыносимо. Не выдерживает — отводит глаза, вдыхает, смотрит вперёд, пытаясь вернуть контроль.       Юнги поднимает руку медленно, будто боится разрушить магию между ними. Осторожно тянется к её волосам и заводит одну прядь за ухо. Он просто хочет видеть её лицо. Полностью. Без защиты.       По телу Шиён пробегает холодная волна — как будто ветер проносится по позвоночнику. Мурашки на коже, дыхание срывается. Она часто моргает, не поворачивая головы, будто борется с собой. Второй рукой сама убирает ещё прядь, почти автоматически, и слабо улыбается, больше для приличия — не глядя на него.       — Ты сводишь меня с ума, — выдыхает он, голос будто срывается. Он не двигается ближе. И не прикрывает одержимости. — И мне это нравится.       Она чувствует, как внутри всё сжимается. Кажется, он может услышать биение её сердца. Оно гремит, как барабан.       — Шиён, — он зовёт её по имени. Шёпотом. — Посмотри на меня.       Медленно, почти с опаской, она поворачивает голову. Их глаза встречаются.       Юнги застывает. Несколько секунд не двигается. Он будто сверяет, можно ли… позволяет ли она ему быть ближе. Доверяет ли.       Затем подаётся вперёд. Его рука осторожно касается её щеки. Подушечки пальцев едва касаются кожи — но этого прикосновения достаточно, чтобы она дрогнула. Он смотрит ей прямо в глаза, читая их, будто всматривается в книгу, где каждое слово о нём.       — Если ты позволишь мне… — его голос почти не слышен.       Она закрывает глаза, не произносит ни слова. Щекой мягко прижимается к его руке.       Он большим пальцем проводит по её коже — медленно, нежно, с вниманием, как будто это священное прикосновение. У неё перехватывает дыхание.       Юнги склоняется ближе. Его лоб касается её. Он закрывает глаза, и всё вокруг исчезает. Нет ни города, ни звуков, ни будущего, ни прошлого. Только она. Только это дыхание. Только этот момент.       — Разреши мне… — шепчет он почти в её губы, не решаясь на большее.       Шиён едва заметно кивает.       Юнги замирает, чувствуя, как её дыхание касается его кожи. Он не торопится. Не рвётся к поцелую, не делает резких движений. Он просто остаётся в этом моменте, где мир замедлился, и всё, что имеет значение — это она.       Он снова проводит пальцами по её щеке, чуть сильнее, позволяя себе ощутить тепло её кожи, мягкость. И только тогда, когда она не отстраняется, когда остаётся близко, он медленно наклоняется.       Поцелуй неспешный, почти призрачный. Его губы едва касаются её. Как будто он всё ещё сомневается, можно ли. Он ждёт её ответа не словами — телом, дыханием, движением.       Шиён дрожит, но не от страха. Это то самое напряжение, которое копилось в них неделями. Те взгляды. Те переписки. Те звонки и встречи в кругу людей. И теперь — всё это сливается в одном касании.       Она отвечает. Неуверенно, но искренне. Осторожно тянется ближе, позволяя ему углубить поцелуй. Ненадолго — лишь на несколько секунд, прежде чем отстраняется, затаив дыхание.       Он смотрит на неё с таким выражением, будто мир заново складывается вокруг них.       — Прости, — шепчет он, — я не хотел торопить.       — Ты не торопишь, — так же тихо отвечает она, глядя ему в глаза. — Просто… я впервые так.       — Я знаю.       У Юнги сейчас сердце просто разорвётся к чёрту. Словно всё внутри смещается, меняется местами — лёгкие сдавливает, желудок крутит, а сердце… оно не бьётся, оно долбит. С каждым ударом сильнее. Жёстче. Без пощады.       Он сжимает свободную руку в кулак так, что хрустят пальцы. Настолько сильно, что ногти впиваются в ладонь. Только бы не сорваться. Только бы не сжать её лицо сильнее. Только бы не сделать шаг, после которого всё уже нельзя будет вернуть назад. А второй рукой он всё ещё держит её — невероятно бережно. Будто она стеклянная. Будто он боится, что она исчезнет, если он зажмёт чуть крепче.       Дышать тяжело. Грудная клетка не слушается, дыхание сбивается, и всё, что он может — смотреть на неё и бороться с желанием. И с жаждой.       Он так сильно нуждается в ней… Не сейчас — всегда.       Он думал, что самые сильные чувства прожил в школе. При первой влюблённости. При первом сексе. Тогда тоже колотило, было волнительно, даже казалось — вот оно, настоящее. Но нет.       Это — не просто сильнее. Это глубже. Жёстче. Острее. Это ощущение, что он целую жизнь жил вслепую. А сейчас наконец видит.       — Чёрт… — вырывается сквозь стиснутые зубы. Он почти не осознаёт, что говорит это вслух.       Он проводит пальцем по её скуле, затем к виску. Опускается ниже — к шее. Там, где пульс бьётся особенно быстро. Там, где он чувствует её.       — Я не справлюсь… если ты уйдёшь, — наконец выдыхает, и в голосе ломается что-то. Вся его броня трещит по швам. — Я даже не понял, когда это случилось, но ты… ты уже внутри меня. Под кожей. Глубоко.       Он склоняется ближе. Его губы почти касаются её щеки. Воздух между ними горячий, как пламя. Он чувствует, как она дышит. Как напряжена. И как не отстраняется.       А Шиён горит. Внутри — пожар. Температура явно выше сорока, но она не думает о лихорадке. Ни о вирусе, ни о том, что может заразить его. Это не имеет значения. Она не может оторваться. Ни физически, ни ментально. Он — её эпицентр. И она только ближе.       Да, у неё были поцелуи. Но ни один — ни один — не заставлял её терять почву под ногами. Ни один не вонзался под кожу так, как это сделал Юнги. И ведь их поцелуй длился меньше минуты. Меньше минуты — а она до сих пор чувствует его губы. И не может насытиться.       Сейчас она сама подаётся вперёд. Сама. Осознанно. Плечо касается его груди. Лицо — почти его лица. Она поворачивает голову и ловит его взгляд. Вцепляется в него глазами, как в спасение.       А он… он проклинает себя. Лучше бы не смотрел. Лучше бы отвернулся, сжал зубы и молчал. Но он смотрит. И видит, что зрачки у неё расширены. Взгляд мутный, тяжёлый, наполненный голодом. Прямым, телесным, без прикрас.       И это его убивает.       Он не уверен, дышит ли она. Не уверен, дышит ли сам. Он не может думать. Только ощущать.       Юнги смотрит на неё — не отрываясь, не моргая, словно пытается запомнить каждую черту её лица, каждое мельчайшее движение. Пальцы на её щеке дрожат едва уловимо, и сам он затаивает дыхание, будто боится спугнуть этот хрупкий, почти нереальный момент.       Шиён всё ещё чувствует, как горит её кожа в том месте, где он прикасался. Внутри всё сжимается, но не от страха — от нетерпения, желания, от нарастающей нежности, которую она не успевает осознать, а он — уже принял.       Юнги двигается чуть ближе. Второй рукой осторожно касается её талии, обнимая, но не притягивая — он просто хочет быть ближе, чувствовать её. Его губы касаются её снова — чуть увереннее. На этот раз поцелуй не отступает, не просит разрешения — он принимает, будто ей не нужно и говорить «да».       Её пальцы сжимаются в его худи, когда он углубляет поцелуй, мягко, не спеша. Всё вокруг будто исчезает: фонарь за окном, машина, дом. Даже её беспокойство — всё растворяется в этом моменте. Только тепло. Только вкус. Только звук дыхания, смешанного с их поцелуем.       Шиён впервые позволяет себе быть такой откровенной, такой открытой. Она отвечает, почти тая под его руками. Юнги чувствует, как дрожат её губы, как она тяжело дышит, и это сводит его с ума. Он прижимается ближе, но не давит — он просто рядом, просто с ней, потому что не может иначе.       Когда он отстраняется, лоб всё ещё упирается в её лоб, он тяжело дышит, но улыбается.       — Тебе хорошо? — шепчет он, глядя в её полуприкрытые глаза.       Шиён кивает, всё ещё не в силах сказать хоть слово. Она впервые чувствует себя настолько желанной, настолько понятой, будто он чувствует каждую её эмоцию.       Он касается её губ снова, легко, как дразня.       — Я погибаю, — говорит он, — и ничего с этим не могу поделать.       Он снова наклоняется. Через секунду рука скользит к затылку, зарывается в мягкие тёплые волосы, и он чуть поворачивает её голову, углубляя поцелуй. Становится алчным. Проходит языком по её губам, медленно, сдержанно, будто смакует этот момент, а потом проникает внутрь — и всё рушится.       Вкус её сносит крышу. Его язык исследует каждый уголок, жадно, сдержанно, но уверенно — как человек, который слишком долго этого хотел. Как будто внутри него всё время сидел хищник, запертый за решеткой, и теперь он срывается с цепи. Рука на затылке сжимается бессознательно, рвёт её волосы, и когда Шиён мычит ему прямо в рот, у него на миг отключается мозг. Он резко открывает глаза, взгляд пустой от вспышки желания, а потом повторяет жест — с той же силой — просто чтобы снова услышать этот звук. Её мычание. Он умирает от него.       Когда она издаёт второй, такой же тихий, но полный отклика звук, его глаза закатываются. Не в переносном смысле. По-настоящему. Настолько сильно она влияет на него.       Он понимает — если не оторвётся сейчас, то не сможет контролировать себя. Не здесь. Не с ней. Не в машине. Поэтому медленно, с видимым усилием, разрывает поцелуй. Тяжело дышит. Смотрит на неё — её глаза полуприкрыты, дыхание прерывистое, а щёки горят даже в темноте салона. Он не убирает руку. Не может. Она будто якорь, удерживающий его в этом моменте.       И вдруг она тянется к нему снова. Сама. Его брови едва заметно хмурятся, он прикрывает глаза, сдерживая внутренний порыв. Он не может отклониться — сделает ей больно, оттолкнёт. А она… она сейчас уязвима. Она открывается. И он видит это. Чувствует. Она доверяет. А он… он не может отказать, как бы тяжело ему сейчас ни было. Придётся потом, как последний жалкий мудак, дрочить в машине с её именем на губах. Позорно кончить себе в ладонь, вспоминая, как она мычит. А потом — презирать себя. Проклинать. За то, что не сдержался. За то, что позволил себе слишком много.       Как, чёрт возьми, она это делает? Такая маленькая. Такая юная. Такая его запретная фантазия. Как она смогла довести его до состояния, когда тридцатитрёхлетний взрослый мужик сидит в машине и почти стонет от одного поцелуя?       Он не знает. И ему плевать.       В этот момент вибрирует её телефон. Она медленно отстраняется, но не уходит. Шепчет что-то ему в губы, но он не слышит. Только чувствует. Слова остаются на его коже, но смысла нет. Он хочет потянуться за ней, вжаться снова, утонуть в ней — но слышит тихое: «Подожди». Она слегка поворачивает голову, всё ещё почти касаясь его, и смотрит вниз, на экран.       Он следит за ней, не отводит взгляда. Перебирает её волосы на затылке, медленно, будто это даёт ему контроль. Она не против. Не отстраняется. Не уходит. Это сводит с ума.       Он смотрит на свои пальцы, на то, как её волосы ложатся между ними, как идеально выглядят. Как красиво будут намотаны на кулак, когда он наконец её возьмёт.       — Всё в порядке? — тихо спрашивает он, почти шёпотом.       — Да. Девочки пишут, — она улыбается, и в этот момент у него сжимается грудная клетка, — мне уже пора, наверное.       Он просто кивает. Всё внутри сжимается. Отвращение к себе, желание, тяжёлое принятие.       — Я купил тебе лекарства, — говорит тихо, продолжая сидеть близко, пальцы всё ещё в её волосах.       — Не нужно было…       — Нужно.       — Думаю, ты можешь их оставить себе после этого… — смущается, отворачивается.       — Нет, — жёстко, коротко, без намёка на улыбку.       Она не спорит. Смотрит на него. Он видит в её глазах понимание. И нежность. От этого только хуже.       — Я пойду, — шепчет.       Он снова молча кивает. Она сама отстраняется. Открывает дверь. Выходит. Холодный воздух врывается внутрь. Её больше нет рядом, и он ощущает это физически.       Через секунду он выходит тоже. Обходит машину, открывает переднюю дверь, лезет в бардачок, достаёт маленький синий пакет. Протягивает ей.       — Как вернёшься домой — напиши мне.       Она кивает.       — Пока, — улыбается и проходит мимо.       Он засовывает руки в карманы, смотрит ей вслед. Глубоко вздыхает. Беззвучно, но с болью. Она оглядывается, машет рукой, потом ускоряет шаг и исчезает за поворотом. Он остаётся один, с дрожащими пальцами и её запахом на губах.       Садится в машину и резко захлопывает за собой дверь. Всё ещё чувствует её вкус на губах. Откидывается на спинку сиденья, тяжело выдыхает и замирает, глядя в темноту через лобовое стекло. Несколько секунд не двигается. Только потом проводит ладонью по лицу, с усилием стирая остатки напряжения, будто это вообще возможно. Затем запрокидывает голову назад и закрывает глаза.       Он горит. Его трясёт. Всё внутри пульсирует от желания и злости на самого себя. Больно. Физически. Морально.       Потому что он, взрослый мужик, не знает, что делать. Он должен быть тем, кто контролирует. Тем, кто держит ситуацию в руках. Но она… она разбила весь его хрупкий баланс в щепки одним поцелуем. Одним взглядом.       Он ругается себе под нос, коротко, злобно. Запускает двигатель — глухой звук мотора почти перекрывает бешеный стук сердца, но не помогает. Он не двигается с места. Только смотрит на её тёмные окна.       Ждёт. Пока включится свет. Пока она напишет, что дошла. Он не может уехать, не убедившись, что она в порядке.       И только когда телефон тихо вибрирует с её сообщением, он наконец нажимает на педаль. И уезжает. Медленно. Будто каждый метр дороги назад вырывает из него кусок.

* * *

      Февраль.       Шиён возвращается в учёбу с головой. Финальный рывок перед дипломом. Полная концентрация — лекции, конспекты, бессонные ночи. Близнецы тоже углубляются в подготовку. Выпуск, поступление, экзамены. У каждого своё давление, но дом всё равно остаётся тем же — шумным, полным голосов, смеха, запахов еды и беготни.       Джин возвращается. Держит всё под контролем. Хотя и выглядит уставшим, но в глазах — благодарность. Особенно когда смотрит на Джиа. Он будто не верит, что заслужил такую женщину.       Подготовка к дню рождения Минхо идёт полным ходом. Весь дом живёт этим — обсуждения, списки, звонки. Шиён, близнецы, Мина и Джихо катаются по всему городу в поисках нарядов. Магазины, примерки, пакеты — всё в лучших традициях их семейной подготовки. Джиа и Джин избавили себя от этой головной боли — выбрали всё заранее, потому что сейчас полностью сосредоточены на ресторане.       Ресторан — не просто место. Это ресторан. Большой, светлый, идеально подходящий для их большого семейного праздника. Джин специально привозит туда Шиён и её маму — чтобы получить одобрение. И оно получено.       Даже родственники со стороны мамы решают приехать. Чудо. Они почти никогда не появлялись, но первый внук, как выражается отец Джиа, — особый случай. Он же и оплачивает всем номера в отелях.       Декорации — на Шиён. Джиа доверяет её вкусу безоговорочно.       Шиён подходит к делу, как к проекту: нанимает лучшего декоратора, выбирает стиль — чистый, небесно-воздушный. Белый и голубой. Современно, дорого, со вкусом. Отдельная детская зона с аниматорами, мыльными пушками, огромным голубым медведем и центром всего — четырёхъярусным тортом на стеклянной подставке, украшенным сладкой ватой и маленькими белыми мишками.       Всё готово. Всё идеально. Весь дом в предвкушении.       Перед выходом Шиён стоит у зеркала и что-то внутри мешает ей признать образ завершённым. Только после нескольких минут взгляда в отражение понимает — кулон с её именем сюда не вписывается. Снимает. Надевает тонкую цепочку от Джихо. Точка.       Белый корсет подчёркивает её фигуру, которую она выстрадала в зале. Длинная чёрная юбка-русалка обтягивает бёдра, подчёркивая каждый изгиб. Грудь кажется слишком заметной, и она почти жалеет, что купила корсет, но Мина настояла — и теперь Шиён понимает, что не зря.       Волосы — мягкие локоны, свободно ложащиеся на плечи и спину. Маленькая белая сумочка. И аромат — сладкий, тёплый, тянущийся за ней шлейфом, смешивающийся с другими парфюмами в доме и создающий ту самую праздничную атмосферу.       Отец уже час как готов, раздражённо проверяет часы, сидя в гостиной. Потом появляются близнецы — будто сошли с обложки. Белые рубашки от Tom Ford, идеально выглаженные брюки, уложенные волосы. Только Юбин — бунтарь — вместо туфель нацепляет новые Cactus Jack. И Шиён понимает — черт возьми, да, он прав.       Мама в длинном красном платье, корсетном, как у Шиён, но более сдержанном. Простое, но на ней — это не имеет значения. Её волосы — блонд, мягкие волны, шикарный объём. Настоящая женщина. Настоящая мать.       Когда отец поднимает взгляд и видит её, замер. Открывает рот. Улыбается. Так, как не улыбается давно. Дети переглядываются и тут же начинают его подкалывать, но он лишь хмыкает, встаёт, поправляет костюм и говорит:       — Все готовы?       После дружных кивков он берёт ключи и направляется к выходу. За ним — вся семья.       Шиён накидывает короткую белую шубу, приподнимает юбку рукой, чтобы не испачкать, открыв изящный вид на белые лодочки на высокой шпильке. Да, она без ума от них. Есть ли обувь, которая украшает женскую ногу лучше? Нет.       Все садятся в машину, и как только двери захлопываются, Шиён мгновенно морщится. Пространство мгновенно заполняется терпким, насыщенным ароматом парфюма близнецов, смешанным с дорогим средством для укладки. Она почти задыхается, но, закатив глаза, сдерживается. Терпит. Красота требует жертв.       — Если хоть одну стрелочку увижу на своей рубашке — будешь по всему ресторану искать утюг, — бурчит Юонг, бросив на сестру грозный взгляд, когда она чуть не задевает его плечом.       — Поддерживаю, — доносится с другой стороны от Юбина.       Шиён лишь закатывает глаза и театрально откидывается на сиденье, сцепив руки на коленях.       — Достали, — бормочет под нос, вынимая из сумочки телефон.       Открывает камеру, быстро проверяет макияж. Светлые тона, сияющая кожа, идеальные стрелки — всё на месте. Затем она поворачивает телефон, отводит немного руку назад и, улыбнувшись, наводит камеру на себя и близнецов.       — Эй, сюда, — командует она.       Близнецы в секунду поворачиваются, автоматически принимая эффектные позы, и оба с лёгкой полуулыбкой смотрят в камеру. Она делает снимок.       — Я чертовски горяч, — самодовольно тянет Юбин, глядя в экран. — А вот ты почему-то не очень, — поднимает бровь, смотря на брата.       — Мы, вообще-то, одинаковые, — безэмоционально бросает Юонг.       Шиён смеётся. Они как два актёра в своём бесконечном шоу.       — Мам, ты говорила с Джиа? — спрашивает она, открывая мессенджер. На экране несколько непрочитанных сообщений от сестры и одно от Джина.       — Да, перед тем как выйти. Они уже там.       — А Джихо?       — Тоже.       Шиён бросает взгляд направо, потом налево, проверяя, не смотрят ли близнецы в её экран. Когда убеждается, что никто не подглядывает, наклоняется вперёд и открывает чат с Юнги. Одно непрочитанное сообщение, отправленное тридцать три минуты назад.       «Малыш, вы во сколько?»       Внутри всё переворачивается от его «малыш». Она улыбается. Шиён быстро печатает:       «Едем. Ты там?»       Ответ приходит почти мгновенно:       «Ещё нет, мы с парнями немного позже будем».       Пауза на пару секунд, и следующее:       «Очень хочу увидеть тебя».       Её губы сами собой расползаются в улыбке. Она набирает в ответ улыбающийся смайлик, отправляет и тут же блокирует экран. Не хватало ещё, чтобы кто-то заглянул.

* * *

      Чондже и Юна, запыхавшись, заходят в ресторан. Они немного опоздали, потому что за подарком для Минхо пришлось ехать на другой конец Сеула. Но, увидев глаза Джиа, полные эмоций, они понимают — это того более чем достойно.       Шиён знает, что девочки скинулись на огромную машинку — настоящий электромобиль — несмотря на её неоднократные просьбы не тратить столько денег. Но, как обычно, её никто не слушает.       — Вы такие дуры, — улыбается она, качая головой. Чондже и Юна опускаются на свободные места рядом. — Я же просила вас не тратиться так.       — Всё нормально, — отвечает Чондже, потянувшись за кувшином с водой.       — Боже, я думала, ты к виски тянешься, — театрально охает Юна, прижав руку к груди.       — Скоро потянусь, — подмигивает та в ответ.       К ним подходит мама Шиён, сияющая и элегантная. Через секунду появляется и Мина с Туёном на руках. Малыш уже тянется к Юне, как будто чувствует её энергетику.       — Здравствуйте, девочки, — тепло здоровается мать Шиён, — вы такие шикарные. Просто загляденье.       Только сейчас Шиён обращает внимание на образы подруг. Чондже в тёмно-синем костюме с брюками клёш и белым кружевным топом, переливающимся в свете люстр. Волосы аккуратно собраны в высокий хвост, ни одного выбившегося локона.       Юна — в белом коротком платье с чёрной кожанкой. На ногах — массивные берцы. Волосы прямые, с одной стороны заправлены за ухо, украшены блестящей заколкой. Стильно. Выразительно. По-своему дерзко.       — Вы тоже великолепны, — улыбается Чондже.       — Давайте, я вас сфотографирую.       Юна передаёт Туёна Мине, и та отходит в сторону, чтобы не попасть в кадр. Девочки обнимаются, смотрят в камеру, улыбаются. После нескольких кадров притягивают Мину обратно и делают ещё несколько снимков уже вместе.       — Скинь мне потом, — просит Чондже, глядя на получившееся фото.       — Обязательно, — кивает Шиён.       Они рассаживаются, разговор возобновляется.       — Почему ты ещё не беременна? — вдруг спрашивает Юна, смотря на Мину, которая одновременно следит за Минхо и держит на руках младшего.       Джиа занята сервировкой. Помогает официантам, подсказывает. Всё должно быть идеально. Мина усмехается, чуть пожимая плечами:       — Не знаю… Джихо пока не хочет. Детей Джиа он обожает, но своих пока не просит.       — Проткни презерватив, — флегматично предлагает Юна, отпивая из бокала. — В чём проблема?       Все прыскают со смеху. Мина, не удивлённая, только качает головой.       — Ты такая, Юна… — смеётся она. — Я сначала каждый раз в шоке от твоих слов, а потом неделю вспоминаю и угораю.       — Она всегда такая, — кивает Чондже, — но по делу же сказала.       — Вы бы хотя бы не спились до того момента, — подшучивает Мина, глядя, как девочки уже разбавляют текилу с соком.       — Надейся, — отвечает Чондже и протягивает ей готовый напиток. — Мы тоже надеемся.       Шиён улыбается, наблюдая за всеми. Атмосфера вокруг — тёплая, настоящая. Семья, друзья, шум, детский смех, музыка, аромат парфюмов и еды. Всё это перемешивается в идеально собранную картинку. Ей тепло. Ей хорошо.       Но сердце всё равно в ожидании. Он ещё не пришёл.       Вечер продолжается — атмосфера уже давно разогрелась, все смеются, обнимаются, двигаются в ритме музыки и не спешат расходиться. Девочки успели как следует потанцевать, выпить ещё, перекричать музыку и даже познакомиться с несколькими весёлыми незнакомками на танцполе.       На сцене, подключив телефон к аппаратуре, копается Чондже. Она что-то ищет в своём плейлисте, пролистывая треки с выражением лица, будто от её выбора зависит судьба вечера. Она стоит с сосредоточенным видом, слегка покачиваясь в такт воображаемой музыке.       На танцполе — жара, люди двигаются хаотично, но как-то по-своему гармонично. Шиён стоит в самом центре вместе с Миной и Юной. Их уже успела разморить выпивка, щёки горят, волосы слегка растрёпаны от танцев. Джиа стоит напротив, вместе с сёстрами Джина, и, судя по всему, вовлечена в оживлённый разговор, но при этом всё равно косится в сторону сцены, как и большинство гостей, в ожидании следующего трека.       Поднимается Джин. С лёгкой улыбкой он подходит к Чондже. Они перебрасываются короткой фразой — он что-то спрашивает, она пожимает плечами, немного виновато. Джин забирает её телефон, находит нужный трек и уже сам подключает его, пока она возвращается к девочкам.       — Не могла подключить, — объясняет она, закатывая глаза.       Музыка включается — ритм цепкий, качает с первой ноты. Все оживают: тела снова движутся, лица светятся. Девочки начинают прикалываться, высмеивая чьи-то чересчур артистичные движения, повторяя нелепые па и заливисто смеясь.       — Выпьем ещё? — Мина наклоняется к подругам, приподняв бровь и уже наполовину разворачиваясь к выходу из толпы.       — Давай, — одновременно отзываются Юна и Шиён, и, покачиваясь под музыку, они пробираются сквозь людской поток обратно к столу.       У их столика сидят какие-то девушки. Чужие. Совершенно незнакомые.       — И кто это вообще такие? — Юна кривит губы, окидывая их быстрым взглядом.       — Без понятия, — пожимает плечами Шиён. — Наверное, кто-то из Джиновского круга.       Они даже не удосуживаются представиться или заговорить — просто берут бокалы, наливают себе по новой порции и отмахиваются от пристальных взглядов незнакомок. Но стоит Шиён поднять бокал к губам, как её внимание приковывает открывающаяся дверь.       И в тот момент всё вокруг будто замирает.       Входят трое мужчин. И не только она, Юна и Чондже застывают, как вкопанные — кажется, весь зал вдруг стихает. Поворачиваются головы. Воздух становится плотнее.       — Божечки, — выдыхает Юна, будто ей не хватает воздуха.       Впереди — Юнги. Он выглядит так, будто выходит прямиком со страницы модного журнала: светло-бежевые брюки с безупречной стрелкой, в тон — дорогие туфли, белоснежная рубашка, заправленная аккуратно в брюки, с закатанными рукавами. Волосы уложены, но небрежно, будто он просто проводит по ним рукой. Маленькая прядь непослушно спадает на лоб. На одной руке тонкий браслет, на другой — серебристые часы и пара массивных колец.       Шиён в ступоре. Сердце будто забывает, как стучать.       В голове мгновенно всплывает сцена их последнего поцелуя в машине — горячего, рваного, необходимого. Её бёдра подрагивают, она неосознанно сдвигает ноги. С тех пор они не виделись — почти месяц. Только переписки. Даже не звонки. У неё не было сил ни на что: учёба, бессонные ночи. А он не лез, не давил.       Слева от него — Чонгук, весь в чёрном, строгий и замкнутый, словно тень самого Юнги. Справа — Хосок в изумрудно-зелёном костюме, элегантный и стильный, как всегда. Все трое выглядят так, будто им принадлежит весь этот вечер.       Шиён не может оторваться. Забывает, где находится. Кто рядом. Забывает даже, что Джиа в зале — та, кто уже давно подозревала, что кто-то из друзей Джина положил глаз на её младшую сестру. И что ей это очень не нравится.       Джин тут же подходит к парням, широко улыбается, обнимает каждого. С другого конца зала поднимается Джихо — он тоже замечает входящих и теперь здоровается с ними с привычной лёгкой улыбкой.       Юнги будто бы слушает, но взгляд у него бегает. Он ищет её. Его глаза метаются по залу, пока, наконец, не находят её. Он замирает. Его губы приоткрываются, глаза медленно скользят по её телу. И Шиён будто обливают кипятком.       Он смотрит, как она танцует. Как смеётся, запрокидывая голову. Как периодически бросает взгляд в его сторону. Короткий, быстрый. Но достаточно, чтобы с ума свести.       Он впервые видит её в таком наряде. Юбка обтягивает её бёдра, подчёркивая каждую линию и впалый живот. Корсет прижимает её сочную, как он себе сказал, грудь. Её тело — как вызов. Длинные волосы скользят по коже, и Юнги сжимает кулаки.       Он достаёт телефон. Пальцы летят по клавиатуре.       «Ты неземная. Ты выглядишь так, будто только что сошла с небес. Я не могу на тебя смотреть. И не смотреть — тоже не могу».       Её щёки вспыхивают. Взгляд встречается с его взглядом. Всего на секунду. Она улыбается и отворачивается к девочкам. Громко смеётся, будто бы над шуткой Юны — звонко, заразительно, будто счастлива до глубины души. Хотя на самом деле даже не расслышала, что та сказала.       «Ты тоже выглядишь шикарно».       Он читает, закрывает глаза, будто на секунду отгородился от всего мира, а потом блокирует телефон в тот момент, когда Джин пытается заглянуть в него. Делает вид, что увлечён разговором с её братом, снова наливает и поднимает бокал — чтобы отвлечься. Но его мысли не здесь.       Детская зона гудит, как улей. Дети носятся, громко смеются, сбивают мыльные пузыри, которые разлетаются по всему залу. Ведущие-аниматоры уже начинают шоу под громкие фанфары и музыку. Даже взрослые, включая мужчин, постепенно смещаются ближе, чтобы наблюдать.       Юнги стоит прямо напротив неё, по другую сторону импровизированной сцены. Рядом с ним — Джин и Джихо. Но он даже не делает вид, что следит за шоу. Его руки в карманах светлых брюк, спина прямая, подбородок чуть поднят, а взгляд прочно прикован к ней.       Он смотрит не просто так. Он прожигает. Изучает. Замирает, будто забывает, что нужно дышать. Никто этого не замечает — все заняты фокусами, хлопками, смехом детей. Но Шиён знает. Чувствует. Видит его взгляд, в котором сдерживается шторм.       Она снимает на видео Туёна, который вовсе не смотрит на шоу — он танцует. Абсолютно по-своему. Серьёзно, сосредоточенно, как будто это его выступление. Шиён смеётся, когда он вдруг падает, стукается о ковёр и сам же хохочет, глядя на неё.       Она помогает ему встать, чуть приглаживает волосы и вновь поднимает голову. Юнги всё ещё там. Всё ещё смотрит. Между ними летит мыльный пузырь, и она, не отрываясь, тычет в него пальцем, будто с вызовом. Он лопается. Она улыбается. Невинно. Но он не двигается. Не моргает. Только губы чуть дрожат.       И тут он едва заметным кивком кивает в сторону двери. Показывает. Ждёт. И Шиён всё понимает. Без слов. Она склоняется к Юне и Чондже, что-то тихо говорит, и те только понимающе улыбаются и кивают: «Иди».       Аниматоры наняты на час, а значит — у неё есть максимум сорок минут. Может, меньше. В любой момент кто-то может взглянуть в сторону, не увидеть её и забить тревогу. Но именно этот риск заставляет сердце биться быстрее. Запретный плод. Холодок по спине — от страха быть пойманной. От мысли, что это — неправильно. И всё же она проходит через вестибюль, холодный, продуваемый сквозняками. Дверь на улицу приоткрыта. Рядом с ней — небольшая гардеробная комната, где на крючках висят вещи гостей. Она не думает. Протягивает руку, накидывает на плечи свою белую шубу и выходит наружу.       Воздух жалит кожу. Резкий вечерний холод бьёт по щекам. Она делает несколько шагов в сторону, за угол здания, где темнее, где не видно из окон. Становится спиной к кирпичной стене, кутается в шубу, дрожащими пальцами достаёт телефон и пишет:       «Я на улице».       Пальцы стынут. В ушах — гул. Где-то сзади хлопает дверь, но это не он. Работник. Она задерживает дыхание, снова проверяет сообщение. Он не отвечает. Сердце уже начинает проваливаться — может, он передумал? — как вдруг слышит шаги. Выглядывает из-за угла.       Он. Чёрт возьми, он. Стоит боком, достаёт телефон, хмурится. Видимо, собирается написать ей. Она вдыхает и тихо зовёт:       — Юнги…       Он сразу поворачивает голову. И прежде чем двинуться в её сторону, оглядывается — заглядывает в вестибюль, проверяет, не идёт ли кто-то следом. Осторожность уже в крови.       Идёт к ней неторопливо. По дороге достаёт сигареты, прикуривает. Приближается и встаёт прямо напротив. Она — у стены, спина не касается её, чтобы не испачкать белоснежную норку. Скрещивает руки на груди, кутается, прячет замёрзшие пальцы в мех.       Света тут почти нет, только отдалённый уличный фонарь создаёт тусклое пятно, но ей достаточно. Она видит его. Его лицо, его взгляд, его позу. Чувствует его парфюм — тот самый, из-за которого ей хочется вцепиться в него зубами, сорвать одежду, утащить домой. Прессуется к нему, зарыться носом в шею и просто дышать. Как сумасшедшая.       — Как учёба? — спрашивает он тихо, выдыхая дым.       Она подносит палец к губам, шикает, осматривает угол.       — Всё нормально, — шепчет в ответ.       Он улыбается. Она — такая осторожная. Боится быть пойманной. Но всё равно выходит. И он это ценит.       — Ты боишься до смерти. Но всё равно пришла, — спокойно говорит он.       Он смотрит, как мех шубы обнимает её плечи. И рад этому. Если бы её кожа была открыта — он бы не сдержался. Он не умеет смотреть на неё спокойно, особенно когда видит изгибы, которые никто, кроме него, видеть не должен.       — У меня кровь кипит, — признаётся она, — адреналин зашкаливает.       Он смеётся. Подносит сигарету ко рту.       — Как на аттракционах?       — Ага.       — Я скучал, — шаг ближе. Не лезет, не давит. Просто ближе. — И сейчас мне до одури хочется тебя поцеловать.       Она опускает голову, волосы падают на лицо, скрывают смущение. Он щурится.       — Рискованно, да?       Она кивает, не глядя.       — Вдруг выйдет Джихо…       Он ухмыляется, выпускает дым вбок.       — Он может выйти в любую секунду.       — Я знаю, но…       — Но если он увидит, как его сестра целуется за углом с дядей… — он смотрит на неё, — …будет в ярости?       Она молчит. Потому что это правда.       — Мне похуй, — бросает он. И окурок летит в сторону, даже не дождавшись, когда он догорит.       Две руки — горячие, сильные — обхватывают её лицо. И он целует её.       Резко. Без разрешения. Как будто украл момент, который давно ждал. Она ахает, глаза распахнуты, ладони упираются в его грудь — но не отталкивают. Его губы горячие, как огонь. Он давит на её подбородок, открывает ей рот и вдувает дым. Насильно, намеренно, интимно.       Юнги целует. Жадно, глубоко. Рука скользит к её шее, к ключице, под мех. Вторая — в волосы, сжимает, тянет, держит. Притягивает ближе, ближе, до последнего миллиметра.       Привкус табака и алкоголя, но она не чувствует отвращения. Она чувствует только его. Хватает его за рубашку, вжимается в него. Рука под шубой ложится ей на поясницу, прижимает, не отпуская.       Он наклоняет голову, углубляет поцелуй, нагло, грубо, будто забирает своё. Потом вдруг отстраняется, только чтобы прикусить её губу, втянуть её, снова накрыть.       Рука, что держала её за спину, исчезает. Он поднимает её — прижимает к стене, опираясь кулаком рядом с её головой. Вторая рука скользит вниз, снова под шубу. Она дрожит. Запускает пальцы в его волосы, откидывает голову.       И тогда он видит: шуба распахнута, грудь приподнимается с каждым вздохом. Он не выдерживает. Опускается к шее, касается языком кожи. Осторожно. Не может оставить след — нельзя.       Рука опускается на её ягодицы. Сжимает. Она тихо стонет его имя.       — Юнги… — выдыхает. — Надо вернуться…       Он не слышит. Не хочет слышать. Слишком поздно.       — Пожалуйста… — её ладони на его груди. — Мы не можем…       — Не хочу… — шепчет в её ключицу, прижимаясь.       — Я тоже… — с трудом признаётся. — Но нас могут увидеть.       Юнги замирает. Слушает её дыхание. И себя. Он хочет её увести. Здесь и сейчас. Чтобы никто не знал. Чтобы она принадлежала только ему. Но пока приходится отступить. Пока.

* * *

      Шиён садится за пустой стол — руки слегка дрожат, в груди будто грохочет барабан. Её бросает в жар. В ушах стучит кровь, кожа зудит от внутреннего напряжения, и кажется, даже волосы электризуются от переполненных чувств. Сердце ёкает всё сильнее с каждым ударом — сладко, болезненно и… приятно. Слишком приятно.       Что, чёрт возьми, с ней происходит?       Она прижимает ладонь к груди, будто пытаясь унять бешеный ритм. Но становится только хуже. Мысли разбегаются. Её накрывает, как цунами. Тепло внизу живота пульсирует, не отпуская. Неужели… неужели она влюблена?       Ох, блядь.       Хватает ближайший бокал и залпом выпивает содержимое. Это был не её — чувствуется по привкусу — но ей плевать. Горло обжигает, она морщится, машинально оглядываясь назад. Родные всё ещё стоят у сцены — кто-то смеётся, кто-то снимает шоу, дети крутятся у ног. Привычная, тёплая картина. А внутри неё всё ломается и перестраивается.       Юна уже на полпути к ней, пока Чондже, увлечённая разговором с Миной, не замечает, как сестра отдаляется.       — Ты чего? — Юна присаживается рядом, прищуривается. — Ты пунцовая. Случайно не от удовольствия? — ухмыляется она.       Дверь ресторана резко открывается, и в зал возвращается Юнги. Он идёт быстро, целеустремлённо, не глядя по сторонам. Хватает бутылку со стола, наливает, залпом выпивает и лишь потом поворачивается лицом к Джихо и Чонгуку. Те явно что-то обсуждают, оживлённо машут руками. Юнги кивает, ставит стакан обратно и уходит с ними.       Шиён выдыхает, медленно, как после забега. Слава богу, Джихо ничего не заметил. Он спокойно идёт, слегка расстёгивая рубашку, и слушает Джина.       — Мы целовались, — шепчет Шиён, не глядя на Юну.       — Блядь, — Юна тихо смеётся, — это горячо, как ад. Но, солнышко, возвращаю тебя на землю: Джиа тебя искала.       Шиён замирает, в голове взрываются десятки сценариев. Как выкрутиться? Что сказать?       — Чондже сказала, что ты в туалет вышла, — продолжает Юна, поднимаясь вместе с ней.       Шиён кивает, медленно идёт к сестре, пряча дрожащие руки. Сердце всё ещё не отпускает — как будто всё тело помнит каждое прикосновение Юнги.       — Где ты была? — Джиа нахмурена, в руке держит ладошку Минхо. — Он сейчас будет дуть на свечи. Ты где шлялась?       — В туалете, — врёт Шиён, глядя прямо в глаза.       Джиа кивает, но взгляд её холодный, подозрительный. Словно она кивает не потому, что верит — а чтобы пока отложить разговор. Но точно вернётся.       — Я видела ваши переглядывания, — добавляет она тише, делая шаг ближе, — ты и Юнги. Слишком очевидно.       — И что? — Шиён мгновенно поднимает подбородок, убирает панику подальше. Говорит уверенно.       — Завтра поговорим, — бросает Джиа, поворачиваясь обратно к детям.

* * *

      Почти половина третьего ночи. На парковке перед рестораном — остатки дня рождения: коробки, пакеты, шарики, усталые взрослые и уже спящие дети.       Шиён стоит у машины Джина, закутанная в шубу. Глаза уставшие, в руках ключи от машины отца. Слева от неё — Юбин с руками в карманах, с другой стороны — Джихо. Джин что-то рассказывает, явно злой. Час назад он поругался с работниками. Напротив него — Юнги и Хосок, рядом — отец Шиён и Чонгук.       Юна с Миной загружают подарки Минхо в багажник Джихо, а Джиа только что устраивается на заднем сиденье, прижимая к себе коробку с тортом, как будто она хрупкое сокровище.       Чондже двумя руками обнимает руку Юбин. Туфли причиняют не просто дискомфорт, а адскую боль. Она еле держится, чтобы не скинуть их.       Мама сидит в машине, ждёт остальных. Юонг тоже занял своё место. У всех свои заботы. Усталость виснет в воздухе. Но внутри Шиён ещё кипит.       Багажники машин забиты под завязку — не только подарками и остатками еды, но и алкоголем, и детскими вещами. У них всегда так: праздник заканчивается, а логистика продолжается ещё час.       Юнги и Джихо должны заехать к Джину домой, чтобы оставить часть вещей. Водителем у Юнги будет Хосок — он единственный не пил сегодня. Все остальные уже подшофе.       Юбин садится за руль машины Джина, а Юонг — в машину Джихо. Им ещё нет восемнадцати, но отец спокоен. Он сам учил их водить с детства — с двенадцати — и доверяет.       Шиён пила, но немного, и алкоголь уже выветрен. К тому же это не первый раз — если даже и остановят, всё решится за пару минут. У них свои связи, свои правила. Это — семья.       — Так, девочки, — отец Шиён оглядывается на Юну и Чондже, — поехали домой, — кивает в сторону своей машины.       И Шиён занимает своё место. Но пока она смотрит в зеркало заднего вида и жмёт на сцепление, отец вдруг выдаёт:       — Хорошие эти парни, друзья Джина, — устраивается он поудобнее на пассажирском сиденье, глядя в тёмное окно.       Чондже, развалившаяся на заднем сиденье, мгновенно давится слюной, кашляет, прикрывая рот рукой. Шиён сжимает руль крепче. Пальцы белеют, сердце резко обрывается, словно услышало больше, чем сказано.       — Но опасные, — добавляет отец спокойно, почти задумчиво, словно между делом.       В салоне становится на секунду слишком тихо. Даже музыка, тихо игравшая в колонках, вдруг звучит слишком громко. Шиён сглатывает.       — В каком смысле? — спрашивает она, стараясь говорить ровно, не выдавая напряжения в голосе.       Он не отвечает сразу. Слегка щурится, как будто обдумывает слова.       — В том, что они многое повидали, — пауза. — И умеют держать лицо. А это, Шиён, всегда настораживает.       Чондже уже молчит, глядит в окно. Юна поджимает губы. Шиён чувствует, как по спине ползёт холодок.       — Они тебе не нравятся? — спрашивает мать, сидящая на заднем сиденье с девочками.       — Я не сказал, что не нравятся, — отец оборачивается почему-то к Шиён. Взгляд спокойный, но пронзительный. — Просто таких людей надо держать в поле зрения. Особенно если кто-то из наших с ними слишком сближается.       Молчание становится тяжёлым. Он заметил. Или… просто чувствует.       Шиён с трудом сглатывает и делает вид, что сосредоточена на дороге. Но внутри неё всё уже вспыхивает заново.       Юнги. Его руки. Его губы. Его взгляд. И отец, сидящий рядом, как маяк, предупреждающий: не заходи за черту.