九

      Юнги просыпается около шести вечера. К тому моменту Шиён уже успела основательно осмотреть его квартиру. Всё выполнено в типично мужском стиле — даже слишком. Она бы сказала, что ей здесь не совсем уютно. Если бы не Юнги в соседней комнате, она, пожалуй, не продержалась бы здесь и часа.       Тёмный паркет. Серая штукатурка. Мебель — тёмная, массивная. Гостиная совмещена с кухней: в центре — огромный кожаный диван в форме буквы «П», напротив — телевизор во всю стену, а сбоку — панорамное окно от пола до потолка, через которое лениво тянется вечерний свет.       Кухня — строго матовая, серая. Высокие шкафчики, встроенная техника, идеальный порядок. Всё выглядит настолько чисто и аккуратно, что Шиён на мгновение думает — здесь будто никто и не живёт. Обеденный стол из бетона со стеклянной поверхностью, вокруг — прозрачные стулья на тонких металлических ножках.       Коридор оказывается небольшим. У входа — столик с зеркалом, на котором стоят несколько флаконов его парфюмов, разбросанные ключи и пара папок с какими-то документами. Чуть дальше — встроенный шкаф, сливающийся со стеной. И всё.       Три двери. Одну она уже знает — ведёт в его спальню. Вторая — в ванную. Но вот, открыв третью, она на мгновение застывает на месте.       Комната оказывается довольно просторной — примерно такого же размера, как и спальня Юнги. Все стены, за исключением одной с окном, уставлены стеклянными полками от пола до потолка. И на каждой из них — кроссовки.       Шиён даже не сразу понимает, куда смотреть. Их слишком много: десятки пар, идеальная выкладка, каждая — как на витрине. Разноцветные, лимитированные, абсолютно чистые. Некоторые — даже с бирками.       У окна стоит тёмно-синее бархатное кресло. На полу — пушистый тёмно-серый ковер, приглушающий любой звук. А прямо на двери, с внутренней стороны, висит большое зеркало в полный рост.       — Да он псих… — тихо смеётся девушка.       Тем не менее ей безумно нравится это. Прикрыв за собой дверь, она всё же решает что-нибудь заказать поесть, потому что, открыв его холодильник и обнаружив там лишь ящики с водой и несколько банок пива, с раздражением закрывает его обратно.       — Как, чёрт возьми, ты вообще живёшь… — бормочет она себе под нос, одновременно настраивая геолокацию. Через несколько минут ей удаётся вбить правильный адрес, сверив его в навигаторе. Заказывает она много чего: кальби, кимчи чиге, две порции риса, панчан и две банки колы.       Одеться тоже успевает — ещё утром. Натягивает джинсы на влажные трусы, которые успевает постирать и отжать после душа, а вот футболку оставляет его. Она приятно пахнет его парфюмом, и этот запах будто обнимает её весь день.       Просидев на диване, глядя в окно, она не замечает, как летит время — приходит уведомление: курьер подъезжает. Шиён хватает карту, дверь до конца не закрывает — код-то она не знает, но и не переживает особо: телефон с собой, в крайнем случае — разбудит Юнги.       К счастью, всё обходится. Она возвращается благополучно и, зайдя в квартиру, сталкивается с Юнги, выходящим из ванной. В руках — полотенце, волосы мокрые, на нём всё те же спортивные штаны, только сверху — серая футболка. Босиком. Он стоит у двери ванной и смотрит на неё с хмурым взглядом.       — Доброе утро, — улыбается она, разуваясь.       — Что это? — кивает он на пакет в её руках.       — Еда.       Он продолжает смотреть в её глаза, всё ещё нахмурившись.       — Почему не разбудила меня? Ты же… как ты себя чувствуешь? — он делает шаг к ней, перекидывая полотенце на плечо, забирает у неё пакет.       — Всё хорошо, — кивает она. Спокойно. Уверенно.       — Прости, — он наклоняется, целует её в лоб. — Это ты должна была спать и лежать до вечера. А ты… голодная, да ещё и еду заказала, — хмыкает. — Я ужасный мужчина.       Она смеётся. Выглядит это, конечно, немного не так, как должно. Но, признаться честно, её это совсем не обижает и не злит.       — Пойдём кушать, — проходит мимо Юнги и направляется в гостиную. Девушка садится за стол без лишних церемоний.       Юнги натягивает тапочки, которые достаёт из шкафа в коридоре. Проходит следом, с лёгкой улыбкой на лице. Начинает доставать еду из пакета. Девушка тут же подскакивает, начинает рыться по кухонным шкафчикам, пока Юнги наблюдает за ней, прислонившись к спинке стула.       Она находит тарелки, палочки, достаёт ложку для супа. И, не обнаружив свой любимый столовый прибор — а именно вилку, — она едва заметно морщится. Это удивляет её больше, чем полное отсутствие еды в холодильнике.       — У тебя нет вилок? — спрашивает она, вернувшись за стол.       Юнги приподнимает бровь.       — Нет. А зачем? — он отодвигает стул и садится, забирая у неё палочки и тарелку.       — У нас дома едят только приборами. Редко — палочками.       — Это потому, что у тебя мама австралийка, — усмехается он. — А если честно, то я практически не ем дома. Я вообще прихожу сюда только спать.       Шиён кивает, бросая в рот кусочек кимчи. Смакует вкус, глядя в окно.       — Ты еле ходишь, — говорит Юнги, ковыряясь в еде палочками. — Поешь — и ложись. Я закажу продукты.       Она мотает головой.       — Ну уж нет. Давай поедем и купим.       Он поднимает на неё взгляд. Спокойный, но настойчивый.       — Нет. Даже если ехать, то я один.       — Я хочу с тобой.       Юнги молчит пару секунд. Смотрит на неё внимательно. Потом медленно выдыхает, отставляя палочки в сторону.       — Шиён… — тоном «давай не начинай». — Ты ходишь, будто тебя машиной сбили.       Она закатывает глаза.       — Это было не настолько плохо.       Он фыркает.       — Не настолько… что? А стонала ты как? Можешь мне напомнить? — глядит в её глаза. — Я к тому, что тебе больно, дура.       Шиён скидывает салфетку в него. Попадает в плечо. Мгновенно заливается краской, прикусывает губу и опускает голову. Юнги смеётся.       — Ладно. Хорошо. Поехали вместе, — сдаётся он. — Но только если ты обещаешь: никаких длинных прогулок, не таскаешь пакеты и не ходишь без меня.       — А если я нарушу? — спрашивает она, наклоняясь вперёд.       Он прищуривается.       — Тогда я тебя свяжу и оставлю в машине.       Шиён улыбается. Молча берёт ложку, накладывает ему ещё риса. Ставит тарелку ближе.       — Давай сначала покушай, мистер контроль. А потом уже связывай.

* * *

      Они заходят в супермаркет, не выпуская друг друга из рук. Мужчина двигается лениво, с тем самым небрежным достоинством, будто весь этот супермаркет — его личное владение. Идёт неторопливо, специально замедляя шаг, чтобы не тянуть девушку за собой, хотя внутри буквально подскакивает от нетерпения — если бы мог, домчался бы до нужного отдела за два гигантских шага.       Она рядом. Едва переставляет ноги, но не жалуется ни звуком. Вцепляется в тележку, словно в спасательный круг. Он протягивает руку, чтобы забрать у неё — но та спокойно парирует:       — Я на неё опираюсь, не трогай.       — Так делала моя бабушка, — фыркает он в ответ, не скрывая усмешки.       Шиён смеётся — звонко, без стеснения, — и, облокотившись на ручку тележки, отталкивается ногой от пола, прокатившись вперёд, как на импровизированных коньках. Несколько человек с недоумением оборачиваются на странную парочку, но её это не волнует. Шиён смеётся — звонко и заразительно, даже не глядя на прохожих.       Юнги тяжело выдыхает, закатывает глаза и, встав на месте, суёт руки в карманы. Отворачивается театрально, будто оказывается в компании совершенно постороннего человека. Но губы предательски дёргаются. Внутри него разливается тёплое, дурацкое счастье.       Мужчина догоняет её и запускает классическую игру в «мелкие пакости»: когда она, не глядя, кладёт в тележку коробку с мороженым, он, выждав момент, молча вытаскивает её обратно. Девушка что-то рассматривает на полке, не замечает. Через минуту — снова мороженое в корзине. Он снова — в сторону. Третий раз — то же самое. На четвёртый она резко поворачивается.       — Ты серьёзно сейчас?       — А? что? — он хмурится, оглядывается.       — Ты просто хочешь, чтобы я орала в этом отделе.       — Признаться — да.       Она сужает глаза, но уже улыбается краем губ. Продолжают путь в сторону корейских прилавков.       — Рамён?       — Обязательно. Два пакета, — кивает она. — Нет, три.       — С какой остротой?       — Чтобы из ушей текло.       В тележку летят пакеты: красный Shin Ramyun, чёрный Samyang, упаковка jjajangmyeon — лапша с чёрной бобовой пастой. Он берёт контейнер с кимчи, она — банку ферментированной редьки.       Затем девушка внезапно останавливается, будто что-то чувствует на уровне ДНК. Поворачивается — и идёт целенаправленно, слышит зов предков. Через пару шагов оказывается у стенда с импортными сладостями. На витрине — знакомые до боли коробки с жёлтыми, зелёными и голубыми ярлыками.       — О нет, только не это, — сразу тянет он, увидев в её руках Tim Tam.       — О да, — с наслаждением отвечает она, повернувшись к нему лицом, как будто собирается защищать свою территорию. — Это лучшее, что дала миру Австралия.       — Прости, а кенгуру?       — Второе место.       — А хиппи-сёрферы, которые делают кофе хуже, чем у нас во дворе?       — Третье.       — А странные мультики, где у всех зверей британский акцент, но они почему-то живут в джунглях?       — Прекрати, — смеётся она. — Просто признай, что ты не умеешь есть нормальное печенье.       Он наклоняется ближе, прищуривается и выдаёт с ледяным спокойствием:       — Признаю. У нас просто не было печенья, которое выглядит как дешёвый кирпич с привкусом тоски по колониализму. Вы там в Австралии его с песком мешаете? Или сразу собираете с пола в пустыне?       Пауза. Она застывает с коробкой Tim Tam в руках.       — А чё, — продолжает он. — Звучит как рецепт из вашей семейной книги: взять всё, что осталось после урагана, добавить нотку культурного превосходства и намазать сверху чёрную дрожжевую пасту, потому что ненавидишь себя.       Она хохочет. Сильно. Так, что чуть не роняет печенье обратно на полку. Он усмехается:       — Удивительно, как страна, в которой всё может тебя убить, в итоге решает сделать это через десерт.       Она закатывает глаза, но молчит. Девушка продолжает собирать корзину с точностью и уверенностью, как будто знает этот магазин наизусть. Берёт упаковку хлопьев для завтрака, два литра бананового молока и сгущёнку с клубничным вкусом. Юнги молча подкладывает в корзину пачку ттокпокки.       — Впечатляешь кого-то этим? — приподнимает бровь она.       — Себя, в первую очередь. Я заслужил.       Уже у кассы замечает, что к их покупкам добавляется набор средств гигиены — аккуратно уложенные: зубная щётка, расчёска, какая-то умывалка, даже резинки для волос. Она ничего не говорит, но губы дрожат. Он тайком кладёт в тележку замороженные сладкие лепёшки с корицей и орехами. Не для себя. Для неё. И пока она отвлекалась, Юнги, конечно же, снова вытащил мороженое.       — Юнги!       — Не знаю, о чём ты, — невозмутимо, глядя вверх на люстру.

* * *

      Внутри Юнги ноет странное, щемящее чувство. Извне — всё тот же холодный контроль, маска безмятежного спокойствия, будто ничего особенного не происходит. Но на деле он залипает. Буквально. Как она двигается по кухне, ставит пакеты, раскладывает продукты по местам, шепчет что-то себе под нос, хмурит брови, пытаясь вспомнить, в какой пакет положила банановое молоко…       Он может смотреть вечно.       — Ты не боишься, что я не отпущу тебя домой, Шиён? — вдруг бросает он почти без эмоций, но с непривычной серьёзностью в голосе.       Она не отвечает сразу. Просто продолжает доставать вещи из пакета, как будто вопрос бытовой.       — Нет, — спокойно говорит девушка, даже не повернувшись к нему. — Ты же не сделаешь это. Верно?       Юнги молчит. Прикусывает щёку. А ведь мысль сидит глубже, чем просто шутка. Он действительно может. Выключить её телефон. Закрыть двери. Отключить весь остальной мир. И если она не захочет уйти сама — никто не сможет забрать её. Он бы просто сделал так, чтобы она не захотела.       — Ты же понимаешь, что я вполне способен? — голос становится ниже, тише. Не угроза — факт.       Шиён поворачивается к нему. Неспешно, спокойно, будто знает, что он скажет.       — Угу, — кивает, — но ты не сделаешь.       — Почему ты так уверена? — он сужает глаза, медленно делает шаг в её сторону.       Она снова молчит. Глубоко вздыхает. Закладывает прядь за ухо — жест нервный, чуть вычурный. Как будто тянется к словам, которых не хочет произносить.       — Потому что если я останусь… — начинает она негромко. — Это будет навсегда. Не ещё на одну ночь, не «поживём вместе»… А по-настоящему. Слухи дойдут до всех. До родственников. Дочь семьи Ким не может «просто пожить» с мужчиной. Это не случайная история, которую забудут. Если я не вернусь — назад дороги не будет. Я уже нарушила правила. А там, где я родилась, честь не восстанавливается объяснениями. Её просто теряют — один раз, и всё.       Юнги слушает молча. В глазах — ни раздражения, ни удивления. Только долгий взгляд, пронизывающий насквозь, якобы он что-то медленно складывал в уме. Затем шагает ближе, мягко берёт её за запястье. Тянет к себе, переплетая пальцы с её. Ласково наклоняется, чтобы коснуться губами её лба — движение простое, но с особым, тёплым смыслом.       — Мне нравится, что ты послушная девочка, — говорит он с тихой улыбкой. — Но всё равно… это когда-нибудь произойдёт.       Она чуть приподнимает брови.       — Может быть, они просто примут мой выбор и всё, — пожимает плечами. — Я очень на это надеюсь.       Он хмыкает почти бесшумно. Мол, «мечтать не вредно». Юнги понимает: в тех семьях, где честь важнее чувств, его никогда не примут. Старше. По статусу ниже. Да и ещё для Шиён.       Джин много рассказывал о правилах этой семьи. Юнги хорошо осведомлён.       — Пойдём со мной на балкон, — предлагает он спокойно. — Я покурю, а ты постоишь рядом.       Он не тянет её — просто слегка ведёт за руку, и она идёт за ним сама. Через стеклянную дверь они выходят на просторный балкон. Воздух свежий, приятно остужает кожу после тепла квартиры.       Юнги опускается в кресло с переплетённой спинкой, достаёт сигареты, щёлкает зажигалкой. Вдыхает. Глаза скользят по девушке, стоящей у перил.       Шиён, не отрываясь, смотрит на город. Огни отражаются в её глазах, как будто внутри неё тоже что-то горит.       — Я обожаю квартиры, — тихо проговаривает она, облокачивается на холодную изгородь. — Особенно на высоких этажах, — поворачивается к нему, чуть улыбается. — Я бы застеклила балкон и спала бы здесь. Ночью можно смотреть на город… а не в телефон.       Юнги медленно поднимается с кресла, не торопясь, будто в этом действии есть что-то почти ритуальное. Подходит к ней сзади и аккуратно обнимает, прижавшись тёплым телом. Его руки ложатся ей на талию нежно. Он склоняется и касается губами её шеи — едва-едва, тепло, с сигаретным дымом на дыхании.       Шиён невольно зажмуривается — дым бьёт в нос, смешивается с его запахом, с вечерним воздухом, с чем-то таким… почти наркотическим.       — Ты такая тёплая, — шепчет он у самой кожи. — Заставляешь взрослого дядю терять голову.       Она сглатывает, сердце чуть сбивается с ритма.       — А взрослый дядя… — тихо выдыхает, оборачиваясь к нему и обвивая руками за шею, — …не умеет держать себя в руках?       Он усмехается уголком губ. Его рука всё ещё держит сигарету, дым поднимается между ними ленивыми завитками. Вторая ладонь скользит к её лицу. Пальцы цепляют её подбородок, мягко поднимают лицо.       Он слегка поворачивает голову вбок и глубоко затягивается, не отводя взгляда от её глаз. Сигарета тлеет у его пальцев. А потом, не убирая руки, неспешно подаётся ближе. Пальцы обхватывают её челюсть и, надавив на щёки, чуть приоткрывает ей рот — выдыхает дым прямо внутрь. Не отрываясь, он проходится языком по её языку. Глубоко, сдержанно, чувственно. Поцелуй насыщенный, короткий, но настолько точный, что от него у Шиён идёт жар по коже.       Юнги отстраняется лишь на миллиметры. Его пальцы остаются на её лице. Легко, но властно, он закрывает ей рот. Давлением. Указательный палец ложится на подбородок, большой — под нижнюю губу.       — Глотай, — хрипло. Прямо в губы.       И Шиён, будто послушная кукла, беспрекословно подчиняется. Юнги довольно усмехается, неторопливо заправляет непослушную прядь за её ухо и, стряхнув пепел с сигареты, выбрасывает окурок за балконное ограждение. После этого бережно касается губами её лба.       — Пошли. Пока не застудила свои хрупкие косточки, — произносит он с ленивой заботой в голосе.       Девушка закатывает глаза, на губах играет снисходительная полуулыбка.       — За себя переживай, я — в самом расцвете, — фыркает Шиён, но тем не менее проходит мимо и тянет стеклянную дверь.       Юнги проводит её взглядом, уголки его губ едва заметно подрагивают — то ли от усмешки, то ли от подавленного комментария. Он поворачивается в её сторону, не удержавшись от колкости:       — Ага, в расцвете… А с утра по квартире ползала, — он делает шаг внутрь, закрывает дверь и следит за её реакцией. Шиён прикрывает рот ладонью, показывая шоковое состояние, но уже через секунду смеётся.       Она возвращается на кухню. На полу мягко шуршит ткань её свободных штанов. Девушка берёт пакет с оставшимися продуктами и начинает раскладывать.       Юнги присоединяется. Формально — чтобы помочь. Фактически — мешает. То заденет локоть, то встанет перед открытым холодильником и подолгу рассматривает его содержимое, как будто ждёт вдохновения. Её рука тянется к дверце — и тут же сталкивается с его грудью.       — Прости, — шепчет и отходит.       — Так и знала, что «помощник», — усмехается она, но не прогоняет. Поворачивает голову и натыкается на его взгляд.       Он опирается на столешницу, склонившись чуть ближе, чем нужно. На его лице — неуловимая мягкость. Он протягивает руку, и подушечками пальцев касается её подбородка, проводит вверх — к щеке. Движение едва ощутимое, почти случайное, но от него по её коже пробегает дрожь.       — Такая домашняя, — выдыхает он, и глаза у него вдруг становятся теплее, глубже. — Мне это нравится. Так хорошо.       Девушка немного смущается, машинально оглядываясь по сторонам и только сейчас осознавая, насколько это со стороны выглядит… по-семейному. До этого ей даже в голову не приходит мысль о том, что они выглядят как настоящая пара. Как муж и жена.       Юнги же продолжает молча наблюдать за ней, прикусив щёку. Он хмурится каждый раз, когда она едва слышно шипит от боли в мышцах — боли, которую всё ещё молча терпит. Он только-только начинает выдавливать из головы вчерашние кадры, как чувство вины вновь, с новой силой, наваливается на грудь тяжёлой бетонной глыбой. Глубоко вздохнув и дождавшись, пока она закончит, он молча берёт её за запястье и без лишних слов тянет на диван. Садится, немного развернувшись боком, упираясь поясницей в низкий подлокотник. Пространство между ними будто сжимается.       — Давай поговорим, — произносит он тихо, но твёрдо, проводя указательным пальцем по её скуле. В его лице моментально исчезает вся прежняя мягкость — он становится серьёзным до предела.       — О чём? — напрягается, в её голосе слышна настороженность.       — О вчерашнем, — ловит её взгляд, не отводя глаз. — Я поступил как мудак.       Шиён не знает, куда себя деть. Внутри всё сжимается от неловкости, будто её ловят на чём-то запретном. Ей некомфортно даже просто вспоминать: странное чувство стыда и щекочущего смущения подкатывает к животу, сводя мышцы.       — Я держался до последнего, но… — он на секунду прикрывает глаза, слабо улыбается краем губ. — Я не знаю, как сказать это, чтобы не прозвучать чересчур грязно. Но ты слишком в моём вкусе. Слишком всё в тебе идеально — от ног до волос.       Её дыхание сбивается, когда перед глазами всплывает картинка: как он трогал себя, используя её ступни. Она тут же сжимается всем телом — рефлекторно, инстинктивно.       — Я знаю, что это может напугать. Может вызвать отвращение. Я псих, Шиён. У меня фетиш на твои ножки… — он чуть усмехается, но в глазах не весело. — И я хочу, чтобы мы с тобой обсудили всё. Откровенно. Для начала, я прошу у тебя прощения за то, что не смог контролировать себя. Мне жаль. Если бы я мог забрать твою боль — сделал бы это. Я знаю, что ты не злишься и не обижаешься, — продолжает он, глядя прямо, не отводя взгляда. — И что ты сама попросила. Но, чёрт, я не должен был тебя слушать в тот момент. Не должен был так срываться. Это была моя ответственность — сдержать себя.       — Всё в порядке, Юнги… — мягко отвечает она почти шёпотом, как будто хочет не просто утешить, а закрыть эту тему окончательно. Надеется, что он почувствует: ей действительно нормально. Что тема исчерпана.       Он ненадолго замолкает, кивает, будто проглатывает что-то невидимое, тяжёлое.       — Хорошо, — тихо соглашается он, затем чуть щурится, будто собираясь с духом, и осторожно спрашивает: — Ты когда-нибудь смотрела порно?       Она широко распахивает глаза, будто он только что спросил, планирует ли она стать космонавтом. И тут же начинает смеяться — нервно, заливисто, не контролируя себя.       — Что ты такое говоришь… — прикрывает лицо рукой.       — Ну? — поднимает брови, не отступая. Голос — лёгкий, но взгляд внимательный.       Шиён вся начинает дрожать от смущения, будто волна жара поднимается от шеи до ушей. Если бы в эту секунду открылась дыра в полу — она бы прыгнула туда без секунды раздумий. Мотает головой: нет, нет, нет.       — Ну не пизди, — ухмыляется он, откидываясь назад, — в этом нет ничего постыдного.       Она тяжело вздыхает, отводит взгляд в сторону и спустя несколько мучительных секунд сдаётся — едва заметно кивает. Юнги улыбается не столько из озорства, сколько из понимания.       Шиён действительно смотрела. Не потому что это её возбуждало в лоб. А потому что читала. Книги. И в книгах всё описывали красиво, в деталях, в полутонах. Ей хотелось понять: как это выглядит на деле. Как двигаются тела, как звучат голоса, где больно, а где приятно. Хотелось визуального представления. Она не искала возбуждения — она искала ясность.       Он внимательно за ней наблюдает, не торопя, не давя. Просто изучает её реакцию. Он хочет знать. Что ей понравилось. Что вызвало интерес — нежность? или грубость? Он ищет для себя эти маркеры, собирает её ощущения, как мозаику.       Потому что он — не нежный по природе. Ему ближе жёсткость. Схватить. Ударить по ягодицам. Видеть следы на коже. Ему нравится чувствовать власть, слышать стон не только от удовольствия, но и от лёгкой боли.       — Я не просто так спросил, — голос низкий, тише обычного. — Я хочу знать, что тебе понравилось. Или хотя бы… что ты поняла из этого всего.       Он делает паузу. Достаточно долгую, чтобы Шиён успела снова занервничать.       — Потому что мне, например… — он слегка кривит губы, — нравится жёстко.       У Шиён дёргается веко, брови едва заметно поднимаются. Отведя взгляд, она выпрямляется и садится строже, устремив глаза в чёрный, безжизненный экран телевизора.       — Ну, не отворачивайся, солнышко, — голос Юнги мягкий, почти шёпот, когда его пальцы обвивают её ладонь. — Расскажи, что тебе больше всего понравилось вчера?       — Юнги, мне неловко говорить о таком…       — Шиён, — перебивает, не давая ей уйти в отговорки, — я вчера лишил тебя девственности. Со мной о таких вещах нужно говорить.       Никакого успокоения. Только глубже загоняет в смущение.       Ответа от неё не следует. Девушка продолжает молчать, а он чувствует, как кожа её ладони становится влажной от волнения. Улыбка не сходит с его губ — не насмешливая, нет, скорее искренняя. Ему и правда любопытно наблюдать её реакцию.       — Хорошо, — чуть кивает, поддавшись на её молчание. — Тогда хотя бы скажи… тебе понравилось, когда я потянул тебя за волосы? — спрашивает с лёгкой осторожностью.       Шиён не произносит ни слова. Но через пару секунд кивает. Быстро, почти незаметно — будто сама себе признаётся.       — А когда я говорил грязные вещи? — продолжает, не отпуская её ладони, голос становится ниже, обволакивающе тёплым. — Это тебя тоже… завело? Расскажи, — просит он тише, серьёзнее, наклонившись ближе, — как ты это почувствовала? Что именно… тебе понравилось? Не спеши. Мне важно знать.       Она сглатывает. Пальцы сжимаются на коленях, будто ищут за что уцепиться. Делает вдох. Глубокий, но дрожащий.       — Я… — начинает и замолкает, сжав губы. — Когда ты… говорил это, — голос срывается, приходится сделать ещё один вдох, — у меня… живот сжимался. Внутри всё как будто… поднималось.       Она косится на него краем глаза, но он молчит, смотрит внимательно, не перебивая.       — И… я чувствовала, что там… — бормочет она едва слышно. — Всё дёргалось. Хотелось… ещё.       Юнги выдыхает через нос, хрипло, словно от её слов внутри что-то сжимается.       — Знаю, ты сжимала меня, — шепчет он, подаваясь ближе, — ты даже не представляешь, как звучишь сейчас.       Юнги не отводит взгляда — как хищник, который наконец получает подтверждение, что жертва сама тянется в пасть. Он медленно подаётся вперёд и касается её губ. Целует не спеша, с нажимом, будто впечатывает в память вкус, дыхание, реакцию.       — В следующий раз я трахну тебя так, что ты забудешь, как тебя зовут.       Слова срываются с его губ хрипло, почти с угрозой, но не грубой — чувственной, властной, обволакивающей, как горячий пар на коже. Поцелуй всё ещё держится на остаточном тепле их прикосновения — его губы едва касаются её, не давая отдалиться, но и не позволяя утонуть полностью. Он знает, что делает. Знает, как действует на неё. Как эти слова эхом отдаются в её теле, вибрацией проходят по позвоночнику, сжимают живот и оставляют дыхание рваным.       Губы ещё не отрываются, но он чуть отстраняется. Буквально на миллиметр — чтобы дать ей вдохнуть. Чтобы посмотреть ей в глаза. Убедиться, что она здесь, с ним, в этой секунде. И уже не тем же тоном — не таким грязным, не дерзким, а удивительно тёплым и мягким, нежным, как прикосновение к синяку:       — Можно?       Разрешения. Спрашивает его после такого. После слов, от которых у неё внутри всё перевернулось. После того как оставил её без почвы под ногами.       Он мог бы не спрашивать. Мог бы взять, и она бы не остановила. Она и не думала бы. Но он смотрит ей прямо в глаза, будто держит границу и просит: «Пусти меня».       Шиён не говорит ни слова. Горло сжимается. Внутри всё плывёт, но она кивает. Медленно. Резко. Молча. Как будто это всё, что она сейчас умеет.       Он снова целует — коротко, с нажимом, как ставит точку. Но не продолжает. Отстраняется. Неспешно. Заметно собрав себя. В штанах у него давно уже тесно — ещё с той секунды, как она тогда втянула дым с его губ.       Он смотрит на неё, щурится, но усмехается мягко:       — Не буду трогать тебя сегодня. Тебе всё ещё больно.       Говорит так спокойно, так уверенно — словно держит себя за горло изнутри. Он откидывается назад, но руки не убирает — пальцы всё ещё касаются её, словно не может окончательно отпустить.

* * *

      Парочка возится на кухне. Смеются, поддразнивают друг друга, шутят и одновременно пытаются приготовить хоть что-то съедобное. Атмосфера — лёгкая, домашняя, с редким оттенком настоящего уюта.       Хосок не унимается: его фирменные подкалывания сводят Чондже с ума. Она то фыркает, то закатывает глаза, но с каждой минутой становится очевидно — злится она не по-настоящему. А он, в ответ на каждую её гримасу, заливается заразительным смехом, от которого даже растения на подоконнике, кажется, оживают.       А их много — слишком много. На столе стоит высокая ваза с белоснежными розами. Подоконник плотно уставлен свежекупленными растениями. Чондже уже сбивается со счёта: то ли это тридцатое, то ли тридцать пятое зелёное создание. В какой-то момент цветы заполняют каждый угол, но именно с ними возвращаться домой становится легче. После долгих смен, после перегретых кабинетов и уставших ног — здесь, среди стеблей, листьев и знакомых запахов, ей дышится свободно.       — Тебе надо отдохнуть хоть немного, — вдруг серьёзнеет Хосок. В руке он держит нож, неуклюже пытаясь справиться с морковью. То ли нарезает её, то ли просто мучает бедный овощ от скуки.       Чондже это видит и заранее знает, чем всё закончится. Она же и заставила его сегодня готовить — из принципа. Решила, что мужчина не может всю жизнь прожить на доставке и суши-сетах. Особенно если каждый день спускает на это деньги.       — Нормально, — бросает она, промыв руки под прохладной водой. Подходит ближе, и, ни секунды не колеблясь, забирает у него нож. Касается его бока локтем — мягко, без агрессии, просто оттесняет. Встаёт на его место и ловко, без лишних движений, начинает нарезать морковь аккуратными, одинаковыми полосками.       — Ничего не нормально, — бормочет Хосок, не отступая. Опирается ладонью о край столешницы, изучая её профиль. — Ты не села ни разу, с тех пор как я пришёл. А до этого ведь с утра на работе пахала, как проклятая. Может, сходим завтра в парк? Или, если хочешь, в клуб…       — Хоби, — перебивает она его, повернувшись к нему наполовину, при этом не прекращая резать. Голос мягкий, спокойный, будто бы извиняющийся. — Парк я не люблю. Можно в клуб. Только давай с ребятами, хорошо?       — Тогда я напишу Юнги, — бормочет Хосок, доставая телефон из заднего кармана.       Чондже молча кивает.       — А я позвоню Юне.       Она чуть наклоняется над разделочной доской, но вдруг застывает, словно вспомнив что-то важное. Медленно поворачивается к парню, окончательно забыв о моркови и ужине.       — Кстати… — голос звучит слишком невинно. — Ты не знаешь, что там у них с Чонгуком?       Хосок хмыкает. Взгляд поднимает, но коротко, на пару секунд. В глазах что-то мелькает, но отвечать он не спешит. Пальцы продолжают быстро скользить по экрану. Чондже хмурится. Появляется та самая нотка — недоверчивая, прищуренная.       — Хосок? — повторяет уже с оттенком напряжения.       Он лишь пожимает плечами, продолжая печатать. Без лишней спешки. Как будто вопрос её не особо важный.       — Расскажи, — голос девушки становится жёстче. Она отбрасывает нож в сторону, шагает ближе, словно нависает над ним с моральным ультиматумом. — Он тебе что-то сказал?       Хосок выдыхает с досадой, закатывает глаза, как будто ему только что предложили постирать вручную зимние куртки. Тянет до последнего. Пока Чондже не начинает повышать голос и буквально вышибать из него слова — эмоциями, напряжением, каплей уязвлённого самолюбия.       Раздражённо вскинув голову, она отворачивается, складывает руки на груди. Губы поджаты, в глазах — грозовая туча. Уже прикидывает, как бы его выставить за дверь без скандала.       И вот тогда, понимая, что лучше сдаться, чем быть выдворенным с тапком в лицо, Хосок отрывается от телефона.       — Он собирается переспать с ней с первого дня, — выдаёт сухо, не добавляя эмоций, — но боится, что она прилипнет потом.       Он подходит ближе, обхватывает девушку за плечи и разворачивается к себе. Чондже столбенеет. Растерянность на лице появляются мгновенно — как будто её обливают ледяной водой.       — Хосок… — голос Чондже становится твёрже, почти металлическим. Она резко сбрасывает его руки с плеч, отступает на шаг и смотрит на него. — Ты сейчас серьёзно?       Он выдыхает тяжело, с нажимом, словно воздух в лёгких становится слишком горячим. Кивает. Коротко, сухо.       — Только не начинай. Не говори, что тебя это как-то задевает…       — Задевает! — вспыхивает она мгновенно, точно искра попадает на сухую ткань. — Да, задевает! И ещё как!       Руки взлетают в ярости, ладони с глухим шлепком опускаются на столешницу.       — Что он себе позволяет?! Мелкий ублюдок!       Хосок приподнимает брови, как от пощёчины. Телефон тут же скрывается в кармане, а взгляд становится жёстким, сосредоточенным. Ему явно перестаёт нравиться, куда всё катится.       — Следи за языком, когда говоришь про моих друзей, — холодно бросает он, глаза сужаются, голос становится напряжённым. — Мы с тобой, но они — тоже моя семья. Поняла?       — А ты, значит, будешь сидеть молча и покрывать всю эту грязь? — огрызается Чондже, скрестив руки на груди. — Он же не в баре девушку снимает, он к Юне лезет! Ты не видишь? Или ты тоже в этой теме?       — Она сама лезла к нему с первого дня, Чондже, — резко чеканит Хосок, делая шаг ближе. — Прямо липла. Не притворяйся, что не говорили об этом.       Напряжение повисает в воздухе, как электричество перед грозой. Розы в вазе на столе внезапно кажется чужими — слишком белыми, стерильными, неуместными среди их диалога.       Чондже больше всего раздражает даже не то, что Чонгук хочет переспать с Юной и бросить. Её бесит, как мужчины вообще обсуждают женщин: с примитивной лёгкостью, словно это не люди, а закуски на столе. Словно их тела — валюта, а чувства — издержки.       Да, она и сама знает — Юна не святая. Сама, скорее всего, сольётся до того, как Чонгук откроет глаза. Но сам факт, что это обсуждается между парнями, скорее всего, всей их шумной «командой» — выворачивал её изнутри.       — Тебя, значит, всё устраивает? — шипит она, сжав кулаки. — Он обсуждает, как её трахнет, а вы, его друзья, хлопаете по плечу и подливаете пива? Так?       Хосок смотрит на неё, напряжённый до предела. Его взгляд становится тяжёлым, как свинец, но в нём нет злобы — скорее, разочарование.       — Да, Чондже, представь себе, — говорит он. — Мы обсуждаем такое. Почти постоянно.       Он делает шаг назад, облокачивается о край кухонной стойки, будто нуждается в опоре.       — Я тебя понимаю, Чондже. Правда. Но, может, хватит ждать от всех вокруг моральной безупречности? Особенно от мужиков, которые живут так, как хотят, и не обещают ничего большего.       Она смотрит на него, молча, дыша прерывисто. Внутри всё кипит, но слова застревают.       — Ты могла хотя бы признать, что она не наивная овечка, — добавляет Хосок уже тише. — Ты же сама говорила, что она по уши в него.       — Да при чём тут это?! — срывается Чондже. — Одно дело влюбиться, другое — обсуждать, как «трахнешь и слиняешь». Это же… это грязь, Хоби. Понимаешь?       Он кивает. Медленно.       — Понимаю. Я тебя никогда так не обсуждал. И не позволил бы. Это ведь что-то значит, да? — спрашивает он, не отводя взгляда.       Чондже не отвечает сразу. В груди сжимается. Ей хочется сказать многое. Но пока она лишь выдыхает:       — Да. Это значит.       — А Юнги?.. — голос Чондже звучит тише, почти на выдохе. Она делает короткую паузу, потом добавляет уже сдержанно: — Он что-то говорил про Шиён?       Сглатывает. Сердце будто на секунду перескакивает ритм. Хосок хмурится. Его лицо сразу становится другим — серьёзнее, строже.       — Давай не будем лезть туда, куда не надо, — отрезает он, глядя прямо в глаза. — Серьёзно, Чондже. Ты правда начинаешь соваться в дела мужчин?       — Она моя подруга, — отчеканивает девушка, не отводя взгляда, — и если там что-то не так, я должна знать. Чтобы предупредить.       — Только не начинай вот это, — он усмехается, но не весело. — А то будто вы своих мужиков не обсуждаете. И не рассказываете друг другу в деталях, кто как и где.       Он отводит взгляд, поигрывает кольцом на пальце, потом всё же добавляет, чуть сдавшись:       — Юнги много говорил о Шиён. Почти всегда.       Закатывает глаза.       — Иногда я уже хотел заткнуть уши. Знаешь, это как пластинка на повторе. Но он… правда никогда не позволял себе говорить о ней в грязном ключе. Ни одного слова. Ни одного намёка.       Чондже немного расслабляется, но Хосок вдруг тихо добавляет, словно между делом:       — Один раз… — замолкает на секунду, — был момент. Он тогда смотрел в телефон, просто листал что-то, мы рядом сидели. И вдруг: «Какая же она у меня волшебная», — Хосок начинает смеяться, — он сохнет по ней столько лет. Я уже сам хотел найти эту девчонку и привезти к нему.

* * *

      Юнги лежит на диване, одну руку подложив под голову, другой лениво листает переписку с Хосоком. Телефон тускло светится в полумраке гостиной. Шиён дремлет в комнате, и он, чтобы не потревожить её, передвигался по дому буквально на цыпочках — словно гость, а не хозяин.       Но её сон оказывается неглубоким. Минут двадцать пять — и вот она уже стоит рядом: растрёпанная, с чуть припухшими от сна глазами, в его футболке, со следом подушки на щеке.       — Чего проснулась? — спрашивает он, сразу поднявшись. Взгляд пробегается по её лицу, и уголки губ дрожат в улыбке.       Он протягивает руку и мягко притягивает её за запястье к себе. Шиён без слов устраивается рядом, утыкается лбом в его грудь, а он обнимает её за плечи, укутывая теплом и собой.       — Не знаю, — бормочет она, едва слышно. — Тебя не хватало.       Улыбка Юнги становится шире. Он склоняется к её виску и целует.       — Да? — шепчет, усаживаясь удобнее и сильнее прижимая её к себе. — Моя девочка…       Губы касаются её волос ещё раз. Он проводит ладонью по макушке, запуская пальцы в мягкие пряди.       — Хочешь чего-нибудь поесть?       Шиён мотает головой.       Юнги уже успевает перекусить, пока она спит. На часах далеко за полночь — тишина ночи ощущается особенно уютно.       — Тогда давай фильм посмотрим? — предлагает он.       — Хорошо, — кивает она, не открывая глаз.       — Кстати, Хосок писал, — замечает он, играя её прядями, — зовут нас завтра в клуб. Хочешь пойти? Или останемся дома?       Шиён поднимает голову, чуть выпрямляется, перекидывается ноги ему на колени. Джинсы она сняла ещё перед сном — оставлена только его свободная футболка, которая спадает с плеча, обнажая кожу. Юнги тут же опускает ладонь ей на бедро, медленно поглаживая — без желания чего-то большего.       — Хочу, — тихо отвечает она. — Я давно не проводила время с девочками.       Юнги кивает, краем губ улыбаясь. Когда она чешет голову, как сейчас, то выглядит особенно домашней — лохматой, без макияжа, с запутавшимися от его шампуня волосами. Он впервые видит её такой.       Её естественность, простота, неидеальные локоны — всё это делает её живой. Такой, что ему даже становится неловко от собственных мыслей. Грязных, откровенных. Потому что рядом с такой невинностью его желание звучит почти как грех.

* * *

      Шиён засыпает где-то на середине фильма. Хотя на его тихое: «Спишь?» она отрицательно мотает головой. А на «Спи, милая» только глубже зарывается в его плечо, делая вид, что держится. Через пару минут дыхание выравнивается, а тело обмякает — будто вся сдаётся, совсем.       Юнги мягко усмехается, тянется к пульту, выключает телевизор. Встав с дивана, он идёт в спальню, где натягивает чистые спортивные штаны. Вернувшись в гостиную, присаживается рядом. Поднимает её на руки — она тут же дёргается, пытается сползти, полусонная, с прикрытыми глазами.       — Тихо, не рыпайся, — шепчет он, усиливая хватку.       Она только вздыхает и утыкается носом ему в шею.       Юнги осторожно переносит её в спальню. Опускает на кровать, словно фарфоровую. Укрывает одеялом, поправляет край у плеч, чтобы не замёрзла. Прикрывает дверь, выключает ночник. Комната погружается в спокойную, плотную тьму. Ложится рядом. И задерживает дыхание. Ему так… хорошо. Спокойно.       Она — у него в постели. В его доме. В его пространстве. Всё вокруг дышит её запахом: волосы, подушка, особенно этот вечер.       Он долго не может уснуть. Листает ленту, смотрит бессмысленные короткие видео на YouTube, убавив звук почти до нуля. Иногда бросает взгляд на неё, когда та шевелится, — дотягивается до одеяла, подтягивает его к подбородку. Он включает кондиционер — сам не замечает, как становится душно.       Лежит без футболки, босиком, одеяло сброшено к ногам — укрываться невыносимо. Сначала жарко, потом прохладно, потом снова жара.       Он никак не может найти место. Меняет позу. Отворачивается, возвращается. Только когда в комнате становится прохладнее, воздух остывает, тело расслабляется — он отключается. Без усилия, без мыслей. Просто — рядом с ней.

* * *

      Шиён просыпается рано, как всегда. Утро только начинает пробуждаться за окнами, воздух прохладный и свежий. Ломота в теле отступает, становится тише, будто тело наконец отпускает. Дышать становится легче.       Рядом, на животе, с одной рукой под подушкой, спит Юнги. Глубоко, беззаботно. Она задерживает взгляд на его лице. Даже во сне он выглядит неприлично хорошо. Как назло. Чёткая линия челюсти, чуть приоткрытые губы, волосы растрёпаны… «Сексуальный», — думает она и усмехается.       Потягивается, зевает, бросает взгляд на часы. Осторожно выбирается из кровати и направляется в ванную. Хочется сменить джинсы, переодеться, привести себя в порядок. Когда в зеркале видит своё отражение — мятые волосы, припухшие глаза, растянутая футболка Юнги — понимает: такое надо прятать.       Почистив зубы, наконец замечает в углу под столешницей не только стиральную машину, но и сушильную. И как она раньше не увидела… Шиён, словно ребёнок, наткнувшийся на секретную кнопку, радуется.       Быстро закидывает свои джинсы, на автомате достаёт из соседнего ящика пару его — какие-то чёрные, с биркой. Видимо, новые. Затем берёт трусы. Закидывает все, включает и вздыхает с облегчением.       Желудок напоминает о себе резко, будто она не ела неделю.       Через полчаса мучений, матов и одной сгоревшей яичницы, ей всё-таки удаётся соорудить что-то, отдалённо напоминающее завтрак. Два тоста, яйца на второй попытке, немного овощей — всё это стоит на столе в аккуратных тарелках, когда за её спиной слышатся шаги.       Юнги выходит из ванной — с мокрыми волосами, без футболки, в свободных шортах и домашних тапках, с полотенцем на плече. Садится за стол, не говоря ни слова, просто смотрит на неё. Лицо почти нейтральное, но взгляд — тёплый.       — Я готовить не умею… но завтрак смогла, — выдыхает Шиён и поджимает губы. Вроде с улыбкой, но внутри тревога. Не хочется выглядеть бесполезной. Хочется, чтобы ему было вкусно. Хочется, чтобы он оценил.       Юнги берёт палочки. Делает один укус. И… замирает. Пытаясь выдавить улыбку, но уголки губ упорно не поднимаются. Шиён видит это. Весь его фасад. И понимает: «Ну, хана». Взгляд падает вниз, плечи оседают.       — Невкусно?.. — тихо спрашивает она, почти не дыша.       Юнги, наконец, смеётся — хрипло, лениво, но по-настоящему.       — Вкусно, если представить, что это сделано с любовью, а не с руками из жопы, — подмигивает и тянется к ней, — но я ценю старание. Очень. Спасибо, милая, — берёт её ладонь и целует пальчики. — Поедем перекусим?       Шиён кивает болванчиком, даже не успев подобрать слова. Хватает первые попавшиеся палочки — те самые, которыми ел Юнги, — и, не прикасаясь к своей еде, втыкает в яичницу. Закидывает кусочек в рот… и глаза распахиваются. Юнги тут же прыскает со смеху.       — Ну пересолила, с кем не бывает, — говорит он, подавляя хохот. — Главное, чтоб не сгорела кухня.       Она не отвечает ни слова. Молча собирает всё со стола, как будто это экзамен, который она заваливает. Моет посуду, аккуратно раскладывает по местам, протирает стол. Только когда слышит сигнал стиральной машины, позволяет себе перевести дух. Закидывает джинсы в сушильную. На табло — тридцать минут. Идеально.       Юнги даёт ей другую футболку. Говорит завязать на животе. Она только хмыкает, но не делает этого — жалко вытягивать ткань. Натягивает как есть, чуть заправив край в пояс.       Весь день проходит между кроватью, поцелуями и дурацкой телепередачей, которую они даже не досматривают — только хихикают, целуются и спорят, кто из героев тупее. Юнги нервничает, крутится, страдает молча, но не жалуется — если ей нравится, значит, смотрим.       Когда настаёт время выходить — встретиться с друзьями — Шиён тормозит. Колеблется. То подходит к зеркалу, то отходит, то снова смотрит на себя. Без укладки. Без макияжа. В одном и том же наряде. Для неё это почти как выйти голой. Грудь сдавливает. Хочется заплакать.       Юнги замечает. Понимает. Подходит. Не говорит высоких слов — просто обнимает, целует в макушку и шепчет:       — Всё хорошо. Ты очень красивая.       Это, конечно, не срабатывает. Но немного сбивает накал. Шиён всё-таки кое-как укладывает волосы, завязывает его футболку на животе, как он и просит. Находит в сумочке заброшенный блеск для губ и радуется, как ребёнок.       — Выглядишь очень красиво, — улыбается он, выходя из комнаты и застёгивая часы.       Она оборачивается. И всё её капризное недовольство возвращается с новой силой. Потому что он выглядит так, будто его только что выпустили с обложки журнала. На нём чёрный оверсайз-бомбер, сдержанный, но явно дорогой. Под ним — свободная футболка Balenciaga, чёрная, идеально севшая по плечам. Брюки-карго, как будто сшитые под заказ: не слишком мешковатые, но с нужной посадкой. Всё в нём было продумано до детали — даже кроссовки, массивные, стильные, с белыми шнурками, выглядят как отрывок из лукбука. На шее — тонкая цепочка. Та самая, которую она подарила. Её взгляд цепляется за неё. Юнги ловит это, едва заметно усмехается краем губ.       — Ну что, пойдём, мисс «мне-нечего-надеть»? — подмигивает он. — Ты сияешь. Даже без тонны косметики.       Они выходят из дома уже затемно. Шиён слегка ёжится от ночного ветра, машинально скрещивая руки. Юнги идёт рядом — уверенно, спокойно, с ключами от «Ауди» в руке и привычной небрежной грацией в каждом шаге. Открывая ей пассажирскую дверь, он коротко кивает на посадку.       — Ты пить не будешь? — спрашивает она, пристёгивая ремень.       Он усмехается, не глядя.       — Буду. Но немного.       — Тогда, может, поедем на такси? — осторожно предлагает Шиён, чуть наклонив голову.       Он поворачивается к ней, приподняв бровь. Улыбка скользит по губам — в ней нет издёвки, только лёгкое удивление.       — Солнышко, а почему ты так волнуешься? — хмыкает. — Твои шестнадцатилетние братья катались без прав с пьяными пассажирами — и ты даже не пискнула.       — Это другое, — быстро отзывается она, нахмурившись.       — Всё под контролем, — уверенно говорит он, мягко сжав её колено, — не волнуйся.       «Ауди» мягко вписывается в парковку у входа. Музыка уже вибрирует изнутри здания, сквозь стены, по асфальту. Люди снуют туда-сюда: девушки на каблуках, мужчины в пиджаках поверх футболок, кто-то дымит, кто-то смеётся слишком громко. Столпотворение. Но Юнги словно режет эту толпу своим присутствием — спокойно, молча, целенаправленно.       Шиён шагает рядом, он держит её за руку. Крепко, уверенно, с нажимом. Сквозь фейс-контроль, по лестнице вверх, мимо блестящих платьев и запаха алкоголя. Лишь когда они подходят к столику, где уже собирается компания, он разжимает пальцы.       — Шиён! — Юна вскакивает первой, обнимаета подругу крепко, почти с разбега.       — Где пропадала, малая? — вторит ей Чондже, целуя в щёку и тоже обнимая.       Шиён улыбается, отбрасывает прядь за ухо, почувствовав, как сильно их не хватало ей.       — Эй, — Хосок протягивает кулак вперёд.       Она со смехом отбивает, глядя ему в глаза:       — Привет, Хоби.       — Вы как будто только что из свадебного путешествия, — шутит он, кивнув на неё и Юнги, который уже усаживается с краю и заказывает напитки.       За столом царит мягкое разделение: мужчины — с одной стороны, девушки — с другой. Юнги и Хосок обсуждают что-то своё, ржут в полголоса, подливая друг другу виски со льдом. А напротив, у девчонок — совсем другой вайб. Смех. Настоящий. Громкий. Без фильтров. Они уже закидываются коктейлем, и глаза их блестят, как у кошек перед прыжком.       — Ну как? Было? — шепчет Юна с писком, наклоняясь ближе, будто вытаскивает козырь из рукава.       Чондже в это время чуть не захлёбывается смехом, а Шиён застывает на секунду. Поднимает взгляд — через стол, на Юнги. Тот смеётся, откинувшись назад, держа бокал в руке. Легко, непринуждённо. Даже не догадывается, что обсуждают в метре от него. Она возвращается взглядом к подругам. Кивает.       Юна тихо, но протяжно взвизгивает, ударив ладонями по плечам Шиён, словно это что-то грандиозное. Чондже зажимает рот рукой, чтобы не заорать на весь зал.       — Скажи, было больно? — выдавливает Юна, еле сдерживая смех. — Ну скажи же!       — Немного, — шепчет Шиён, краснея до кончиков ушей, — но он был… очень бережный.       — Ах ты, сучка… — шипит Чондже, смеясь и хватая её за руку, — почему не написала?!       — Как-то не подумала… — начинает Шиён, но Юна уже кидает ей подушку со спинки дивана.       — Молчи вообще! Мы тебя кормим, поим, а ты такое от нас скрываешь!       За столом громче смеются уже и парни. Юнги бросает взгляд на девочек, приподняв бровь.       — Вы вообще в нашем мире находитесь? — спрашивает Хосок. — Или уже куда-то в космос улетели?       — Отстаньте! — отвечает Юна, отмахиваясь. — У нас тут разговор по душам.       Из динамиков играет песня — Usher — «Yeah!» Толпа на танцполе тут же двигаются резче, клуб вспыхивает новыми огнями.       — О-о-о, это наш трек! — вскрикивает Юна, подпрыгивая на месте.       — Шиён, вставай, — командует Чондже, хватая её за запястье. — Пошли, ты обязана танцевать! Первый секс — значит, в пляс, как минимум!       Шиён смеётся, поднимается, сглатывает остатки коктейля и, не дожидаясь повторной команды, идёт с девочками к центру зала. Сцена их.       За столиком Хосок заказывает ещё по коктейлю девочкам. Подзывает бармена, не вставая. Юнги потягивает виски из бокала, лениво наблюдая за тем, как девушки танцуют, смеются, как волосы Шиён разлетаются, когда она поворачивается, хлопает ладонями по бёдрам под ритм.       — Ну что, осталась у тебя? — спрашивает Хосок, не глядя, но с приподнятой бровью. Юнги ухмыляется, проводит языком по нижней губе и прикусывает её.       — У меня, — выдаёт, не спеша.       Хосок свистит.       — Наконец-то, блядь. Я надеюсь, ты не кончил за секунду?       — Закрой рот, — фыркает Юнги, откинувшись назад и бросив взгляд на танцпол — убеждается, что девушки слишком увлечены, чтобы слышать. Возвращается к другу. — Было охуенно, — добавляет с усмешкой, глядя в бокал.       — Поздравляю, — тянет Хосок, поднимая свой. — Мечты сбываются.       — Где Чонгук? — спрашивает Юнги, убирая лёд с языка, вяло интересуясь.       — Где-то с телкой, — Хосок небрежно разблокировывает телефон. — Видос прислал, урод.       Он поворачивает экран к Юнги. Там — видео. Тёмная съёмка, качающаяся камера, девушка в боди, на коленях, смачно сосёт, пока Чонгук держит её за волосы и ржёт. Юнги качает головой, усмехается уголком губ.       — Паршивец, — бурчит, отпивая.       — Ещё какой, — подтверждает друг, улыбаясь. — Зато счастлив. Как пёс после драки.       Музыка резко меняется — агрессивный бит уступает место медленному хип-хопу, с жирным басом и вязким, ленивым ритмом. Свет гаснет на пару секунд, чтобы снова вспыхнуть — уже теплее, мягче. Танцпол становится другим — как будто дышит иначе.       Девочки возвращаются с танцпола в своей привычной манере: громкие, румяные, со сбившимся дыханием и разлохмаченными волосами. Юна спотыкается о ступеньку, чуть не падает, но лишь смеётся громче, цепляясь за Чондже.       — О боже, мои ноги отказываются работать! — кричит она, сваливаясь на диван как подстреленная.       Следом падают Чондже и Шиён. Смех не прекращается — настолько заразительный, что кто-то за соседним столиком оборачивается. Юнги поднимает глаза.       Она — Шиён — уже сидит напротив. Щёки ярко-розовые, волосы прилипшие к вискам, грудь поднимается и опускается слишком часто. Потеет, не дышит — живёт. Глаза стеклянные, будто всё ещё танцует внутри себя. Она смотрит на него. Прямо. Улыбается. Нет, даже не просто — улыбается с намерением.       И в следующую секунду… медленно проводит языком по нижней губе. Предварительно — убедившись, что никто из девочек не смотрит. Их отвлекает Хосок. Видимо, что-то говорит про коктейли, которые заказывает для них.       Бровь чуть приподнимается. Один уголок губ взлетает вверх. Глаза щурятся. Взгляд проходится по её телу: от шеи — вниз, по её бёдрам, к узлу на футболке, к джинсам, к обнажённой коже между. Мельком. На долю секунды. Внутри что-то дёргается — воспоминания, запахи, звуки ночи.       Он отводит глаза резко, будто этого не было. Делает глоток из бокала. Смотрит на Хосока.       — Чего ты там говорил про тот ресторан? — спрашивает ровным голосом, как будто не готов прямо сейчас схватить её за запястье и утащить в машину.       Ночь тянется живо — с хмельной лёгкостью, грохотом басов и нескончаемыми плясками. Смех, светомузыка, дерзкие взгляды — всё переплетается в идеальный бардак веселья. Девчонки отплясывают, как заведённые, будто завтра не наступит вовсе.       — Схожу за ещё парой коктейлей, — бросает Шиён, вскидываясь с места. Краем глаза ловит взгляд Юнги — и на секунду цепенеет.       Тот лишь слегка мотает головой, всё ещё втянутый в байки Хосока, но невидимым рывком уже держит её на месте. Брови девушки чуть поднимаются в недоумении. Сначала ей даже кажется, что это не ей. Но затем его ладонь снова даёт знак — чёткий и без слов: сядь.       Шиён прищуривается. Руки разводит в стороны — мол, серьёзно? Подчиняться она не собирается. Что это вообще было? От него ли это, или ей просто показалось? На секунду задерживает взгляд на его лице — удивление там читается так явно, что становится почти смешно. Но ни слова. Просто разворачивается и, не сбавляя шаг, уходит, оставляя после себя лёгкий аромат дерзости и намеренного неповиновения.       Юнги идёт следом. Не спеша, но уверенно — как всегда. Догоняет её, когда Шиён уже пересекает танцпол сбоку, петляя сквозь толпу. Сильные руки обвивают её талию сзади и резко тянут ближе, к себе. Та дёргается, испуганно оборачиваясь, но рядом уже звучит знакомый, низкий голос с мягкой улыбкой:       — Тихо, спокойно. Это я.       Девушка выдыхает. Мгновенно расслабляется, откидывая голову ему на плечо. Глаза закрываются сами собой — не от усталости, а от момента. Музыка льётся в тело, проходит вибрацией по коже. Бёдра начинают плавно двигаться в такт, без спешки, будто для него. Только для него.       Юнги медленно покачивается вместе с ней, с ленивой грацией хищника. Его ладони блуждают по тонкой талии, скользят по бокам, сжимают крепче — будто обозначая: моя.       — Я же сказал не идти, солнышко, — шепчет ей прямо в ухо, позволив дыханию коснуться шеи.       Губы почти касаются её кожи. Почти — и от этого только жарче.       — Почему? — Шиён еле слышно тянет, дыхание горячее, капризное.       — Ты и так перебрала, — голос Юнги хрипит у самого уха, будто табачный бархат. — А у меня на тебя ещё планы, родная. Так что хватит.       Он склоняется ниже, губы скользят к шее и оставляют под ухом влажный, намеренно долгий поцелуй. Девушка вздрагивает, покрывается мурашками, словно от разряда тока, но не уходит. Напротив — всё так же остаётся, голова чуть запрокинута, доверчиво лежит на его плече.       Ладонь Юнги медленно проходит по её животу, скользит вверх, будто изучает каждую реакцию тела, и замирает на горле. Пальцы обхватывают шею, мягко, но ощутимо.       — Если я сказал не делать — будь добра, милая, слушайся, — шепчет сдержанно, с нажимом. Сжимает сильнее.       Внутри у Шиён взрывается фейерверк. Всё скручивается в клубок желания, и хочется закатить глаза от одной только интонации. Дыхание сбивается. Она почти тает, чувствуя, как становится влажной от каждого его слова.       — Юнги… — улыбается широко, не в силах сдержать.       — Ты поняла меня? — перебивает её, не давая договорить. Его пальцы всё ещё держат шею, а вторая рука сжимает её бок, одновременно вжимая её ягодицы в свой пах.       — Да… — выдох сбивается, — поняла.       — Тогда пойдём. Пора собираться. Едем домой, — пальцы медленно отпускают горло, оставляя лёгкую тень прикосновения.       Шиён делает шаг, но не успевает — Юнги разворачивает её к себе, тянет в поцелуй — яростный, властный, жадный. Как будто сейчас, при всех, при свете, при танцах, он просто не может ждать. На окружающих плевать. И, судя по тому, как Шиён тает в его руках, — ей тоже становится всё равно.       Когда он наконец отпускает, у неё подкашиваются ноги, и Юнги, не давая упасть, крепко обнимает за талию и тихо усмехается. Молча, в унисон, они возвращаются обратно.

* * *

      Он открывает дверь первым, придерживает, не говоря ни слова — и Шиён проходит внутрь на ватных ногах. Внутри всё дрожит, всё пульсирует от предвкушения. Юнги всю дорогу не говорит ни слова, молча ведёт, нахмурившись, сдерживая в себе что-то тяжёлое, хищное. Ни одного прикосновения. Ни намёка.       Она скидывает кроссовки, куртку, спотыкается — голова кружится, ноги гудят, алкоголь делает своё дело. Но ей плевать. Она всё-таки перебрала. И он тоже. В глазах — стекло, губы сжаты.       Юнги сдёргивает с себя бомбер и бросает его на тумбочку, сшибая несколько флаконов духов. Те падают с глухим грохотом, но никому нет до этого дела. Ни ему. Ни ей. Шиён уже делает шаг вглубь квартиры, но его рука перехватывает моментально, сжатием на запястье.       — Куда собралась? — голос хриплый, низкий, глаза прожигают. В них — огонь. Он всю дорогу боролся с собой. Давил грязные мысли в голосе мотора и потоке ветра. Но теперь — к чёрту.       — Не знаю, — Шиён криво усмехается, пытаясь скрыть дрожь.       Но он не даёт ей времени ни на что. Резко наклоняется и вгрызается в её губы — поцелуй без пощады, без просьбы, без пауз. Жадный, как будто не видел её целую вечность. Властный, как будто забирает себе. Целиком. Без возврата.       Пальцы впиваются в её волосы на затылке, сжимают, натягивают. Резко, больно — она шипит сквозь зубы, но не отстраняется. Наоборот — сжимает его футболку в кулаке, прижимаясь ближе, крепче, будто сама просила об этом. Он не отрывается — поцелуй перерастает в глотание. Затем резко срывается на шею: целует, впивается зубами, посасывает кожу, оставляя следы. Ему плевать. Замажет. Утром замажет. Сейчас — надо.       Вторая рука скользит вниз, к её животу, нащупывает узел на футболке. Развязывает, тянет. Он отрывается от её шеи, чтобы сдёрнуть с неё одежду — девушка мгновенно вскидывает руки, подчиняясь.       Футболка летит на пол.       — Хочу тебя, — выдыхает он с хрипом, будто рвёт из себя запрет. И резко толкает её к стене, ловя за талию.       Стена впивается в лопатки. От неожиданности Шиён цепляется пальцами за его плечи, а Юнги уже прижимает её к себе всем телом — грудью, бедрами, взглядом, дыханием. Словно закрывает от всего мира.       Он снова целует её — грубо, глубоко, будто хочет забрать воздух. Язык пробивается внутрь, без стука. Ни секунды нежности. Сейчас — нет. Сейчас он берёт. Одна рука прижата к стене рядом с её лицом, вторая скользит по талии вниз, цепляет края на джинсах. Пальцы проходят внутрь — резко, уверенно. Как будто ему уже давно всё позволено.       Шиён сдавленно стонет в его рот, едва успевая вдохнуть. Колени дрожат. Хватается за его затылок, за волосы, за всё, за что может.       — Мокрая, как я и думал, — шепчет он, губы касаются её щеки. От дыхания мурашки мгновенно разбегаются по телу.       Он целует ниже — по горлу, к ключице, потом резко опускается на колени. Сдёргивает с неё джинсы с бельем, глядя в её глаза. Она опирается спиной о стену, зажмуривается, ноги будто не слушаются, а он уже целует внутреннюю сторону бедра, оставляя мокрые, разогретые следы.       — Расставь, — шепчет.       Она слушается. Без слов. Раздвигает ноги. Сама.       Юнги гладит руками по внутренней стороне её бёдер, почти ласково — для контраста. И тут же резко впивается губами в центр.       Шиён запрокидывает голову, едва не вскрикивает. Всё — слишком. Слишком жёстко. Слишком резко. И — слишком хорошо.       Язык проходит по складочкам, кончиком, плоско, глубоко. Он делает это так, как знает, что она и дня не протянет без него. Уверенно, ритмично. Ни разу не смотрит вверх — просто работает. Она стонет, громче, чем собиралась. Голос срывается. Пальцы цепляются в его волосы, вцепляются до боли. А он только сильнее.       Он делает паузу, обводит языком медленно, потом снова резко, и в самый нужный момент вводит два пальца внутрь. Шиён дергается, изгибается, будто током прошибает.       — Юнги, — шепчет она, — не так… не так быстро.       Юнги смотрит на неё снизу вверх. Глаза блестят. Улыбается хищно.       — Больно?       — Немного…       Продолжает двигать пальцами, но медленнее. Всё ещё узкая. Снова впивается губами, языком — сильнее, без капли жалости. Дыхание Шиён уже рвётся с боем. Она почти теряет равновесие, когда Юнги в последний раз проводит языком по самой чувствительной точке и резко отстраняется.       Он выпрямляется, неспешно, как будто смакуя её вкус во рту. На губах блестит влага. Глаза опущены, но взгляд — голодный, тяжёлый, словно он вот-вот сорвётся.       Пальцы обхватывают её за талию, подтягивают ближе. Он вжимается в её губы — поцелуй жаркий, плотный, жадный. Не нежный — демонстративный, дерзкий, с подтекстом «чувствуешь себя?» Он намеренно делится вкусом — её вкусом. И это не оставляет выбора.       — Прыгай, — выдыхает в поцелуй, хрипло, сдавленно, из груди вырывается сквозь жар.       Пальцы сжимают её ягодицы — сильно, с нажимом.       Шиён даже не думает. Прыгает. Обвивает его талию ногами, руки тут же на его плечах. Юнги сжимает крепче, удерживает её легко, как бы не чувствует вес. Его дыхание горячее, рот прижат к её щеке. Он идёт — не спеша, с уверенностью, будто несёт её к алтарю греха, не иначе.       Комната встречает их вспышками фейерверков за окном — двадцать третий этаж дарит идеальный обзор. Огни разрываются в небе почти на уровне глаз, отражаясь в стекле, на полу, на их коже.       Шиён замирает у него на руках. Поворачивает голову, чтобы увидеть — и заливается светом. Лицо освещает то алый, то золотой, то синий отблеск.       — Красиво… — шепчет она, не отрывая взгляда.       Юнги не отвечает. Он смотрит не в окно — на неё.       — А ты — ещё красивее, — произносит глухо, выдыхает себе под нос.       На фоне этих огненных всполохов всё остальное будто замирает. Квартира — лишь тень вокруг. Ни мебели, ни стен — есть только она: обнажённая, раскалённая от прикосновений, и он — одетый, но срывающий с себя остатки самоконтроля.       Юнги опускает её на кровать. Ни капли мягкости — всё быстро, с нажимом. Не выносит больше ни сантиметра расстояния между ними. Нависает, целует снова — губы, шею, грудь. Ладони проходят по её телу, скользят вниз, по бёдрам, снова сжимают.       — Моя девочка…       Он отстраняется на секунду — чтобы стянуть с себя футболку, и тянется к ремню.       Шиён лежит на кровати, ноги слегка согнуты, бёдра дрожат от недавнего, но она даже не думает закрываться. Смотрит на него снизу вверх, раскрасневшаяся, дыхание неровное, тело натянуто, как струна.       Юнги стягивает джинсы — небрежно, со злостью, как будто они мешают дышать. Нижнее бельё следом. Остаётся полностью обнажённым, и его член — твёрдый, напряжённый, огромный — сжимается в руке, пока он смотрит на неё. Девушка шумно глотает, взгляд скользит вниз, зрачки расширяются.       Он наклоняется. Губами ловит её сосок — сначала медленно, влажно, без спешки. Потом прикусывает. Не сильно, но с ощутимым нажимом — ровно настолько, чтобы она резко втягивает воздух сквозь зубы и выгибается под ним.       — Ты так дышишь… я тебя сейчас сожру, — выдыхает в кожу.       И снова. Теперь — языком. Кончиком, по кругу, дразня, обводя, не отрываясь. Он делает это, будто изучает, будто проверяет, сколько ещё она выдержит, прежде чем захлебнётся в своей же жажде. Вторая ладонь в это время сжимает другую грудь — с силой. Пальцы проходят по коже, мнут, сжимают сосок между ними.       Шиён стонет. Задыхается. Спина выгибается дугой, руки вцеплены в простынь. Юнги меняет сторону. Перемещается, не давая ей ни секунды передышки. Целует, как пьёт из неё. Сосок сразу оказывается между губ. Он втягивает его, прогоняет языком, делает паузу — и снова прикусывает, чуть сильнее, чем прежде.       Смотрит на её лицо, на то, как она сжимает губы, задыхается, выгибается, будто вот-вот сорвётся. И ему это нравится. Очень.       Он отрывается с усилием, почти с рычанием — слишком хочется укусить, вдавиться глубже, разорвать. Но вместо этого — снова в губы. Без лишних слов, просто вдавливается Шиён тянет руки к его голове, запускает пальцы в волосы и резко тянет ближе. Юнги глухо выдыхает — от этого движения его тело напрягается ещё сильнее, и он вынужден упереться локтями по обе стороны от неё, чтобы не рухнуть.       Она прикусывает его нижнюю губу — и он глухо мычит ей в рот, глаза закатываются от смеси боли и удовольствия.       — Я тебя сейчас так выебу, — шепчет прямо в её рот, обжигая дыханием.       Шиён резко вдыхает. От слов пробегает дрожь по телу, от затылка до кончиков пальцев ног. Непривычно. Грязно. Но чертовски возбуждающе. Она молча кивает, глаза горят.       Говори ещё.       Юнги выпрямляется, тяжело дыша, отходит и тянется к тумбочке. Открывает ящик. Достаёт серебристый блистер — маленький, плотный, блестящий. Контур сквозь фольгу выдает то, что внутри. Секунда — и он рвёт упаковку зубами. Смотрит на неё снизу вверх. Латекс аккуратно скользит в его пальцах. Он достаёт презерватив, ловит основание члена и медленно, намеренно раскатывает его по всей длине. Аккуратно, чётко, будто разминает каждую жилку.       Взгляд периодически скользит на неё — внизу, разгорячённая, обнажённая, глаза расширены, грудь поднимается в быстром ритме. И она смотрит. Не прячет взгляда. Напротив — наблюдает, жадно, не моргая. Это только сильнее его заводит.       Он раздвигает её ноги шире, встаёт между. Опирается на одну руку, а второй сжимает свой член и проводит головкой вдоль её влажных складочек. Медленно. Терпеливо. Собирает смазку, всё же проверяет — насколько она готова. Он трётся, легко нажимая, дразня, не входя. Нижняя губа прикушена, будто это единственный способ не взорваться прямо сейчас.       Затем направляет себя. В этот момент Шиён хмурится, её тело подаётся вперёд, мышцы сжимаются. Она напрягается, затаив дыхание.       — Расслабься, — тихо, почти ласково выдыхает он.       И толкается вперёд. Ровно. До упора.       Его губы тут же кривятся, гортанное мычание срывается из груди, лоб наморщен. Она выгибается под ним — всё ещё ощущается, как разрыв. Боль уже не та, но тело всё ещё сопротивляется, даже если сознание хочет до дрожи.       Он даёт ей пару секунд — максимум. И сразу начинает двигаться. Не даёт паузы. Не даёт ей выдохнуть. Входит — плавно, но резко. Выходит — медленно, с тягучим нажимом, наслаждается каждым миллиметром внутри.       Над ней раскачивается цепочка — поблёскивает, качается в такт его движений. Глаза Юнги прикрыты, взгляд устремлён куда-то в окно, губы чуть приоткрыты, дыхание рваное. Он выглядит как мужчина на грани — в полушаге от зверя.       Потом взгляд опускается на неё. Замедляется. Вжимается медленно, но до конца. Смотрит, как она закусывает губу, как брови её хмурятся, как глаза закатываются. Она привыкает. Боль уступает место тягучему, сладкому пульсу.       — Ох, блядь… — хрипит он, видя, как её тело уже отвечает, подаётся навстречу. — Нравится?       Шиён будто ждёт этого вопроса. Глаза распахиваются, она быстро кивает и сразу обвивает его руками, притягивая к себе ближе. Лицо прячет у него в шее, губами касается кожи. И всё.       Юнги срывается. Полностью. Хватается за её талию, меняет угол, начинает двигаться сильнее, глубже, быстрее. Тело наваливается, движения становятся дергаными, грубыми. Его лицо искажено, голос срывается на гортанные выдохи. Он больше не сдерживается.       Юнги начинает вбиваться в неё с яростью, будто каждое движение — это месть её телу за то, что оно так хорошо принимает его. Толчки жёсткие, выверенные, с хлёсткими звуками, которые разбиваются об стены, как удары по барабану.       Шиён уже не может сдерживаться. Стоны срываются с губ один за другим — не как слова, а как молитвы. Она хнычет, захлёбывается в звуке, цепляется пальцами в простынь, сжимает ткань, словно только она удерживает её от того, чтобы не распасться на куски.       Всё внутри горит. Больно, но приятно больше. А ещё больше ей нравится смотреть на него. На его лицо. На то, как он кайфует. Он вдруг резко вырывается из неё, и она не успевает даже вдохнуть, как он хватает за руку и перетаскивает на себя, опуская на колени.       Она уже сверху.       Пальцы опускаются на его плечи, ладони скользят по напряжённым мышцам. Волосы сбиваются на лицо, но она резким движением головы откидывает их, открываясь полностью — и смотрит ему в глаза, не прячась. Опускается на него. Медленно. Полностью. До конца. Шепчет что-то сама себе, прикусывая губу.       Смотрит, как Юнги медленно запрокидывает голову назад. Как мышцы на шее натягиваются. Как резко дёргается кадык. Как губы распахиваются в немом стоне, а глаза закрываются. Он весь дрожит, как будто она забирает из него последние силы.       — Чёрт… — шипит он, срывая дыхание.       Руки мгновенно сжимают её за талию — плотно, с грубой жадностью. Он шлёпает её. Резко. Мясисто. Звук — как выстрел.       Шиён вздрагивает.       — Юнги… — выдыхает и даже не знает — от боли или от наслаждения. Скорее от смеси. От безумия между.       Второй раз — сильнее. Она вскрикивает, подаётся вперёд, грудь прижимается к его груди, лоб к лбу. Третий — ещё мощнее. Она стонет в ответ, почти срываясь в крик.       — Двигайся, давай, — приказывает он, не отпуская, глядя в глаза.       Она поднимается. И садится. Снова. Внутри себя чувствует каждый миллиметр — тугой, горячий, с каждой секундой ближе к краю. Юнги шепчет:       — Вот так… моя девочка… посмотри, как ты принимаешь мой член…       Пальцы вонзаются в её задницу, держат, направляют. Он подаёт таз навстречу, встречает каждый её толчок. Дыхание в дыхание. И снова — поцелуй. Глубокий, насыщенный, он пьёт из неё воздух.       Юнги сгибает ноги в коленях, чуть приподнимается, плотнее устраивается под ней, подгоняя угол. Рука скользит ей на спину — резко, с нажимом, тянет. И в следующий момент он опускает её на себя полностью, так, что она прямо падает на его грудь. Шиён без опоры. Всё тело поддаётся, она вжимается в него собой, лбом упирается в шею — и, не сдержавшись, прикусывает кожу. Юнги стонет, глухо, резко, дыхание обрывается. Не останавливается.       Он обвивает её рукой за спину, почти сдавливая — держит, не отпускает. Вторая ладонь снова на её ягодицах, направляет, подталкивает, толкает на себя. Бёдра его двигаются снизу вверх — резко, без остановок. Он буквально вбивается в неё, поднимаясь тазом каждый раз, пробивает её до самой глубины.       — Блядь… — шепчет сквозь стиснутые зубы, — такая тугая… сжимаешь меня, как чёртова западня…       Шлёпки глухие, влажные, телесные. Её кожа вся в пятнах, следы его рук — на спине, на бёдрах. Он трахает её из-под себя, сам, жёстко, мощно. И она отдаёт себя полностью.       — О, боже… — выдыхает она, вцепившись ногтями в его плечи.       — Нет, милая, — шепчет Юнги в её ухо, облизав мочку. — Только Юнги.       Ритм ускоряется. Всё сильнее. Его член входит до конца, без пощады.       — Такая сочная…       Шиён только всхлипывает в его шею. Дыхание рвётся, голос ломается. Он чувствует, как она близко — мышцы внутри сокращаются, пульсируют, её тело само просит: ещё, ещё, ещё.       Рука на спине скользит выше — к шее, к волосам. Захватывает, тянет голову назад. Он хочет видеть её лицо.       — Смотри на меня, когда кончаешь, — приказывает тихо. — Поняла?       Её пальцы цепляются в его грудь, тело выгибается. Всё внутри неё гудит, как оборванная струна. С каждой секундой всё сильнее. Всё ярче. Сладко, до тошноты. Она уже не может дышать. Только хрипит, задыхаясь.       — Юнги… — почти всхлипывает. — Я… очень… очень хорошо, — глаза закатываются.       Он резко подаётся вверх — глубже, чем есть. И всё. В одну секунду Шиён срывается.       Тело её выгибается, как по спине прошёл ток. Внутри всё сжимается с нечеловеческой силой — она вскрикивает, низко, прерывисто, хрипло. Оргазм накрывает волной. Проходит по животу, по спине, по пальцам. Колени слабеют, ноги дрожат, губы дрожат.       — О, да… — шепчет Юнги, ощущая, как она сжимает его так, что дышать тяжело. — Какая же ты…       Он не может закончить фразу. Только смотрит на неё. Как она кончает. Как не сдерживается. Как растворяется в этом. Она трясётся прямо у него на члене. Цепляется, будто тонет. Слёзы в глазах.       — Ебать… — выдыхает. — Это самое красивое, что я когда-либо видел.       Он даёт ей прийти в себя. Просто держит. Пальцы в волосах, дыхание ровное, движения внутри — медленные, еле заметные, будто не может сразу отпустить, как если отпуск означает потерю чего-то большего, чем просто тело. Шиён дышит тяжело. Щека прижата к его груди, губы открыты. Грудная клетка то и дело поднимается — слишком быстро, неравномерно. Но с каждой секундой всё утихает. Она постепенно замирает, расслабляется, просто дышит им. И только когда он чувствует, что пульс в ней сбавился, говорит:       — Встань на четвереньки.       Голос ровный, низкий. Ни просьбы. Ни приказа. Просто… так должно быть.       Шиён дрожит — тело гудит после, но слушается. Разворачивается медленно, руки упираются в матрас, бёдра вверх, спина ещё тяжело сгибается, но он уже за её спиной. Юнги становится на колени, проводит ладонью вдоль её позвоночника, затем прижимает к пояснице:       — Ниже. Прогнись. Как кошечка.       Она подаётся вниз, грудь касается простыни, спина выгибается, как он просит. Сжимает её попку, разминает сильно, как отмеряет руками форму, и резко шлёпает.       — Как же я люблю твою задницу, — сквозь зубы.       Шлёпок.       — Такая, сука, сочная.       Направляет себя и входит. Плавно. Но до конца. Не отпуская ни сантиметра. Замирает на секунду внутри, сжимая её бёдра, тяжело дышит. А потом начинает двигаться — ритмично, уверенно, в том самом темпе, где звук — почти музыка, а удар — почти метка. Шиён гнётся, вся горит. Руки под ней дрожат, и ей приходится удерживать себя изо всех сил, чтобы не завалиться лицом в подушку. Но он этого не допустит.       Пальцы хватают её волосы, заматываются в кулак, натягиваются вверх. Её голова откидывается назад, грудь отрывается от постели. Спина прогибается ещё сильнее.       — Шиён, милая… — хрипло, почти срываясь.       И она чувствует. Он близко. На грани.       — Можно… можно я закончу тебе? — еле выдыхает. Голос её дрожит — от желания.       — Что? — он не в себе. Облизывает губы, глаза мутные, непонимающие.       — Ртом, — повторяет она.       И его сносит. Глаза закатываются, тело выгибается, бёдра вбиваются в неё до предела.       — Блядь… — хрипит. Резко. Глубоко. Несколько последних толчков — резких, тяжёлых.       Он стонет, громко, срывается, как будто сейчас от него уходит всё живое. Кончает. Внутри. Долго, мощно. Шиён всё понимает. Она не успевает. Надо было чуть раньше. Постепенно опускается на локти, тяжело дышит. Он выскальзывает из неё — аккуратно, с тихим звуком, возится чем-то у себя: снимает презерватив, вытирается, и на секунду всё замирает.       Юнги ложится рядом. На спину. Рука в волосах, глаза в потолок. Грудь ходит ходуном, как и у неё. Они оба молчат. Минуту спустя он поворачивает голову:       — Ты хотела… сделать мне минет?       Шиён, не глядя на него, всё ещё осоловелая, мило улыбается:       — Да, — будто не её трахали минуту назад, а она просто предложила что-то наивное.       Он смотрит. Долго. И усмехается уголком губ. Ни слова. Но в глазах — космос.