十

      — Ты выглядишь… не совсем хорошо, — усмехается Чондже, открывая дверь и лениво протирая глаза тыльной стороной ладони. — Тебе, кстати, повезло. Я задержалась дома, на работу только к десяти. Заходи, пока ещё не уснула обратно.       Шиён проходит внутрь молча, с трудом сдерживая гримасу: каждое движение отзывается болью в мышцах. Будто всё тело просит пощады — слишком откровенно, слишком громко.       — Дай что-нибудь, чем можно замазать, — почти шепчет она, останавливаясь посреди комнаты. Помедлив, поднимает голову и убирает волосы с плеча, открывая шею. На коже — явные следы ночи.       Чондже невольно присвистывает, поджимает губы, чтобы не рассмеяться вслух.       — У-у-у… — качает она головой. — Он тебя не целовал. Он тебя кусал, — подходит ближе, щурится, осматривая следы как врач — сосредоточенно. — Знаешь, я сильно сомневаюсь, что мы это скроем, но… давай попробуем. Есть у меня один консилер, посильнее твоих иллюзий.       Они возятся у зеркала минут десять. В какой-то момент Чондже просто молча протягивает ей лёгкий шейный платок — тонкий, кремового цвета, с едва заметным узором.       — Завяжи. Это лучшее, что мы можем сейчас сделать.       Шиён кивает и оборачивает ткань вокруг шеи, завязывая узел сбоку. Эстетично. Почти винтажно. И, главное — закрывает. Почти.       Думать о том, как она будет объяснять всё это дома, не хочется. Сейчас главное — пережить день в университете. С невозмутимым видом. С платком на шее. И с последствием вчерашней ночи, отпечатанным прямо под кожей. Выглядит это, мягко говоря, ужасно. Платок не подходит абсолютно ни к чему — ни к серой футболке, ни к светлым джинсам, ни тем более к её короткой чёрной кожанке. Смотрится как костыль, прикрытый отчаянием. Шиён молча забирает у подруги флакон с консилером, обещает вернуть позже — и, не задерживаясь больше ни на секунду, выбегает на улицу.       Юнги всё это время ждёт в машине. Когда она садится, он коротко оглядывает её взглядом, зевает вполоборота и наконец выезжает с парковки.       — Я чуть не уснул, малыш, — тянет он, лениво руля, скользя взглядом по обочине в поисках хоть какого-то кафе. — Чёрт, она живёт в ебенях.       — Ты, вообще-то, проехал кафе. Оно было прям рядом с её домом, — усмехается Шиён, прижав локоть к окну.       — Получилось замазать? — спрашивает он, сворачивая к небольшой закусочной, где всё выглядит не очень, но хотя бы пахнет едой.       — Типа того, — бурчит и машет рукой. Объяснять лень. Разговоры сегодня даётся тяжело, как будто каждое слово — через вязкую вату. Они оба сонные. Не выспавшиеся. И после вчерашнего выпитого не совсем хорошо.       Машина останавливается, и она почти сразу выскальзывает наружу, как будто салон становится душным за одну секунду. Желудок требует еды.       Юнги, выругавшись под нос, закрывает машину и идёт следом. Дверь закусочной чуть не захлопывается прямо перед ним, но он успевает потянуть на себя и войти. Внутри тепло, пахнет жареным мясом и чесноком. Шиён уже занимает столик у окна, вежливо кивнув официантке. Он садится рядом, откидывается на спинку и откладывает ключи на стол. Пробегается глазами по меню, которое висит на гибкой ножке.       — Что будешь? — спрашивает она, перелистывая страницы на экране.       — Возьми свинину. Бекон. И самгёпсаль.       Она кивает и, добавив ещё чего-то, делает заказ. Через пару минут стол начинают заполнять мелкими тарелками с закусками, шипящими кастрюлями и горячим рисом. Они молчат. Юнги о чём-то переписывается, уткнувшись в экран, а Шиён смотрит на капли дождя, ползущие по стеклу. Ветра нет, но воздух снаружи — колючий. Она ёжится и втягивает шею в ворот. Юнги, заметив это, откладывает телефон и смотрит на неё внимательно.       — Ты в порядке, солнышко?       — Да, — мягко улыбается она. — А ты?       — Я — да, — он зеркалит её тон, чуть склонив голову, — но ты как будто скованная. Болит что-то?       — Ну так, немного, — тянет Шиён, делая глоток воды. — Мышцы побаливают, но я это заслужила. Бросила зал, абонемент закончился — и всё, понеслось. Сначала один пропуск, потом второй, а потом уже и возвращаться неловко. Всё болит от малейшего напряжения.       Юнги улыбается — лениво, почти незаметно. Но в глазах вспыхивает тепло.       Он любит на неё смотреть. Не вульгарно, не оценивающе — скорее с тем вниманием, с которым наблюдают за чем-то своим. За тем, что никто больше не видит. За мимикой. За тем, как она хмурится, когда вспоминает неудобное. Как закатывает глаза, растягивая слово. Как кривит губы, будто ругает себя мысленно. Как взгляд её скачет по деталям — от окна к меню, от его рукава к плитке на полу. Она продолжает ворчать про фитнес, уже больше для фона, чем по сути. Но, уловив его пристальный взгляд, сбивается на полуслове. Щёки едва розовеют. Шиён быстро хватает щипцы, стараясь улизнуть из неловкости в действие, и ловко цепляет кусок свежего мяса — укладывает его на горячую поверхность, затем ещё один, и ещё. Мясо шипит, запах мгновенно впитывается в воздух, вызвав почти мгновенный голод.       — Ты такая невероятная, — вдруг выдаёт Юнги с лёгким смешком. Он слегка наклоняется вперёд, словно возвращается из своих наблюдений в реальность, и тянется к палочкам.       — Ты тоже… необычный, — бормочет в ответ, прикрывая рот рукой, уже набив щёку рисом. Голос получается глухой, как будто стыдливо спотыкается о её искренность.       Юнги усмехается, вытаскивает из миски кусочек острой кимчи, закидывает в рот и поворачивается к ней с приподнятой бровью.       — Я? — переспрашивает с напускным недоверием. Берёт щипцы, переворачивает мясо, дожидаясь, пока края запечатаются. — И что во мне такого необычного?       Он спрашивает это легко, как будто заранее знает ответ. Но на самом деле — нет. Ему действительно интересно. Потому что от неё всё звучит иначе. Даже если просто «ты тоже» — это уже не просто.       Она пожимает плечами, опустив взгляд в тарелку, как будто сама не знает, как сформулировать. Потому что с ним всё не как обычно. Он может молчать — и это насыщеннее любой болтовни. Может смотреть — и это выбивает из колеи. Он не делает ничего лишнего, но при этом есть ощущение, что делает всё. Юнги смеётся — открыто, без подкола. Просто потому что ему действительно нравится эта картина. Эта естественность. То, как она, не задумавшись, тыкает в «самгёпсаль» и набрасывается на рис, даже не думая о том, что сейчас восемь утра.       Он качает головой, говоря ей не париться и перестать думать о том, как сформулировать мысли и объяснить, чем он отличается. Она мягко улыбается, понимая, что он и не ждёт ответа.       — Хочу дарить тебе подарки и цветы, — неожиданно заявляет Юнги, зачесав волосы назад пальцами, после чего тут же возвращается к еде.       — Цветы точно нет, — смущается девушка.       Он кивает, понимая:       — Понял. Курьера могу прислать?       — Да. Я могу сказать, что сама что-то заказала с интернета.       Он ничего не отвечает, просто продолжает есть. Но улыбка на его лице не исчезает. Он будто уже мысленно прокручивает, что именно ей прислать. Без повода, без даты — просто так. Потому что хочется. А она молчит, делая вид, что сосредоточена на еде. Но внутри что-то дрожит — оттого, как легко он это говорит, и от того, с какой лёгкостью может исполнить. Становится очень приятно, тепло. Хочется затискать его, как маленького ребёнка.       Доев, он довозит её до университета, целует на прощание и, дождавшись, пока она выйдет из машины, разворачивается. Возвращается домой молча, с полуопущенными веками, сквозь утренние пробки и блеклое солнце. Спать хочется до забвения — как будто тело просит не час, не два, а вечность.

* * *

      Через несколько месяцев — выпуск. Пары, лаборатории, практика в полиции, отчёты, выезды, повтор — всё замыкается в плотный график, где на сон остаётся только по праздникам. Иногда девушка ловит себя на мысли, что буквально сходит с ума. От перенапряжения, от нехватки времени, от ожиданий, которые сама же на себя взваливает. Но каждый раз, возвращаясь в кабинет, каждый раз, вглядываясь в сводки, бумаги, отчёты — убеждается: она выбирает правильно. Её действительно тянет сюда. В эту профессию. В этот ритм. В эту правду.       Когда случается оставаться до самой ночи в участке, она уже не надеется ни на кофе, ни на еду, ни на то, что выберется раньше полуночи. И именно в такие дни приезжает Юнги. Просто появляется, будто знает заранее, что она нуждается в нём больше, чем в воздухе. Она — замученная, с заломленными плечами, в мятой рубашке, с синяками под глазами — улыбается ему, как словно впервые за день вспоминает, что ещё существует что-то тёплое. Он приносит ей круассаны с шоколадом и банановое молоко. Каждый раз. Не спрашивал, хочет ли. Просто знает.       Дома всё остаётся по-прежнему. Разве что Аран появляется чаще — к радости большинства и раздражению одного человека.       Юбин ворчит, откровенно недовольный её постоянными визитами, но никого это особенно не волнует — в доме, полном жизни, все только рады лишнему присутствию. Особенно отец: сюсюкается, называет Аран ласковыми прозвищами, с доброй интонацией, как будто она его дочка с самого детства. Бедная девчонка каждый раз смущённо прячет взгляд и отвечает полушёпотом.       Мина жалуется почти каждый вечер:       — Без Шиён в доме пусто.       И это правда. Шиён будто несёт на себе какой-то особый свет. Даже если возвращается выжатая, с папками в руках и тишиной во взгляде — её присутствие ощущается. Без неё становится тише. Слишком. Даже в этом шумном, живом доме.       Кухня наполнена звуками. Скворчит сковородка, кипит чайник, Мина шуршит пакетами в поисках чего-то вкусного, Юонг лениво листает телефон, сидя на барном стуле, а отец с Аран возятся у плиты.       — Посолить ещё? — тихо спрашивает Аран, стараясь не тревожить живот, который уже начинает медленно выдаваться вперёд.       — Уже идеально, принцесса, — отзывается отец, с умилённой улыбкой. — Вот кто бы мог подумать, что ты будешь так ловко обращаться с ложкой?       Он говорит с ней так нежно, как боится спугнуть. Называет то «доченькой», то «миленькая», а однажды даже — «моя маленькая хозяйка». От этих слов Аран теряется, смущается до кончиков ушей, но каждый раз всё равно приходит. Потому что знает: здесь её ждут. Хотя бы кто-то.       — Только с ней ты так разговариваешь, — бурчит Мина, проходя мимо. — Я у тебя, видимо, просто массовка.       — Не начинай, — говорит Юонг, не отрываясь от телефона. — Ты старшая, тебе уже не идёт устраивать сцены.       — А тебе не идёт быть таким умным, — тут же огрызается Мина. — Папа, скажи ему.       — Юонг, сейчас ложкой по лбу получишь, — бормочет отец, даже не оборачиваясь, с лёгкой улыбкой в голосе. Затем поворачивается к Мине и, смягчившись, говорит: — Доченька моя, не надо ревновать. Я люблю вас одинаково, — и подмигивает так, что Аран не замечает.       Мина улыбается. Конечно, она шутит. Прекрасно понимает, что в этом доме её место нерушимо — тёплое, шумное, родное. Никто и впрямь не может заменить её. Но всё равно позволяет себе такие колкие ремарки, иногда в сторону Аран, иногда — даже в сторону свекрови, особенно в те моменты, когда та сидит на кухне с Аран и делится историями из их жизни. Говорит с ней по-доброму, с интересом, с теплотой, которая поднимает у Мины одну-единственную бровь.       Аран, со своей стороны, начинает понемногу понимать, какой характер у Мины. И ей становится не по себе. Оставаться с ней наедине тяжело, хоть та и не проявляет ни малейшего намёка на враждебность. Аран чувствует, как напрягается изнутри — почти инстинктивно, словно организм заранее ждёт опасности, которой нет.       Мина не обижает её. Даже не думает обижать. Относится, как ко всем — ровно, иногда с долей привычной иронии. Но Аран воспринимает это иначе. Ей кажется, что Мина — токсичная, наглая и злая. Какой она и является. Мысленно Аран повторяет себе, что никогда не смогла бы подружиться с такой женщиной. Никогда. Если бы Мина услышала эти мысли, она бы громко рассмеялась. Без злости, искренне. Потому что относится к Аран абсолютно обыденно. Не с ненавистью, не с обожанием — ровно, нейтрально. Может подколоть, как и любого в доме. Легко, в своём стиле. Не вкладывая смысла. Но Аран таких шуток не понимает. И это главная трещина между ними — не в поступках, а в восприятии.       Юбин где-то рядом — присутствует в этой семейной суматохе, но для него Аран остаётся словно размытым фоном, как заблюренное пятно на фотографии: есть, но не в фокусе. Просто не обращает внимания. Для девочки настоящей отдушиной становится Джиа — добрая, спокойная, сдержанная. А ещё — маленький Туён, которого она полюбила искренне, глубоко, как-то совсем по-домашнему. Постоянно включает ему мультики на своём телефоне, укладывает рядом с собой, держит за ручку, как будто это её привычная роль.       С Джином и Джихо никак. Их она стесняется. Причём по-детски сильно. Стоит им просто появиться — и лицо её моментально заливается краской. Однажды Джихо просит передать ему пульт — и Аран теряется настолько, что не знала, куда себя деть. Опускает глаза, сбилась с шага, будто вся кровь бросается в голову. Это зрелище доводит Мину до слёз — от смеха. А Джихо… Джихо откровенно охуевает. Смотрит на неё, не понимая, чем вызывает такую реакцию.       — Пиздец, — со смешком выдыхает и берёт пульт сам.       Шиён возвращается домой уставшая. Растягивает пальцы, снимает с плеча сумку и первым делом идёт в свою комнату. И вот именно там, изо дня в день, начинается то, что вызывает у неё одновременно и раздражение, и тихий смех. Крошки в кровати. Чужие следы на подушке. Пульт — в другом конце комнаты. Игрушка, лежащая у ног кровати. И то чувство, что по её комнате кто-то ходит. Ходит уверенно. Как у себя дома. Она закатывает глаза, тихо посмеивается и уже знает, кто тут хозяйничает.       Минхо. Его почему-то тянет именно сюда, словно здесь где-то под ковром разлит мёд. Он может просидеть в комнате часами: играть, строить что-то из кубиков, тянет шнур от телевизора к её ноутбуку, ворчит, что у неё плохой вай-фай. Забирается на кровать, включает мультики, ест чипсы, оставляя жирные отпечатки на её белом пледе, и даже умудряется заснуть, свернувшись в одеяле, словно кот. Шарит по её ящикам. Он знает, что в третьем, ближе к стене, Шиён прячет конфеты. Но иногда он находит не только сладости. Бывают дни, когда Минхо открывает ящики и натыкается на аккуратные коробочки — небольшие, обтянутые бархатом, с лентами или логотипами ювелирных брендов. Он не знает, что это. Не понимает, откуда. Но в его голове сразу вспыхивает: подарок!       И он бежит. Не просто показывать — дарить.       — Это тебе! — с сияющими глазами он вручает коробочку Джиа, гордый, как будто сам её купил.       Она удивляется. Открывает — серёжки, браслет, что-то хрупкое, блестящее.       — Откуда это, Минхо?       — В комнате Шиён нашёл!       Джиа смотрит и хмурится: у Шиён ведь не было ни таких серёжек, ни браслета. Вскоре она задаёт вопросы. Но мать, которая уже не раз видела курьера у калитки, верит дочери. Шиён однажды говорит, что заказывает себе украшения в интернете, когда есть настроение. На том и закрывают тему.       А подарков становится всё больше.       Юнги подмечает, Шиён любит белое золото — только его и дарил. Всё без перегруза: серьги-цепочки, браслет с тонкой гравировкой, кулон с мишкой и буквой «M». Этот кулон она мечтает носить, но не может. Джиа сразу бы раскусила. «M» значит «Мин». А значит — Мин Юнги. Поэтому он лежит глубже — между тетрадями и старым дневником, под косметичкой, чтобы никто случайно не нашёл. Иногда он дарит лично. При встречах. В моменте, между словами. Кольцо в виде розы, усыпанное камнями, он просто надевает ей на палец, когда та что-то рассказывает, глядя в другую сторону. И продолжает слушать, словно ничего не произошло. А она так и не находится, что ответить — только осматривает на руку, как будто это не с ней.       Однажды он приносит кроссовки. Розовые Nike Dunk Low. Она открывает коробку — и всё. Ни одного шанса. Она влюбляется в них мгновенно. Обнимает коробку, будто там есть нечто большее. И, если бы не мерзкая погода, она бы носила их каждый день. Но пока они стоят — идеально выровненные, с биркой, в углу шкафа.       И совсем недавно она узнала, что он зарабатывает не только музыкой.       Оказывается, у него есть собственный ресторан — где-то в Тэгу. Услышав это, Шиён опешивает. Однако, отойдя от неожиданности, ловит себя на мысли: а ведь она толком ничего о нём и не знает. Влюбилась — всем телом, до костей — но при этом не имеет понятия, как устроена его жизнь. Что за ней стоит. Оказывается, рестораном в Тэгу занимаются его родители. Юнги просто инвестирует, помогает на старте, а теперь лишь периодически курирует процесс. А сейчас вместе с Хосоком они подыскивают помещение в Сеуле. Объезжают районы, встречаются с агентами, смотрят коммерческие площади, просматривают планы кухонь, интересуются условиями для лицензии на алкоголь, проверяют вентиляцию, логистику, электросети. Всё серьёзно — не просто каприз «открыть кафе ради атмосферы».       Шиён искренне счастлива. Внутри всё теплеет — этот человек не только талантлив, не только красив, не только «её». Он ещё и умеет делать шаги в сторону стабильности. Ещё один балл в копилку для её отца. Один из тех, что могут сыграть важную роль. Конечно, это далеко не уровень её семьи. У её отца — целая сеть автосалонов. Не только по Сеулу, но и в Пусане. Там совсем другие суммы, другой масштаб, другой уровень влияния.       Но ей всё равно.       Она радуется его шагам так, как будто это её победы. И этот ресторан — пусть ещё даже без названия, без дверей, без людей — уже значит для неё много. Больше, чем он может подумать.

* * *

      — Вино? — улыбается девушка, поднимая бокал и глядя на мужчину с искорками в глазах, уже зная, как он отреагирует.       Хосок медленно проводит языком за щекой, тяжело вздыхает, встаёт со своего места и подходит ближе. Она стоит, опершись поясницей о столешницу, в вызывающе спокойной позе. Мужчина без лишних слов забирает у неё бокал, смотрит прямо в глаза и залпом выпивает всё до дна. Ставит стекло за её спиной, не отводя взгляда, и только тогда её руки ложатся ему на плечи.       — От красного вина болит голова, — говорит она, глядя, как он медленно облизывает губы. — Нельзя столько пить.       — Ты такая сексуальная, — выдыхает, ставя ладони по бокам от неё, упираясь в стол и чуть подаваясь вперёд. — Это специально?       — М-м-м… — делает вид, что раздумывает. Склоняет голову набок, прикусывает нижнюю губу, а потом мягко кивает. Почти невинно.       Он шумно втягивает воздух сквозь зубы. Это её фирменное — когда она хочет чего-то, когда она начинает действовать. Всегда одинаково. И каждый раз сносит ему крышу. Её жесты, паузы, взгляд. Всё в ней об этом — о точке кипения, которую она умело подогревает.       — Ты вообще понимаешь, как на меня действуешь? — шепчет, скользнув взглядом по её лицу. — Или просто притворяешься?       — Я люблю, когда ты смотришь так, — отвечает Чондже уже тише.       — Я всегда так смотрю, когда ты рядом.       Она улыбается. Медленно, не отводя глаз.       — У тебя глаза горят, Хоби.       Он чуть сжимает край столешницы, будто чтобы сдержать себя ещё секунду. А потом — всё. Его рука скользит за её талию, притягивает ближе. Не резко, но решительно. Лоб к её лбу. Дыхание в одно касание. Сердце бьётся громче.       Эти двое — огонь и огонь. Никто из них не вода. Ни сдержать, ни остудить, ни разложить по полочкам — невозможно. Даже когда ссорятся, это не слова, а жара: громкие реплики, быстрые шаги, резкие повороты. Они могут загрызть друг друга в споре, выжечь дотла, но ни один не отступит. Ни на полшага. Ни под каким предлогом. Но именно это — то, что между ними работает. То, что притягивает. То, почему всё так ярко. Так глубоко. Так неконтролируемо.       Она только собираются что-то ответить, возможно, снова поддеть — но не успевает. Хосок резко хватает её за талию, поднимает без усилий и сажает прямо на стол, между бутылкой вина и свечой, которая чуть качнулась от его движения. Его губы накрывают её — не прощупывая, не проверяя, а сразу требовательно, жадно. Он целует так, как будто держался весь вечер. Как будто наконец отпускает тормоза.       Руки его блуждают по её телу. Одна скользит по бедру, вторая тянется к спине, ладонь проникает под футболку — на горячую кожу, к позвоночнику. Пальцы медленно проходят вверх, рисуют вдоль лопатки. Он знает каждую её точку. И каждую проверяет. Она обвивает его шею руками, прижимается ближе. Её пальцы уже в его волосах, тянут, цепляются. Воздух становится тёплым и липким. Поцелуй срывается, но он сразу опускается к шее — грубо, жадно, кусает, оставляя следы. Она только сильнее вжимается в него.       — Не выдержал? — шепчет, и голос её срывается.       Он усмехается, не поднимая головы.       — Ты думаешь, после того как ты стояла передо мной в этом виде… я вообще хоть что-то контролировал?       Он снова целует её, на этот раз глубже, медленнее, будто пробует, запоминает. Он сдвигает её футболку вверх, чуть тянет, не спеша, но с уверенностью. Её тело отвечает — напряжением, стоном, лёгким изгибом навстречу. Всё внутри уже пульсирует.       Хосок срывает с неё футболку и бросает на пол. Всё, как он и знает с первой минуты, как только входит в её дом: под ней нет ничего. Он вдыхает, шумно, глубоко, пытаясь прийти в себя, но рука уже накрывает грудь — тёплая, сжимая её, как будто это единственный способ не грохнуться. Вторая ложится на талию, фиксируя. Он наклоняется, сначала мягко касаясь плеча, прикусывая кожу, оставляя след. Потом — ниже, медленно, лениво. Его язык проходит по ключице, обводит арку между шеей и грудью. Когда он касается ареолы, тёплым кончиком языка, её тело вздрагивает. Пальцы тянутся к его волосам, сжимают.       Он продолжает — сдержанно, но с жаром. Будто смакует. Знает, что она взорвётся, если он продолжит — и именно этого хочет. Переходит ко второй груди, накрывает её ртом, не спеша, грея дыханием, языком, касанием. Он любит наблюдать за её реакцией. За тем, как она теряется, как хочет ещё. И она даже не просит — просто отдаётся, вся, молча.       Хосок приподнимает её, обхватывает за бёдра, сдвигает юбку выше. И тогда дыхание сбивается уже у него. Под ней — ничего. Совсем. Он замирает на секунду, будто мир перекашивается. Руки дрожат, но он держит её, глядя в упор, как в вызов.       — Ты ёбнутая, — выдыхает, срываясь с губ, хрипло. Не злится. Наоборот. Его голос пропитан восхищением. Желанием. Почти одержимостью.       Он отрывается, тянется к себе, расстёгивает джинсы. Но не торопится. Всё внутри горит, но он делает это с тем самым «огнём», который есть только между ними — не резким, не жадным, а плотным, вязким, на грани контроля.       Её колени обнимают его, она смотрит на него сверху вниз, дыхание короткое, но взгляд спокойный. Уверенный. И он теряется.       — Зачем ты так со мной? — спрашивает он, склонившись к её уху.       — Потому что знаю, как ты это любишь, — шепчет она, касаясь губами его скулы.

* * *

      — Устала? — голос мужчины звучит тише обычного, но с хрипотцой. Он делает шаг ближе, меняет пакет в другую руку и, не дожидаясь ответа, обнимает Шиён за плечи свободной рукой, прижимая к себе.       — Ну… есть немного, — она пытается выдавить улыбку, выходит слабо. Губы дрожат от усталости, глаза щиплет.       Сейчас, когда до выпуска остаётся всего пару месяцев, она почти живёт в полиции. Практика у студентов-криминалистов в Корее жёсткая — не декоративная. Она участвует в осмотрах мест преступлений, помогает криминалистам описывать улики, наблюдает за сбором биологических образцов. Часто фотографирует, заносит данные в протокол, иногда дежурит в отделе судебной экспертизы. Бывает, дают работу в лаборатории: предварительный анализ крови, запахов, микроволокон. Её привлекают как ассистента к специалистам, и даже если она просто стоит сбоку с планшетом — информация в голове не укладывается, но впечатывается в память. Вечером — разборы: отработка документации, фиксация времени, маршрутов, состояния тела, запросы в суд. Это больше не в кино. Это её рутина. Она от этого устаёт физически, но внутри ощущает, что делает то, к чему шла.       А на часах — почти три часа ночи. Ноги ватные. Голова гудит. Хочется просто упасть прямо здесь, на асфальт, и не вставать.       — Садись в машину, поспи немного, — Юнги касается её щеки ладонью, большим пальцем легко проводит под глазом, будто стирая невидимую слезу. Смотрит в неё внимательно — слишком внимательно.       Она качает головой, упрямо. Взгляд скользит к пакету в его руке. Улыбка появляется сама собой, лёгкая, слабая, но искренняя. Там — полюбившиеся ей круассаны.       — Голодная? — спрашивает он, замечая взгляд.       — Угу, — почти шёпотом.       — Пойдём в машину, солнышко. Там еда есть, — он берёт её за руку, замёрзшую, и ведёт к машине. — Сладкое — потом, — добавляет, усмехаясь, когда открывает ей пассажирскую дверь.       Она забирается внутрь неуклюже. Садится, откидывается на спинку и вытягивает ноги. Он обходит и садится за руль, ставит пакет между ними. Открывает другой, стоящий там же. Сэндвич с курицей, коробочка с манду, банановое молоко, мандарины. И маленький пакетик с мишками Харибо.       — Как прошёл день? — спрашивает, передавая ей еду.       — Утром была на вскрытии. Просто наблюдала, делала записи для отчёта. Потом был вызов — найдено тело, выезжали вместе с судебными. Я, конечно, не трогала ничего, но видела, как работают с местом, как отмечают следы обуви, фиксацию кровавых следов, направление волочения… Всё это вживую. Потом — обратно в участок.       Она делает глоток молока.       — Помогала составлять акт по изъятию доказательств, потом протокол описания оружия. Копалась в базе, искали похожие дела.       Он кивает, слушает. У него нет привычки перебивать. Он просто смотрит, как она ест, греется, приходит в себя.       — Ты вообще понимаешь, насколько ты крутая? — вдруг произносит он с нежной усмешкой. — Я даже не всегда понимаю половину из того, что ты сейчас сказала. Но, чёрт, звучит как будто ты ведёшь дело века.       — Звучит красиво, а на деле — сидишь с бумажками по сто лет.       — Но ты светишься, когда рассказываешь, — он убирает с её щеки прядь, тыльной стороной пальцев касается виска. — Даже сейчас, когда еле держишься на ногах.       Она закатывает глаза, но не возражает. Потом тянется к мандаринке из пакета, чистит её медленно, по долькам. Протягивает одну ему.       — Ешь. Я тебя тоже покормлю, — говорит с полуулыбкой. — Нечестно, что ты только меня.       Он берёт дольку, кладёт себе в рот, не отводя от неё взгляда.       — Знаешь, я люблю наши такие посиделки с тобой.       — Это уже почти традиция, — улыбается она. — Участок, ночь и ты с банановым молоком.       — Пожалуйста, запиши это в сценарий своей биографии, — он смеётся, — я хочу быть побочным персонажем, но харизматичным. С едой.       Девушка доедает всё, что есть в пакете — не торопясь, каждый укус будто бы завершает долгий, изматывающий день. Юнги выходит покурить. Дверь за ним захлопывается глухо, и салон машины погружается в почти интимную тишину. Она кладёт обёртку обратно в бумажный пакет, тянется к бардачку, достаёт несколько салфеток. Аккуратно вытирает пальцы, расправляет брюки, когда дверь со стороны водителя открывается с характерным щелчком.       — Давай пересядем назад, — говорит он, едва встретившись с ней взглядом.       Она послушно выходит, обходит машину и садится на заднее сиденье. Он — следом. Шиён опускает голову на его плечо, так естественно. Чувствуя, что это её законное место. Табачный запах, ещё тёплый, впитавшийся в его худи, в волосы, в кожу — окутывает её, и она вдыхает его глубоко, почти незаметно для самой себя. Когда курят Чондже или Юна — она воротит нос. Отворачивается, морщится, говорит, что пахнет гарью, ненавидит дым, и они стараются — курят на балконе, или вообще не рядом. Она не любит сигареты.       Кроме случаев, когда курит Юнги.       С ним — всё иначе. Как он держит сигарету, как выпускает дым, как смотрит в сторону, когда делает затяжку — в этом есть что-то опасно притягательное. Грязное и красивое одновременно. Даже запах табака на нём кажется другим — тёплым, чуть горьким, каким-то… правильным. Чертовски сексуальным. Юнги молчит. Смотрит вперёд, в темноту за лобовым стеклом. Рука механически тянется к её волосам: он перебирает пряди на затылке, слегка массируя кожу головы. Она зевает. И он слышит, как это звучит рядом — как вздох уставшего зверя, который находит, наконец, свою нору. Шиён прижимается сильнее, скользит чуть ниже по его боку, устраиваясь удобнее. Она не думает. Не анализирует. Просто… вжимается.       — Малыш, давай отвезу тебя домой? — спрашивает тихо, чуть наклоняя голову вбок.       Она только глухо мычит в ответ, носом уткнувшись в его ключицу. Нет. Только не сейчас. Никуда. Её руки обвивают его корпус, словно страх потерять момент отгоняется силой объятия. С ним — тишина в голове. Никакой тревоги, никакого «а вдруг». Просто покой. Настоящий.       — Юнги?       — М-м-м? — голос ленивый.       — Я люблю тебя очень сильно, — говорит она, не поднимая головы.       Юнги перемещает ладонь с её затылка на подбородок. Поднимает её лицо, большим пальцем проводит по щеке, по уголку рта. Смотрит внимательно. В упор. Его глаза становятся глубже, мягче, темнее.       И он целует. Он целует её так, словно во рту держит тишину, и ей даёт вкусить её тоже. Неторопливо, как будто время тянется вместе с их дыханием. Губы накрывают её губы — не требовательно, а заботливо.       Когда он отрывается, на секунду остаётся в том же положении. Лбом к её лбу. Губы всё ещё чуть приоткрыты.       — Моя девочка.

* * *

      Мина вскидывает первой — тонкий, резкий звук вырывается из её груди, наполнив комнату писком. В этом есть всё: восторг, удивление, нетерпение. За ней, с опозданием на полсекунды, заходят Юонг и Юбин. И если в невестке бушует буря эмоций, то лица близнецов застывшие, словно перед ударом. Юонг останавливается у двери, скользнув взглядом по сестре — от растрёпанных волос до носков. Лицо темнеет, челюсть едва заметно напрягается.       Юбин, наоборот, подходит ближе, но молча. Его присутствие ощущается острее, чем любое слово.       — Шиён, ты… — голос Юбина срывается, не дойдя до фразы. Он замолкает, так и не найдя нужных слов. Взгляд растерянный, тяжёлый.       Близнецы отличаются от Джихо. Они гибче, легче воспринимают реальность, привыкают к переменам и не живут догмами, как их старший брат, чьи взгляды будто оставлены в другом веке. Они не ханжи, понимают, что их сестра взрослая, имеет право на любовь, на близость, на чувства. Но одно дело понимать — и совсем другое столкнуться с этим так внезапно, так конкретно. Им некомфортно. Ни одному.       А всё начинается с кухни, с невинного разговора. Мина, болтая о чём-то своём, вдруг лукаво прищуривается и, совсем не заботясь о том, что близнецы рядом, выдаёт:       — Ну ты же спала с ним уже, да?       Шиён краснеет, смотрит в пол… и всё становится ясно. Мина сразу взвизгивает, хватает её за руку и тащит за собой. Смеясь, почти прыгая от эмоций. Комната принадлежат одному из братьев. И, конечно же, они заходят следом. Кто бы их остановил?       — Он не причинил тебе боли? — первой опоминается Мина, подсев сбоку, уже более серьёзная.       — Нет… — Шиён отвечает почти шёпотом. Смотрит вниз, не поднимая глаз. Ей неловко говорить об этом тогда, когда напротив стоят братья.       — Выйдите, — Мина рявкает на них.       — Нет, — спокойно возражает Юонг.       Он подходит ближе и опускается на корточки перед Шиён. Бережно берёт её руки и заглядывает ей в лицо. Она упрямо не смотрит в его сторону. Но он не отступает.       — Я искренне надеюсь, что ты сделала этот выбор не сгоряча. Что ты уверена в нём… и в себе, — он вздыхает, в голосе появляются новые интонации: и забота, и тревога, и страх. — Ты взрослая, Шиён, и я уважаю это. Правда. Но если он причинит тебе боль, если, не дай Бог, оставит тебя после всего… я пойду к отцу. И к Джихо. Расскажу всё.       Шиён поднимает взгляд. В её глазах тепло. Признательность. Невесомая улыбка коснулась губ. Она молча кивает. Не из страха. Из веры. Она знает — Юнги не оставит её. Ни сейчас, ни потом.       — Уходи уже, — бурчит Мина и, не выдержав, пихает его ногой в бок. Тот едва не падает, выставляет ладонь, чтобы не упасть, и с досадным вздохом поднимается.       Близнецы переглядываются. Один закатывает глаза, второй — отворачивается. Они уходят, не сказав ни слова. Дверь за ними закрывается.

* * *

      Очередной выходной. В доме — привычный уютный хаос. Кто-то разговаривает вполголоса на кухне, в спальнях хлопают дверцы шкафов, на диване лежат пледами заваленный племянник с планшетом. На часах почти девять вечера, а всё кажется бодрыми. Они только расходятся по дому после позднего ужина. Телефон звонит внезапно — мелодия Джиа прерывается на середине, когда она снимает трубку.       — Они едут. Не одни, — говорит она, оторвав телефон от уха и глядя куда-то поверх головы. — Джин сказал: «Мы скоро будем».       Джихо ещё перед выходом из дома сообщает, что вернутся они не одни. Скорее всего. Оттого стол уже накрыт ближе к вечеру.       — Кто «мы»? — интересуется мать, поправляя на столе тарелки, будто сейчас приедет делегация министров.       — Без уточнений. Но явно с друзьями.       — Значит, опять бухать будут, — хмуро тянет Шиён, заглядывая в зеркало в прихожей и отлепляя с плеч тонкие волоски. — Ни дня без праздника.       — Видимо, будет застолье, — пожимает плечами Мина. — Джихо написал, что с ними Юнг и Куан, а ещё какой-то Чонгук, Хосок и Юнги…       Имя звучит сухо. Без акцента. Но Мина всё равно старается не смотреть на Шиён. А та на секунду замирает. Её сердце проваливается — не с шумом, а с беззвучным, холодным гулом. Она помнит, что Джин и Джихо часто приводят друзей в свои дома — они могут весь день где-то кататься, а потом, вечером, собраться за одним столом. Клубы Джихо не любит, предпочитает посиделки: вино, мясо, разговоры. Куан и Юнг ему почти как братья ещё со времён первых студенческих бизнесов. Шиён помнит — отец как-то упоминает, что они помогают с поставками авто, когда у него были проблемы с лицензиями. Люди, вхожие уже в дом. Они бывают за этим столом не один раз.       С вечера Юнги ей почти не пишет. Только коротко: «Я с твоим братом. В кафе сидим». И всё. Больше — ни одного сообщения. Ни смайла. Ни реакции. Прочитывает — и тишина.       Может, он просто занят. Может, специально держит дистанцию перед приходом в дом. Может… да неважно.       — Шиён, дуй в магазин, — голос отца выводит из мыслей. Он выходит из комнаты, как всегда — в нужный момент. Бросает ей ключи от своей машины. — Возьмите алкоголя. Вина, пива, пару бутылок чего покрепче.       Шиён ловит ключи в воздухе, даже не глядя. На автомате. Не ответила. Она уже слышит, как Мина вскакивает с дивана, как Минхо возмущённо вопит, что они выключают ему мультик, как мама щёлкает по столу ногтем, проверяя, где салфетки.       — Да ладно, может, они не будут пить, — с надеждой вскидывает брови Джиа, оглядывая всех, будто ищет поддержку.       — Ага, — фыркает Мина, — особенно Куан. У него же, наверное, бутылка вина вместо сердца. Только и делает, что бухает.       — Они вам мешают, или что? — отец спокойно опускается на своё место за столом, берёт стакан, проверяет — чистый ли. Всё под его контролем, как всегда.       — Да, — быстро подхватывает Мина, — вообще не то настроение. Да и домой охота. Поздно. У нас день начался в семь утра, если что.       — Не начинайте ныть, — мать, несмотря на всю строгость в голосе, двигается слаженно, делает это на автомате. Салфетки всё-таки находятся, и они их расставляет уже.       — Идите уже. Пусть сидят, — добавляет женщина твёрдо, но без нажима. — Дом большой, найдут себе угол.       Шиён молчит. Сидит на краю стула, играя с кольцом на среднем пальце. Слушает, как они спорят о столе, настроении, часах, а сама в этот момент уже прокручивает в голове одно и то же: как он войдёт.       — Ты едешь? — спрашивает Мина уже в куртке, держа в руках сумку для покупок.       Шиён встаёт. Кивком. Без слов. Просто берёт сумку с карточкой и следует за невесткой.       Супермаркет встречает их светом и тишиной. Почти пустой, только в овощном отделе кто-то перекладывает помидоры с явным пренебрежением к времени суток. Холод собирается под кондиционерами, и Шиён ёжится, придерживая куртку, пока Мина уже тащит тележку вперёд с видом человека, у которого остаются силы только на сарказм и алкогольный отдел.       — Ну давай, выбирай. Ты же у нас разбираешься, — Мина резко тормозит у стеллажа с алкоголем и кивает в сторону полок, где плотными рядами стоят бутылки. — Что он пьёт?       — Виски, — коротко отвечает та, даже не глядя.       — Какой?       — Не знаю, но возьми ред лейбл.       Мина не комментирует, просто кивает, разворачивается к нужному стеллажу, берёт две бутылки — и кладёт без звука. Потом добавляет что-то покрепче — ром и текилу, будто заранее понимает: вечер затянется.       — Пиво возьмём? — спрашивает на ходу.       — Возьми. Любое, они всё равно выпьют.       Вино они набирают наугад: пару белых, два красных. Без гастрономических изысков, просто чтобы было. И когда Мина ставит последнюю бутылку в тележку, вдруг говорит:       — А нам?       — Что — нам? — устало отзывается Шиён, поправляя рукав.       — Им весело будет до утра, ты ж понимаешь. А мы? Тоже сидеть там, слушать их, наливать. Может, нам тоже чего взять?       Шиён морщится.       — Я бы спать легла. Честно. Просто закрылась бы в комнате и не выходила. Не выношу такие вечера, когда нет ни сил, ни желания.       — А мне казалось, ты обожаешь такие вечера, — небрежно замечает Мина, чуть приподнимая бровь.       — Не сегодня, — голос Шиён срывается на хныканье. Она сжимает ремень сумки крепче, словно так легче сдержать раздражение. — Мне просто нужен был выходной. Нормальный. Тихий. Без гостей, без алкоголя, даже без… него.       Мина ничего не говорит. Несколько шагов идут молча, между полок. Потом всё-таки останавливается, глядя на девушку:       — Ты нервничаешь. Боишься, что Джиа поймёт?       Шиён кивает. Медленно. Неуверенно. Как будто сама себя ловит на этом страхе только сейчас.       — Она слишком наблюдательная. Спросит что-то невпопад, посмотрит как-то… Я не выдержу.       Мина вздыхает. Поворачивает тележку в сторону касс.       — Не паникуй заранее. Просто держись ровно. Говори меньше. И не смотри на него, как в тот вечер. Тогда вообще всё сдалось с первой минуты.       Шиён закатывает глаза, но без злости.       — Я постараюсь, — улыбается.       — Старайся. Джихо тоже будет наблюдать.       Да уж. Если сегодня всё всплывёт — отступать будет некуда. Придётся сбегать. Быстро, решительно, прямо у них из-под носа. Других вариантов просто нет. Либо всё, либо ничего.       Пока Мина выставляет бутылки на ленту, Шиён достаёт телефон и открывает переписку. Его чат — последний в списке. Был в сети три минуты назад. Её сообщение остаётся без ответа. Девушка не злится. Не обижается. Не то состояние. Она знает, что у него, скорее всего, просто нет подходящего момента. Особенно тогда, когда он с её братом. Особенно тогда, когда, скорее всего, они уже выпившие.       По дороге домой в ней просыпается странное волнение, липкое и тихое. Как только Мина пишет Джихо и спрашивает, где они, тот отвечает мгновенно: «Мы уже рядом». Сразу же — следом: «Что приготовили? Есть, что выпить? Папа спит?»       Шиён откидывается в кресле, сжимает руль. Пальцы напряжены, взгляд — в одну точку. Всё внутри крутится, как туго заведённая пружина.       Стоит только зайти в дом, она сразу направляется на кухню, оставляет пакеты у раковины и молча поднимается в комнату. Открывает шкаф, достаёт одежду, переодевается быстро: серые спортивные штаны с маленьким поцелуйчиком на правой стороне, сбоку, почти на ягодице. Поверх — белая свободная футболка оверсайз. Волосы стягивает в высокий хвост, фиксирует резинкой. На ноги — тапки в виде плюшевых мишек.       Когда она выходит из комнаты, шаги глушатся ковром в коридоре. Спускаясь по лестнице, она на секунду замирает на площадке — слышит, как на улице подают сигнал один за другим. Во двор заезжают несколько машин. Первая — «Мерседес» Джихо, массивный, чёрный, блестящий даже в темноте. Вторая — машина Хосока. Шиён не помнит марку. И третья… её дыхание сбивается.       Родная «Ауди». Она узнает эту машину среди сотни. Звук двигателя — хищный. Никакой спешки.       Она слышит, как машины останавливаются, и не раздумывая — бегом на кухню. Ей нужно успеть, пока они не вошли в дом. Чтобы не встретиться с ними в коридоре. На кухне уже оживлённо. Джиа с Миной раскладывают блюда: одна подаёт салаты в глубокие тарелки, вторая выкладывает мясо, подрумяненное в духовке, на большое сервировочное блюдо. Мама аккуратно снимает пищевую плёнку с закусок, ставит тарелки в микроволновку. Движения у всех быстрые, слаженные. Видно, что это не первый их вечер в такой суете.       — Алкоголь уже поставили? — Шиён открывает морозилку.       — Да, — откликается Джиа, не поднимая глаз. — Принеси сладкую воду на стол. Всё, что в боксе.       Шиён кивает. Берёт две газировки, пару бутылок сока, ещё что-то хватает по пути. Выходит в коридор как раз в ту секунду, когда открывается входная дверь — и в дом хлынет шум. Сразу. Без прелюдий. Весёлый, громкий, мужской. Смешки, фразы, чьи-то голоса перекрывают друг друга, воздух наполняется ароматами дорогого парфюма и перегара от смеха.       Джихо на взводе — что-то активно рассказывает, смеётся в голос, размахивает руками. Его фигура загораживает проход, и Шиён на секунду замирает, едва не уронив одну из бутылок.       Она осматривает всех. Мельком, быстро. Близнецы и Юнг с Чонгуком стоят за спиной Куана. Он же — прямо в дверях, в куртке, с сумкой через плечо, облокотился на косяк. Он явно ждёт, что Джихо успокоится. Из-за него пройти невозможно. А Юнги и Хосок уже внутри. Напротив неё. Улыбаясь, слушают её брата.       — Привет, Рапунцель, — первым откликается Куан, усмехается и кивает на Джихо. — Подвинься, дай пройти сестре. Она с боевым заданием.       Джихо замолкает. Поворачивает голову. Чуть отходит в сторону, оставляя ей узкий проход. Она проходит. Быстро. Почти не дышит. Улавливает знакомый запах среди чужих. Она прикрывает глаза, прячет выражение лица и заставляет себя держаться.       — Заходите, что вы там встали? Джихо! — голос отца раздаётся откуда-то из глубины дома, громкий, как команда.       Все мужчины сразу оживляются, кто-то откликается:       — Уже идём, не ругайтесь!       — Ща, ща, только разуемся, — смеётся Хосок, запинается о порог и опирается на стену.       Обувь скидывается на бегу. Куртки вешаются невпопад. Смех, реплики, короткие хлопки по плечу — они заходят шумной, плотной толпой и сразу движутся в сторону гостиной. Кто-то уже хватает орехи из вазочки, кто-то интересуется:       — У вас что, свечи на столе? Мы что, на романтик?       Джиа бросает взгляд в сторону двери, пока Шиён расставляет по краю стола бутылки. Старается двигаться быстро, не поднимать головы, не сталкиваться взглядом ни с кем конкретно. Особенно с тем, кто стоит теперь не так уж далеко.       — А Джин где? — спрашивает Джиа, уже отступая на шаг. Смотрит на братьев.       Молчание. Ни один из них не торопится отвечать. Все увлечены своими разговорами.       — Привет, — откликается Юнг, наконец поймав её взгляд. — Он заехал в магазин. Всё в порядке. Вернётся твой Джин, не переживай.       Джиа улыбается.       — Ладно, смотрите у меня.       Мужчины рассаживаются. Хосок первым занимает место у ближнего края. Рядом — Куан, который сразу берёт пульт от телевизора и начинает что-то переключать. Юонг кидает джинсовую куртку на спинку стула и плюхается, закинув ногу на ногу. Юнг присаживается с другого конца, сразу берёт стакан и наливает себе воды. Все расслаблены. Совсем не удивительно. Все, кто заходит в этот дом, чувствуют себя комфортно.       Шиён почти незаметно ускользает с гостиной на кухню, где оставила вторую часть напитков. Джиа идёт за ней. Мина уже что-то раскладывает по тарелкам, оборачивается на входе, вытаскивает из духовки запечённые крылышки. Джиа, присев на край стола, сдерживает улыбку, смотрит в проход, откуда виден боковой силуэт Юнга, и наклоняется к девушкам ближе.       — Какой же он красивый, — закатывает глаза, наклоняясь к тарелкам. — Я вот прямо не понимаю, почему он до сих пор холостой. Такие обычно первые улетают.       Мина усмехается:       — Ты про Юнги?       — А про кого ещё? Не про Джихо же.       — Джихо красавчик, вообще-то, — поворачивается невестка, смотря туда же, куда и девочки, — вон, смотри какой, — улыбается.       — Боже… — выдает Шиён, улыбаясь.       — А чего ты упустила? Он же бегал за тобой, — обращается к старшей дочери мать.       Джиа цокает языком, поднимая бровь и кидая выразительный взгляд в сторону зала, откуда доносится смех.       — Она правда в это поверила? — поворачивается к младшей сестре, качая головой.       — Мам, он же прикалывался, — хохочет Шиён, наливая себе сок.       — Его отец много раз говорил про тебя, — добавляет женщина, оборачиваясь к Джиа. — Причём серьёзно. Даже называл «невесткой наперёд». А твой папа только отмахивался и смеялся: «Да ты чего, она у нас уже пристроена, забудь».       Джиа с ухмылкой оборачивается к ним, поправляет блузку на талии.       — Я в курсе. Все мы знали. Но Юнг сам понимал, что я не свободна. Никогда ничего лишнего не позволял. Просто… иногда был слишком обаятельным.       — Ты тоже подыгрывала, — тихо замечает Мина, вынимая ложку из салата и постукивая ею по краю миски. — Я помню, как ты говорила: «Ты думаешь, так просто меня получить?»       Та закатывает глаза, ухмыляется.       — А что? Я же не трогала его. Ни намёков, ни переписок. Просто… держала форму. Он красавчик, но с характером, — и на секунду — абсолютно серьёзно: — И с таким — хоть флиртуй, хоть молчи — он всё равно будет думать, что ты к нему неравнодушна.       Младшая хохочет.       — А Джин в курсе был?       — Конечно, — фыркает Джиа. — Он же сразу всё понял. И знаешь, что сказал?       — Ну?       — «Если он тебе цветы принесёт — скажи, чтобы сразу в вазу ставил. Потому что, как я узнаю, где он живёт — вазой и получит».       Девочки разом смеются. Сок чуть не выплёскивается из стакана, Мина прыскает смехом прямо в салфетку.       — Серьёзно?! — смеётся младшая. — Он же такой спокойный!       — Он спокойный, пока дело не касается меня, — поясняет Джиа, всё ещё усмехаясь. — Он прикалывался, конечно. Но я-то знала, что если что — накажет. Причём не его, а меня.       — Вот и правильно, — добавляет Мина. — Наказывать надо обе стороны. А то потом начинается: «Он виноват, я просто рядом стояла…»       Шиён сглатывает. Джиа только машет рукой, наклоняется за соусником и говорит с усмешкой:       — Ладно, не драматизируйте. Мне комплименты никто не отменял. Пусть смотрят. Главное — знают, что нельзя.       — Какая ты мразь, — смеётся сестра.       Вечер складывается шумным и тёплым. К полуночи Минхо и Туён уже давно засыпают в комнате Юбина, закутавшись в пледы и обняв по мягкой игрушке. А снаружи жизнь только набирает обороты. Гостиная гудит от разговоров, под смех и щелчки стаканов. На фоне играет музыка с телевизора, за окнами тлеет в темноте веранда, где мужчины то и дело выходят покурить.       Девочки всё держат под контролем — расставляют, открывают вино, приносят из кухни очередную тарелку мяса. Джиа и Мина иногда переглядываются, когда кто-то из ребят особенно громко рассказывает историю. А Шиён держится идеально. Невозмутимо. Почти не смотрит в его сторону.       Однако, даже если его взгляд проскальзывает мимолётно — через плечо, из-за бокала, через дым сигареты на веранде — она всё равно ловит его кожей. Спиной. Шеей. Где-то глубже.       Лишь один раз она позволяет себе посмотреть. На секунду. Чуть приподнимает голову, будто и не на него вовсе, просто скользит взглядом по комнате — и задерживается.       Он сидит слишком расслаблено. Улыбается, кивает. Что-то сам рассказывает.       Волосы — ровные, гладкие, упавшие по бокам лица, как шторка, почти закрывая глаза, если он наклоняется. То и дело проводит рукой по волосам, откидывая пряди назад. Кажется, делает машинально. Но даже этот жест — слишком красиво. Внутренности Шиён дрожат.       И она отворачивается. Сразу. Как только замечает, что начинает залипать.       Шиён убирает со стола пустую тарелку, вытирает каплю соуса с деревянной поверхности и направляется на кухню. В зале кто-то снова хлопает Джина по плечу, кто-то перекрикивает телевизор.       Всё выглядит идеально.       Телефон вибрирует в кармане. Один раз. Она достаёт и смотрит вниз. Новое сообщение. От «My❤️»       «Рапунцель, ты тут?»       Шиён выбивает изнутри. Всё внимание, которое она держала рассеянным — сосредотачивается в одну точку. В экране.       Она ощущает, как лицо наливается теплом. Как сердце реагирует быстрее, чем разум успевает что-то объяснить.       Ответ не приходит сразу. Она стирает три варианта. Пишет четвёртый.       «Рапунцель? Смешно».       В ту же секунду — новое сообщение.       «Пизды у меня получишь».       Шиён прикусывает губу, с трудом сдерживая улыбку, и как же хорошо, что на кухне остаётся лишь Мина — занятая своими делами, спиной к ней, совершенно не обращая внимания. Хочется пошалить. Совсем немного — не нагло, а с той тихой дерзостью, которую он в ней распознаёт мгновенно.       «Неправда», — отправляет она, и палец, не отпуская экран, зависает в ожидании.       «Сядь где-нибудь, чтобы я мог видеть тебя. Хватит исчезать из поля зрения».       А он, видимо, совсем в другом настроении.       «Джиа может заметить. Не хочу».       «Я жду».       Ответ короткий. Но весит как команда.       Девушка выдыхает шумно, опирается локтями о столешницу, будто вся тяжесть этой просьбы теперь на её плечах. Оборачивается к Мине, и та, едва выслушав, не задаёт ни единого вопроса — просто берёт её за руку и увлекает за собой в гостиную, усаживает на край дивана, возле окна. Оттуда удобно наблюдать за всей картиной: напротив, за длинным столом — мужская половина. Громкие голоса, бокалы, лёгкий пар от еды, разлитый по воздуху.       Юнги сидит ближе к дальнему краю, развёрнут частично — так, что может видеть её абсолютно без препятствий. Его рука лежит за спиной на спинке стула, на котором сидит Чонгук.       Джиа выходит из комнаты, судя по всему — Туён начал плакать. Мать разговаривает с кем-то по видеосвязи, стоя в дверях, демонстрируя весь домашний беспорядок с довольным выражением лица. Отец — за столом, спиной к ним, говорит что-то с нажимом, и его слушают. Внимательно. Почти торжественно.       Даже девочки на какое-то время увлекаются его рассказом, пока телефон Шиён не вибрирует на диване. Она не реагирует сразу. Сначала скользит взглядом по столу, дабы удостовериться, что Джихо не следит. Юнги опускает телефон, кладёт его экраном вниз — прячет. И вот тогда, спустя минуты четыре-пять, она отворачивается от Мины, немного сдвигается к подлокотнику и открывает чат.       И зря она ждала. Может, стоило не читать вовсе.       «Хочу, чтобы ты мне отсосала».       Глаза расширяются, горло мгновенно пересыхает, сердце замирает на целый удар. Мир вокруг становится глухим, как будто кто-то убрал весь звук одним щелчком. Только экран, только буквы. И мысль, которая вспыхивает в висках жаром: он серьёзно это написал? Прямо сейчас? Здесь? Но, что страшнее всего — внутри у неё отзывается желание. Глубокое. Тихое. Как спазм ниже живота.       «Ты пьяный?» — она печатает быстро, почти на автомате. Этот вопрос должен немного остудить его — и её заодно, — но пальцы подрагивают, как после испуга, и в груди копится тепло. Знакомое, липкое, с привкусом запретного.       Сообщение уходит, экран тускнеет. Шиён откидывается на подушку дивана, бросает мимолётный взгляд на него. Он выпивает содержимое бокала, кивая Куану. Проходят ещё несколько минут.       Экран вспыхивает. Он отвечает:       «Не пьяный».       Всё. Это точка невозврата.       Внутри как щёлкает — нечто постыдное и в то же время притягательное. Рука тянется к экрану сама. Она даже не думает. Просто пишет.       «Я тоже хочу. Я же сама предложила тебе это… но я не умею :( Научишь? Я так хотела тогда, чтобы ты кончил мне в рот».       Всё это вырывается одним длинным абзацем. Без точек. Без запятых в нужных местах. Как дыхание, сбившееся с ритма. Она даже не перечитывает, отправляет. Пальцы обжигает. И тут же — ужас. Острый, плотный, болезненный. «Ты с ума сошла? — стучит в голове. Как можно было это написать? Тут же твои… все. Родные. За стенкой твоя мама. Напротив отец. А он — с ними. На расстоянии вытянутой руки».       Паника накрывает. Лицо заливает краска, внутри всё кипит от неловкости. Хочется провалиться в пол. Или хотя бы исчезнуть на пару минут. Нет, на час. Лучше до завтра.       Она зажимает телефон в руках, почти прячет под подушку.       Проходит минута. Другая. Он не отвечает. И эта пауза не даёт ей дышать. Она снова бросает взгляд в сторону стола. Юнги сидит так же — боком, опираясь локтем на стол, но взгляд направлен на неё. Она ловит его. Быстро отворачивается, понимая, что надо прекращать. Слишком опасно они рискуют.       — Как же он смотрит на тебя, просто пиздец, — раздаётся шепот Джиа рядом.