Глава третья: «Сёстры Дивали»

      …не вчерашняя идея, но и не закоснелая организация. Три года. За три года существования приюта Ирби научилась справляться с трудностями и каверзами судьбы, но всё ещё боролась за выживание своей личной утопии — «Сестёр Дивали». Такое имя носил её приют — название одного из самых главных и светлых индийских праздников, который символизировал победу света над тьмой, добра над злом и знания над невежеством.

Не кровные сёстры, но каждая, как лампадка в темноте.

Несут Дивали в свои сердца, даже если мир забыл о том,

как выглядит утро.

      Но неужели… неужели без Брауэра никак?       В действительности причин довериться Брауэру у Ирби было предостаточно. Он слыл человеком, что умел договариваться и принимать решения. Его лояльность к индийцам в прошлом также была весомым поводом для Ирби, у которой особо-то и не оставалось выбора. Когда-то он работал в Британской Индии, демонстрировал либеральные взгляды, понимал народ не на словах, а на деле. Он был порядочен, благонравен. Помог Ирби из убеждений. Но в один прекрасный день Брауэр, высоконравственный и незапятнанный джентльмен, почувствовал сладость власти на языке, власти над женщиной, что была куда сильнее его. Ирби не могла винить его за этот порок, потому что самой-то было совершенно неведомо, могло ли это чувство развратить и её.       Во всяком случае Брауэр помог заполучить здание: пустующий жилой дом, маскирующийся под прачечную, внутри которого прямо сейчас жили и скрывались женщины, нуждающиеся в защите. Из прачечной приют имел небольшой доход. Ирби называла это доходом с маскировочного бизнеса, что являлось частой практикой в лондонском подполье. Личные доходы, накопления и помощь бывших подопечных — деньгами, продуктами, одеждой — были иными вливаниями в повседневную жизнь приюта. Ирби стремилась к слаженной конспиративной сети поддержки. Но для этого нужно было стоять на обеих прочно, а не прикладываться к гравию щекой каждый раз, когда приходилось рисковать. Но она поднималась. Поднималась, несмотря ни на что.       — Доброй ночи, господин офицер. Что-то случилось? — спросила Ирби. Она натянула потресканные углы рта в фальшивую улыбку, поравнявшись с офицером. Он наклонил в безмолвном приветствии козырёк шляпы и сразу же обратил внимание на её брюки — вульгарщину, но вульгарщину дорогую и качественную. В груди Ирби гулко стучало сердце. Всё. Её расскрыли. Узнали. Пришли за ней. Сапоги офицера маслянисто блестели в свете фонаря, а его лицо казалось вырезанным из камня. Ирби сглотнула. Внутри приюта женщины, которым некуда идти. Дети, которых отвергли семьи. Если их найдут… нет. Нет. Трогать то, что принадлежит ей — нельзя. Паниковать — нельзя. Бежать — тем более. Слишком много запретов, чтобы быть пойманной столь легко и глупо.       Ирби продолжала улыбаться настороженному к её внешнему виду офицеру. В такое-то время суток — хмурых и безлунных — трудно было понять наверняка, проститутка перед тобой или обычная женщина. Ирби же была внутренне готова к речи, которую задекламирует в участке. Сейчас. Сейчас он скажет.       — Нам поступила жалоба на трупный запах, — ответил офицер, раздув ноздри.       Тишина. Ирби моргнула, стряхнув холодную влагу с ресниц.       — П-простите, что? — Она подступила ближе, скорее в попытке расслышать, о чём он говорил.       — Запах, мэм. Местные жаловались, что вон из этого здания, — офицер указал пальцем на прачечную, — тянет чем-то таким… ну, мертвецким тянет, извините. — Он посмотрел на Ирби с напускной строгостью закона. — Вы живёте здесь?       Ирби хотела выругаться из радости — со смаком и колоритом, но вместо этого медленно кивнула, сохраняя вежливую, слегка озадаченную улыбку викторианской законопослушной женщины. Главное — не подпускать ближе к прачечной.       — Ах… — она хлопнула себя по лбу. — Наконец. Я ведь тоже жаловалась, но никто не потрудился придти, кроме вас, офицер. Вы должны знать: когда-то в этом здании находилась медицинская установа для бедных. Давным-давно. Наверное запах в стенах остался с тех пор… а когда сыро, то он проступает. Уж-ж-жасно неприятно. Я попросила мужа нанять рабочих, чтобы обработали известкой. Или лучше углём? — Ирби смотрела на офицера глубокими, янтарными глазами, как на единственного признанного эксперта по устранению зловоний. Он нахмурился, но призадумался. — Мой муж совершенно не разбирается в этом. Клерки, что с них взять? Только деньги считать умеют. А вот вашей жене повезло.       — Думаю, лучше углём… — пробормотал он, потерев подбородок с ямкой посередине.       — Какой вы умный! Господь правый! — Ирби хлопнула в ладоши. Она одарила его улыбкой, которую приберегала для самых безнадёжных ситуаций — в рот заглядывала. — Вы так помогли! Углём! Всё верно! С первым пением птиц я немедля передам это рабочим. Благодарю, дорогой офицер! Честное слово, вы спасли мой бедный нос! Что бы мы без вас все делали…       Офицер откашлялся, растерянно кивнул. Постоял ещё пару секунд, краснея, и ушёл. Ирби застыла. Досчитала до двадцати. Тридцати. Потеряла счёт. Убедившись, что офицер не вернётся, выдохнула так, будто отдала душу дьяволу в обмен на элементарную свободу.       Трупный запах, значит… — думала она, лихорадочно открывая дверь в прачечную ключом из массивной связки, которую берегла во внутреннем кармане корсета. В нос ударил стойкий запах щелочного мыла и душной влаги. — Ну да, подванивает, но не так, чтобы прям сильно, неженки-то какие… н-да, поскорее бы гроб привезли. А пока что нужно больше уксуса…

***

За окнами лжепрачечной моросил колючий лондонский дождь. Стёкла полностью запотели. На каменном полу неизменно проступала влага. Если пройти немного вперёд помещением, через арку, повернуть направо и дёрнуть за ручку двери, можно было попасть в зал для стирки с чугунными котлами, стержнями для размешивания, верёвками и деревянными сушилками. Оттуда нужно было пройти ещё через одни двери — в кладовую, где стоял большой деревянный чан. Его нужно было отодвинуть, чтобы попасть в небольшое отверстие, которое выглядело как обычная неисправная вентиляция. Далее коридор манил к мягкому, золотому свечению масляных ламп, запаху кардамона и едва слышному смеху. Ирби была почти дома. В воздухе тёмного коридора витала приглушённая музыка: кто-то напевал грустную индийскую колыбельную. Свет здесь не пробивался через полотно забитых досками окон.

Спи, дитя, не плачь в тишине,

Луна несёт сны по воде.

Мама твоя — звезда в вышине,

Шепчет тебе — я рядом, везде.

      Ирби вошла в зал, обвешанный пёстрыми традиционными покрывалами. Она поверхностно отряхнула с плеч дорожную пыль, но на секунду задержалась. Застыла. Запах её пальто. Оно успело побывать на плече Гробовщика, оттого и показалось, что осталась эта пепельно серая амбра: лёгкий аромат тлена, как от прогнившего пола в старой церкви. Или другое: отголоски землистого, влажного сырого камня, перемешанного с железистым привкусом крови и ржавчины. Даже специи и мягкость кипячённого молока не перебили его стойкости. Ирби провела пальцами по пуговицам жакета, посмотрела на них, аккуратно застёгнутых, будто ничего и не было. Её сердце тревожилось точно как несколько мгновений назад, когда она увидела у приюта офицера со Скотланд-Ярда.       Пока Ирби была на работе, она успела исправить половину ошибок в счетах графа и в целом привести хаос в порядок. В обеденный перерыв, пока наслаждалась горячим рагу с мягкой сочной курятиной, нашла время заняться делами приюта: написала и отправила письмо портному, договорилась с кондитером и вытребовала — также письменно — у ушлого дельца честный расчёт за проданные изделия. А поздним вечером побывала у распроклятого Гробовщика.       — Мисс Ирби! — порывисто воскликнула Рави, юная помощница Ирби, овладевая вниманием своей Дивали-бен — метафоры сестры. Рави едва удерживала на руках увесистую девочку лет четырёх — бездомную сироту. — Вы сегодня прям поздно… а вот это непослушное дитя решило, что я — её личная лошадь, и требовало возить по всему дому! Я трижды объяснила, что не скаковая кобыла, но, кажется, она этого не поняла.

      Дивали-бен всегда приходила, когда было больно. Она знала, как унять и боль, и страх, и голод

      — Ты слишком добра, тебе не кажется? — Ирби улыбнулась, поглядев на то, как ребёнок уцепился за жёлтое сари Рави. Помощница услужливо забрала у хозяйки пальто свободной рукой, окрашенной мехенди. — Может, стоит предложить ей устроить скачки с другими детьми на полу, как думаешь?       — О, да вы гений! — Рави театрально закатила глаза, но послушно опустила девочку на ковёр. Та погарцевала в соседнюю комнату, освещенную лампами с вышитыми абажурами. Рави порывисто обняла Ирби за плечи, поглаживая её спину круговыми неуверенными движениями, но отстранилась быстрее, чем Ирби успела расслабиться. Из глубины зала появилась мадам Кумари — пожилая угрюмая индианка, — некогда сбежавшая от жестокости мужа. Она несла поднос с дымящимися самосами и надменно поджимала губы, глядя на Ирби исподлобья. Аромат картофельного пюре с горошком кружил голову после насыщенного усталостью и моросью дня.       — Дай угадаю. Опять не ела, — заявила мадам Кумари, будто Ирби была не хозяйкой «Сестёр», а упрямым бестолковым ребёнком. — Значит, будешь.       Ирби начала было возражать, но тут же получила в руки тёплые пирожки с картофелем. Рави ей шепнула:       — Скоро она вам о женихах начнёт толковать, если в открытую не подыскивать. Говорит с вами точно как с дочерью…       — Боюсь, именно так она ко мне и относится, — вздохнула Ирби. — Как к дочери. — Она с грустью наблюдала, как мадам Кумари ушла раздавать угощения остальным. Подушки лежали на циновке. Смех, аромат специй и уютное тепло помогли отправить в прошлое серый лондонский день и болезненную усталость. Здесь, в этих стенах — пусть и за сокрытие которых ей грозил эшафот, — для всех находилась отрада.       — Пойду-ка я спать. Завтра много работы. У графа что не документ — то китайская грамота, — измучено сказала Ирби, заведомо зная, что этой ночью не уснёт. Её плечи были опущены. Она обнимала себя за них. Рави волновалась, сколько ещё так продержится её хозяйка.

***

В кабинете Ирби царил порядок, присущий и её характеру. На столе — аккуратные стопки документов, дорогое и качественное стальное перо от Gillott’s Pens, несколько чернильниц в ряд и открытая массивная расчётная книга с кожаным ремешком. Тонкая кисть Ирби с элегантно выпирающей косточкой скользила по страницам, когда скрытая дверь в её кабинет приоткрылась без какого-либо стука и приглашения.       — Какая честь и радость ощутить в холодных стенах поместья жар феникса истинного интеллекта, науки и неувядающей красоты хризантемы, — протянул голос, которого она раньше нигде не слышала. Но, о котором изрядно была наслышана. Возник вопрос. Акцент выдавал в Ирби коренную ирландку, а у незнакомца таковой изъявлял об опиумном диллере. Ирби даже взглядом его не удосужила, лишь перевернула страницу расчётной книги, заполняя её новыми цифрами. Возле неё стоял как раз арифмометр Томаса — тяжёлый, массивный механический калькулятор, который привезли недавно. Его использовали в банках и крупных поместьях, вроде этого. Краем уха Ирби слышала, как диковинный китайский цветок расслабленно расхаживал её кабинетом и громко зевал.       — Я занята. — Ирби пододвинула к себе лист с логарифмами, чтобы поработать с процентами и налогами. Граф Сиэль был слишком щепетилен ко всему, что уходило Короне.       — Разумеется, — скользил словами он. — Но ведь даже шёлка рвутся не от меча, а от случайной беседы… кто знает, может, и ваши проценты сдадутся деловому разговору?       Ирби наконец посмотрела на него, увидев ожидаемое: загадочную улыбку и лукавый прищур. Вылитый — тот самый — Лау из скупых рассказов юного графа. Довольно высокий, с короткими тёмными волосами. Он был облачён в китайский роскошный наряд. Стоически держал сложенными вместе — под большими рукавами — руки. Ходячий трактат «Дао Дэ Цзин», который написан настолько архаично, что непонятен даже китайцам.       — Если разговор о деле, то я слушаю, — её голос, между тем, оставался ровным. — Но, пожалуйста, не долго, я на работе.       — Раз вы настаиваете… — Лау по-свойски прилёг на изящную обитую жаккардом тахту с валиком, окончательно чувствуя себя дома. — Я услышал кое-что интересное и явно стоящее моего внимания, поэтому не упустил возможности поднадоесть. Говорят, вы весьма… заботлива к бедным и несчастным. Благотворительность, помощь, милосердие… редчайшие качества в наше время, особенно у англичан.       — А как редка искренность в комплиментах, — парировала Ирби. — Я ирландка, вся моя семья из Дублина. Но неужто моё увлечение стало достоянием общественности? Если так… что ж, это плохо.       Лау усмехнулся. Внешнее спокойствие этой женщины было сильнее её внутреннего беспорядка.       — Я, напротив, восхищён, — проигнорировал её вопрос Лау. — Забота о страждущих требует немалых средств. Когда комар долго сидит на плече, мудрец не хлопает — он улыбается, но в следующий раз носит рубаху потолще. И пока вы не надели доспех… как вам удаётся поддерживать столь щедрую деятельность?       Ирби громко вздохнула, с шумом закрыла расчётную книгу и резко откинулась в кресле, прожигая Лау взглядом старого моряка из портовой таверны. Одна рука её небрежно лежала на подлокотнике, другая — на краю стола, словно она держала штурвал в самый разгар шторма. Во взгляде, устремлённом на витающего на рисовых полях Лау, не было ни страха, ни покорности — лишь хладнокровная оценка, как у человека, знающего себе цену.       — Вас интересуют мои финансы, мистер китайский дворянин? Или, вернее сказать, источники доходов?       — О, вы правы, мисс ирландка, я излишне любопытен. Сказать честно, вы зря боитесь, я ничего о вас не знаю. Ну, кроме «Сестёр Дивали». О, чувствую, что сейчас мне удалось овладеть вашим вниманием. Что ж… скажем, посчастливилось однажды — рассвета три назад — обслужить одну из ваших дам в моём заведении. Отчего показалось, что ваши подопечные могли бы заинтересоваться дополнительными способами облегчить свою судьбу: в виде лёгкого и приятного утешения. Так получилось, что я знаю обо всех чудесах цикличности Дао: одного чудесного человека, одно чудесное место и один чудесный товар, который могу достать вам по такой цене, что для любого торговца она покажется настоящим грабежом.       — Опиум, — констатировала Ирби, холодно смотря на Лау, который не переставал улыбаться ей из положения лёжа. — Нет. Но, благодарю, что сообщили о том, что у вас обслуживалась одна из моих подопечных. Если это правда, то моё гнёздышко ожидает неминуемый разговор. И даже выговор. Возможно. Посмотрю по настроению — в последнее время оно у меня не очень.       Лау раскинулся на тахте в кабинете Ирби с той беззастенчивой грацией, которая была у тех, кто искренне забывал, что находился в гостях. Его поза была изящно ленивой: спина полускользнула в угол подушки, рука свисала вниз, а другая лежала на животе, словно он безмятежно дремал среди лотосов — с его-то закрытыми глазами. Он улыбался, как человек, что пришёл вовсе не по делу, но по велению судьбы. Он был тем самым, кто всегда ставил чашу туда, куда хотелось.       — А мне казалось, что в ваших воистину благих намерениях есть место для компромиссов, — произнёс он тоном мягким и скользким, каким и было его тотемное животное — чешуйчатым да ползучим. Точно не дракон. Противный уж.       — Вы немножко ошиблись каютой, мистер Лау. Компромисс — это просто красиво оформленная капитуляция, а я же не ухожу на покой. Если ещё раз попытаетесь использовать мою благотворительность в своих целях, я позабочусь о том, чтобы у вас появились чрезвычайно интересные задачи, которые крайне трудно решить без флюксий Ньютона. Убирайтесь, — директива Ирби, украшенная гаденькой улыбкой, прозвучала как радушное приглашение умереть.       — Мисс Ирби, вы так жестоко разбрасываетесь словами, которые я не в силах повторить. Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество. Вы ведь близки к графу.       — Я не близкий графу человек, а всего лишь нанятый счетовод. Ещё раз говорю: убирайтесь.       Лау встал с тахты, поднёс к губам рукав.       — Как скажете, мисс ирландка. Пусть наши тени снова лягут на одну тропу при заходе солнца, — и слегка поклонился.       Он вышел из её кабинета так же плавно, как и вошёл. «День как меч, рассекающий покой». Ирби опустила голову на стол и несколько раз — умышленно — ударилась об него лбом. Она не обманывалась. Мужчины всегда тянули за собою комплексный ворох проблем — они были в точности их олицетворением. Но с такими людьми, как Лау, хотя бы существовала оптимальная схема работы. Она заключалась в обрывании каких-либо связей на корню. Но, с нюансами.       Ирби устремила притомившийся взгляд на часы и потёрла переносицу. Работа была роскошью, но она не помнила ни дня без многочисленных обязанностей. Лау ушёл аккурат перед началом обеденного перерыва. Она и подумала: есть не хотелось, разговаривать — подавно. Ирби неторопливо встала с кресла, потянулась, натягивая на себе ткань льняной рубашки под корсетом, и в этой же круговой позе повернулась к своему любимому эркерному окну. Фруктовый сад почти закончил цветение: обнажённые ветви и гниющие плоды лишь подчеркнули декаданс и угасание. Ирби быстро спустилась вниз по лестнице, чуть не сбив при этом Бардроя. Ей хотелось посмотреть на то, как выглядело её окно со стороны запущенного сада.       Добираться до нужной точки в замшевых ботинках с каблуком по мокрой и мягкой земле было решением, несомненно, стоящим критического ума. Она дошла до самого большого дерева, до идеальной точки, с которой могла видеть окно, и долго смотрела на него, придерживая шляпу от резких и внезапных порывов ветра. Она — нечего греха таить — вцепилась в работу, как в спасательный круг. Колонки цифр, отчёты, пересчёты, сухая, безжизненная бухгалтерия — всё это было тем, что позволяло временно не думать о невзгодах: о перманентных проблемах с достойным финансированием приюта, о его сохранности, о женщинах, о проблемах, что съедали этих женщин, о козле Брауэре и… господь бог, спаси и сохрани эту бренную душу. Каждый раз, когда она ставила чёртово перо мимо чернильницы, в её голове вспыхивал архив всего странного произошедшего, словно её, низменную, прокляли шептухи.       Да, прокляли.       Гробовщик. Его руки на ней были мраморными изваяниями, лишёнными крови. Бледная, почти прозрачная кожа, натянутая на длинные кости, напоминала ей ни что иное, как шёлк, что покоился под лунным светом. Пальцы его, бесконечно тонкие и гибкие, тянулись корнями мёртвого дерева и сплетали сны в фантасмагорические тени. Чёрные ногти, длинные, идеально гладкие, сродни лакированному дереву, только подчёркивали эту неземную вытянутость: резец скульптора явно тянул линию слишком долго, не в силах оторваться от искусства.       Точно прокляли.       Кожа под одеждой отзывалась ознобом — не от холода, а от ощущения прикосновений самой бездны, зовущей и таинственной. Его пальцы были пером, вычерчивающим закатные эпитафии. Но могли быть одновременно и инструментом греха, рисующим запретные узоры на чьей-то душе. Они казались не принадлежащими живому — слишком утончённые, слишком выверенные, предназначенные не для жизни, а для последнего прикосновения, запечатывающего вечность.       Её прокляли, потому что она хотела быть этой душой — что за патетизм! И она скрипела зубами, разворачивалась и шла обратно, аскетично принималась за расчёты, расчёты, расчёты, одни только расчёты… что могли — покамест — изгнать этот призрак из мыслей.

***

Эркерные окна в викторианских особняках были роскошной архитектурной деталью. Шторы для них подбирались соответственно стилю и статусу дома. Себастьян решил, что Ирби — о, да неужели? — женщина, и что ей срочно нужны шторы, с таким-то огромным окном во владении. Теперь её кабинет украшали бархатные зелёные портьеры с тяжёлыми шнурами с кистями и сложной драпировкой. Золотистый узор на самих портьерах подчёркивал статус человека, что работал в этом кабинете. Ирби была довольна. Ей льстили детали.       Подопечную индианку захоронили с надлежащими почестями. Никто более не жаловался на трупный запах с улицы. Неделя сменилась другой — так и месяц прошёл. Фиксированное жалованье, с ведома графа, Ирби выплачивала сама себе из казны Фантомхайв ежемесячно. Брауэр не напоминал о своём существовании. Дела приюта, благодаря новому доходу, шли хорошо. Посему Ирби позволила себе задуматься о более глобальном. Один человек — она — и Англия. Она не хотела прятаться всю жизнь. Не хотела, чтобы прятались её преемницы. Вернуть бы титул… вернуть бы его, но как? Это невозможно. Сожрала бы она свою гордость при жизни деда — всё было бы куда лучше. Но и она совершала ошибки — серьёзные, такие, что портили жизнь.       Помимо этого, её не покидали вязкие мысли о слабостях, которые она раньше не замечала или упорно игнорировала. Она не могла простить себе эту внезапную… хрупкость. Ирби — такая резкая и неделикатная с мужчинами — стала, по своему личному мнению, бесхарактерной плаксой, мокрой курицей, куклой, что глупо улыбалась, когда касалась пуговиц своего жакета. Некстати, не к месту, невовремя. Она, взрослая умная женщина, едва ли не попалась на нехитрую уловку, из-за которой случалась половина насущных проблем всех женщин трущоб. Она просто не могла поверить, что действие подобных антимоний могло её сломить. А хуже было то, что ей — безголовой — понравилось. Ирби отложила перо, выдохнула и встала, упираясь ладонями в стол. Нужно было подышать воздухом. Это пройдёт.       Была ведь притча, что рассказывала о царе, который искал универсальную истину. В итоге мудрец дал царю перстень с надписью «и это пройдёт», напоминая, что и радость, и горе временны. Всё временно. Всё пройдёт. Все умрут.       В саду было тихо, но не в мыслях у Ирби. Она исцарапала себе всю голову. Ветер тормошил ветви, солнце отбрасывало тени на тощую траву. Холодный, он вбивался в спину, заставляя лопатки содрогаться. Это мерзкое, лживое время года: всё в нём цвело и звенело, но внутри был лишь страх и ощущение, что всё сорвётся, как поеденное червями яблоко. Ирби вдохнула глубже, до тупой боли в грудной клетке, и закрыла глаза. Она — тогда — всё сделала правильно. Отчего мучиться? Она остановила это безобразие, ушла. Гроб привезли, выкопали могилу. Схоронили. Больше они не виделись. Хотя ей и слышался его голос повсюду: он опускался, густел, словно мрак, стелющийся по полу, где бы она ни была. Ах, пташечка…       Ирби встрепенулась маленькой пташкой от лязга голоса, который не спутала бы ни с чьим другим. И если бы кто-то в доме Фантомхайв умер — она бы знала. Это входило в её обязанности. Пташечка, пташечка, моя…       — Оборвали крылья пташечки — не ради полёта, а чтоб тише пела… теперь она поёт в себе, в замурованной грудной клетке, как в склепе… а в склепе ли дело? Как это всё незыблемо печально…       — И вам не хворать, — поздоровалась со спины Ирби. — Кто-то умер? — было первой ассоциацией при спонтанном появлении Гробовщика. Она обернулась. Гробовщик стоял в паре шагов от неё. Ирби не слышала ни шелеста травы от его каблуков, ни звука калитки, ни-че-го. Он идиллически привалился к дереву: руки были скрещены, спина сгорблена, цилиндр накренился. Всё такой же — облачённый в чёрное, с ухмылкой, что была излюбленным ритуалом. Гробовщик не сразу ответил. Он склонил голову, позволяя тени лечь на лицо ещё пуще.       — Кто-то умирает каждую секунду, канареечка, — сказал он без прежней игривости. Вороны, каркая, вздымались над садом. Гробовщик проводил их движением головы. — Чьё-то сердце сжимается в последний раз, чей-то хрип сливается с ветром, чьи-то пальцы разжимаются, отпуская хрупкость жизни. Все эти смерти — лишь песчинки в часах. Они сыплются, сыплются и сыплются… без остановки…       Гробовщик сделал паузу, прежде чем договорить:       — Вопрос лишь в том, какая из душ интереснее. Например, ваша. Я всё никак не мог застать вас, — перевёл он тему. — Мы попрощались… формально. Я не успел спросить главного.       — О, вы ещё и спросить тогда что-то хотели? — Ирби напряглась. Он, в ответ, одарил её широкой улыбкой — улыбкой, больно чужой как для живого.       — Всё ли было хорошо?       Ирби молчала. Стояла, как идол, вкопаный в землю.       — Не доставил ли я вам… боли? — уточнил он вкрадчиво. — Душевной, вернее, боли…       Издевался? Дразнил? Спрашивал искренне? Ирби ничерта не понимала. Клокотание сердца чувствовала в горле — оно мешало ей дышать, отдавая в стенки из мяса и крови дробью. Холод в животе то опускался, то поднимался. Грудная клетка превратилась в крутящуюся центрифугу под аккомпанементом поднимающегося ветра.       — Всё в порядке, — ответила она сухо, вытягивая из воротника запутавшиеся волосы. — Вы отобрали моё пальто. Не только пальто. Хорошо, ещё пытались забрать последний жакет. Я стремилась оставить при себе, прошу прощения, хотя бы панталоны. — Она сделала паузу, поднимая взгляд, острый, как сапожное шило. — В противном случае вам бы пришлось предстать пред констеблем по обвинению в краже одежды. А мне, столь занятой финансовыми делами юного графа, делать лишнюю работу. Поэтому — да. Всё в порядке.       Гробовщик надсадно хихикнул в рукав.       — Вы как шёлковая паутинка — вся такая чудесно-смущённая, когда говорите о нашем с вами деловом рандеву. Удивительное зрелище, должен признаться, удивительное… я бы не рискнул забрать у вас панталоны. Только если бы вы мне их сами отдали, — Гробовщик говорил мягко, лелейно, словно касался словами впадинки у шеи. — Ирби, Ирби, Ирби… я работаю с покойниками, с телами, которые, увы, больше не говорят и не чувствуют. Но вы — живая, — голос Гробовщика опустился до приглушённого, тёплого шёпота, разительного от настроений ненастной погоды, — и вас вовсе не трудно прочесть. — Он взмахнул рукой, рисуя в воздухе собственные доводы: — Что у нас тут… уходите в работу, мечетесь между чувством долга и погребённой эгоистичностью… м-м, я бы советовал иногда её доставать. Например, для любопытства. Например, чтобы узнать, кто недавно вернулся в Лондон. А это, скажу я вам, последняя супруга покойного и известного дедули. Кажется, того самого — барона Фицкларенса. Знакомая фамилия.       — Да-а, — протянула Ирби, — наслышана. Кажется, он ещё и внучку выгнал, да? — говорила она о самой себе без тени насмешки. — Потому что та не хотела выходить замуж. Ей, конечно, пришлось несладко… скитаться, ох…       — Да-да, слыхал эту историю. Смелую девушку ожидала улица. Или того хуже — работный дом. Хотя, — он склонил голову набок, — чем не награда для той, что на возгласы о неподобающем виде отвечала наденьте юбки, если вам неудобно дышать рядом со мной, кобели, — процитировал Гробовщик.       Ирби непреднамеренно улыбнулась, вспоминая момент на ярмарке, где толпа сомнительных джентльменов упрекнула её в вульгарности и неуважении к Короне и традициям. Гробовщик сделал нарочито длинную паузу. А Ирби удивилась, что тогда не заметила его фарсового присутствия на площади.       — А желаете ли вернуть титул? Насколько я знаю, вы были единственным ребёнком в семье. Девочкой в милых бантиках. Розовеньких…       — Благодарю за уточнение, Гробовщик, — фыркнула Ирби. — Я была девочкой пока не стала женщиной. Хотите помочь? — скептически изогнула бровь.       — Появилось такое желание… не стану скрывать: выгодно иметь в друзьях не половинку от кусочка баронессы, а её целиком и полностью.       — Мне импонирует ваша прямолинейность. Она, знаете ли, экономит массу времени. Но я предпочитаю больше не встревать в долги. И не обзаводиться сомнительными друзьями. Спасибо за честность. Эх, а я-то думала, вы прониклись мною… — напомнила ему его же слова Ирби.       — Милые брючки, мисс Ирби. Ни в коем случае не хочу их украсть. Мы с вами давно знакомы. Я наблюдал за вами с назойливым любопытством с первого дня нашей встречи. По биологии вы — женщина, смертная. Но живёте так, будто вам дарована вечность. — Он приблизился, уже почти не скрывая влечения — не к телу, но к потенциалу. — Что такое крах империй, когда в столь пуританское время встречаешь женщину, что живёт вопреки этому времени. Не нарушает закон ради экспериментов — но ради самой жизни. И спокойно смотрит на то, как последний слой земли накрывает её самые заветные мечты. Такие как вы долго не живут. Но… вот ведь нюанс: жаль терять золотой экземплярчик, способный разломить ветвь истории. — Он склонился ещё ближе. — Ваше право — не доверять мужчинам, они грубы. Я не стану тянуть вас туда, куда вы сами идти не желаете. Но… если вдруг… возжелаете… вы знаете, где меня найти.       — Буду иметь в виду, Гробовщик. А вы меня почти напугали, должна признаться. Это почти так же сложно, как вас рассмешить.       Гробовщик стоял так близко, что дышал ей в лицо. Но его дыхание не касалось кожи — оно проникало внутрь, оставляло за собой лишь дыру, звенящую пустоту. Как если бы сама смерть наклонилась к ней ближе, чем позволено, и шептала что-то не словами, а паузами между ними. Она стояла, не двигалась, смотрела. Сердце стучало — за двоих. Она дышала — за двоих.       — Ваша прелестная шляпка с пёрышками… разрешите, — его голос был низким, почти интимным. Пальцы зависли над висками Ирби, чуть дрогнули и медленно повернули поля шляпы. — Всего лишь надели её наоборот. Миленько.       Кровь ударила ей в голову. Ирби отвернулась: слишком резко, чтобы списать на сообразность. Гробовщик довольно усмехнулся, бережно подобрал прядь волос Ирби, не заставляя поворачиваться. И играл с ней с прозаичной деликатностью, словно распутывал травинку в траурном живом венке. Он накрутил прядку на палец — как делал однажды — и рассматривал блики на завитках слишком долго, чтобы это слыло случайным движением. Только он, только шепчущий уголок сада, только холодное солнце, пробивающее путь сквозь ежесекундно чернеющие тучи.       Ладони, мраморно холодные, мягко легли на предплечья Ирби, обволакивая тишиной и покоем, в которых она так нуждалась. Ногти проводили скорее по строкам некролога, чем по рукавам. Плавным движением Гробовщик наклонился к ней — ровно настолько, чтобы нос задел шею, а губы — воздух между ним и её кожей.       — Обязательно приходите на мой огонёк… — прошептал он. — Я оставлю его для вас… чтобы вы могли увидеть путь. Или… чтоб он сгорел дотла. Хорошо?       За дальним изломанным кустом — как гнёздышко под тяжестью большой неуклюжей птицы — торчали ошалелые головы троих слуг. Ирби не заметила, но если бы обернулась, то увидела бы, как трое слуг растекались по кустарнику в трагизме дани храму Мельпомены.       Мейлин — молодая горничная с красно-бордовыми волосами и сильной дальнозоркостью — сжимала у лица окровавленный от срама платок. Апокалипсис был настолько багровым, что линзы её круглых очков запотели, и она более не могла видеть столь необъяснимый блуд. Финни — хрупкий светловолосый юноша с мальчишеским лицом и большими зелёными глазами — был бледен, будто его только что разбудили поцелуем богини, что бесплатно раздавала апоплексию сердца. Сигарета Бардроя — крепкого блондина с вечно взлохмаченными волосами и бандитским прищуром — догорела и развалилась прямо у него в зубах. Пепел осыпался на поварский фартук.       — Думаете о том же, что и я? — Бардрой прищурился, словно смотрел через прицел на врага.       Ветер гнал по земле тени ветвей — сорвавшихся с цепи призраков. Погода нещадно портилась: солнце дрожало в прорехах облаков. Ирби с Гробовщиком направились к поместью вдвоём. Гробовщик — по просьбе Ирби — нехотя объяснил своё нахождение здесь. Рассказал, что — номинально — он старый друг семьи Фантомхайв и имеет свои дела с юным графом. Ирби пыталась прикинуть возраст Гробовщика, учитывая старую дружбу с Винсентом — покойным отцом Сиэля. Пытаясь сосчитать в уме, она варьировала его возраст между очень мало, допустимо и гораздо больше, чем могло казаться на первый взгляд. На пороге, подвывая сквозняком, за ними закрылась тяжёлая дверь.       — Что ж, не смею отвлекать от бухгалтерских баталий, пташечка, — с изящным поклоном проговорил Гробовщик. Он немного склонился, словно собирался шепнуть ей что-то, но передумал. — Если вдруг захочется сбежать от этой математической суеты сует… у меня припасены сорок семь способов посмотреть на бренность бытия под новым углом. Поспрашивайте у меня… когда отдохнёте от графиков.       Ирби бросила на него взгляд из-под полей шляпы и чуть поправила перчатку, будто собиралась ударить стену.       — Ваши приглашения такие же сомнительные, как и намерения, Гробовщик. Но, быть может, подозрительность — это и есть ваша личная форма обаяния. — Она чуть склонилась в реверансе — формальном, холодном, как тот ветер, что жёг щёки по дороге сюда. — Ступайте к графу. Мне в другую сторону, — соврала ему Ирби, ведь им было в одну сторону.