Глава четвёртая: «Обет, осмеянный жнецом»

Время не терпит. Оно не спрашивает, маркиза ли была обещана герцогу, виконтесса ли графу, или прачка докеру. Время идёт — тихой, неумолимой процессией, стеклянным катафалком, чёрными фризами, пешими сопровождающими… упрямо — ростками маргариток, что продирают путь к свету. Время — это чей-то снисходительный взгляд. Ежели он задерживается долгою песней, неизбежность грядущего возвратит всё в прежнюю точку.       Чаще всего хватает лишь тезиса, чтобы встреча состоялась. И нужны годы, чтобы она продолжилась. А иногда и вся жизнь, дабы понять: встреча-то — такая злополучная — никогда по-настоящему и не заканчивалась.       Но и таким стечениям двух обособленных целей суждено угаснуть. Живое — смертно. А бессмертное… ах, жизнь — до чего нетерпелива! Рано или поздно выпускает из рук тех, чьи имена прописаны рядом. Оставшимся остаётся относиться ко смерти спокойно. И вовсе не потому, что утраты со временем воспринимаются легче… нет.       А потому, что память учится не рваться в крик, а молча сидеть — рядом, как старая добрая знакомая.

***

В половину пятого глухой звон раздался из глубины часового механизма, отозвавшись в промозглом холле. Поворачиваться спиною к Гробовщику было сродни нарушению невидимого завета. Суеверный холодок, почти осязаемый, скользнул кожей. Ирби мысленно перебирала оставшиеся дела, не забыв отметить непременно написать письмо в тот самый частный банк.       «Уважаемые господа-обманщики, согласно последней ревизии, мы обнаружили несоответствие в размере комиссионных выплат, касающихся поставки египетского хлопка…»       Расходящиеся шаги их — её и Гробовщика — вполне могли забыться в гулких просторах особняка и равнодушии анфилад…       «Полагаем, что допущенное несоответствие явилось следствием недоразумения, и будем признательны за ваше содействие в скорейшем разъяснении обстоятельств, приведших к означенной ошибке. Дабы избежать дальнейших осложнений, просим вас переслать уточнённую документацию и пояснения в кратчайшие сроки…»       …если бы в дверях — тёмно-синей тучей — не возник юный граф. На его сюртуке темнели капли дождя, а воротничок был сбит набок. Застенчивый юношеский румянец, что рдел на щеках, выдал графа с поличным, как и сорванные ветром листья на его волосах.       — Граф Фантомхайв? Здравствуйте. — Ирби филигранно изогнула бровь. Насмешка скользнула в её голосе едва уловимым дымком и осталась тщательно запертой за маской слегка недоработанной вежливости. — А вы что, подсматривали?       Сиэль стоял, словно юный дуэлянт в час перед рассветом. Одна рука его сжимала трость — как точку опоры, а другая перчатку. Тень падала на его глаз. Холодный, не по-детски проницательный взгляд испепелял. Голос его прозвучал резко, с ожидаемой — как для главы семьи Фантомхайв — требовательностью. С чётким стуком трости по шахматной плитке холла:       — Объяснитесь.       Отмечая сиё преступление, он резко указал древком трости в ту далёкую сторону части сада, где ещё мгновение назад Гробовщик касался локонов счетовода графа Фантомхайва — слишком интимного жеста как для тех, кто не состоял в близком родстве. Высокие потолки, зеркала в золоченых рамах, статуи у лестничных пролётов — всё это сделалось декорациями немого трибунала, в котором судья был ростом в пять футов да в милых башмачках.       — Вас что-то смутило, граф? Должно быть, я проглядела новый пункт в контракте… — показательно задумалась Ирби, ритмично постукивая ногтями по перилам. Она надеялась, что Гробовщик скажет что-то дельное в защиту, а не наоборот — испортит всё. Не на того надеялась, это же Гробовщик.       — А-ах, юный граф так внимателен, что замечает даже самые невесомые прикосновения пёрышком по коже… настоящий мастер умозаключений. — Гробовщик склонил голову к плечу, глядя на Сиэля с умилением, что расплывалось в его улыбке тягучим мёдом. — Осторожнее, милорд, вы можете уж совсем лишить людей единственной радости в их однообразной рутине жизни — их права на приватность…       — Мисс Фицкларенс работает в моём доме. Считаю нужным осведомиться, какого рода обязательства… точнее, связи, — он сделал паузу, заметно подчёркивая, что речь шла не о каких-то там пустых чувствах, коих он не ведал до конца, а о куда более подозрительных видах союза, — объясняют это. — Юный граф искал уязвимости, тонкие нити, что связывали человека, к которому он относился с опасливой осторожностью — и лишний раз избегал иметь дело — с кем-то из своего внутреннего круга. Со счетоводом — с Ирби. Он не доверял — никому. К тому же, непосредственно сам Гробовщик и дал ему наводку на мисс Фицкларенс.       Граф ожидал. Ирби чуть склонила голову, совершенно соглашаясь с эмоциями Фантомхайва, не желая более испытывать его терпение. Но где же всегда деликатный и тактичный дворецкий, который сгладил бы углы возникшей неловкости? Или же возвёл бы её до абсолюта. Сиэль привык держать всё подконтрольно, особенно, если это касалось его территории и его вещей. Он увидел нечто странное, посему нуждался в объяснениях — всего лишь. К тому же, у мальчика имелись вполне объяснимые проблемы с доверием, которые были близки и Ирби — собственной персоной. Сама она страх как не любила оправдываться, но граф — ребёнок, подросток. А ещё — её работодатель и глава дворянской семьи. Да и ни черта с Гробовщиком она не имела, кроме реализации получения ритуальных услуг.       Лишиться работы из-за того, что кто-то не смог удержать свои недоброжелательные когти в длинных рукавах траурного одеяния?.. никогда.       Прикосновение к волосам женщины мужчиной считалось фамильярностью, флиртом, а то и намёком на своего рода притязания. В строгих рамках викторианской морали подобный жест мог быть воспринят как недопустимое вольнодумство, подрывающее честь дамы и вызывающее вопросы к её добродетели. Даже лёгкий контакт с непокрытыми прядями нередко приравнивался к интимности, дозволенной лишь в кругу семьи или в браке. Любая демонстрация подобной близости вне этих границ становилась предметом пересудов и поводом для скандала.       В доме семьи Фантомхайв, где дисциплина и иерархия взаимосвязаны и священны, это было поступком неразумным, хоть и само деяние не несло за собою вышеперечисленных намерений. Кроме — что естественно — беспардонности самого Гробовщика.       — Прошу прощения, мой граф. Нелепое недоразумение. Я сейчас же объяснюсь. Мы с господином Гробовщиком знакомы. Больше десяти лет, — с ледяным спокойствием добавила Ирби. Гробовщик же одобрительно и глубоко кивнул. Его белозубая улыбка напоминала лунный серп, который пытался завести ночного путника невесть куда веселья ради. Ирби фыркнула: — И я даже понятия приблизительного не имею, почему он пристал к моим волосам. Господин Гробовщик, у вас к ним личные счёты?       — Тринадцать, пташечка, — мягко уточнил он, минуя разговор о волосах. — Милорд, я бы предпочёл назвать это узами весёленьких воспоминаний. Милым приступом ностальгии. Ох уж этот викторианский ад условностей… — почесал губу Гробовщик. — Слишком романтично, чтобы быть правдой, но и слишком правдиво, чтобы слыть за вымысел. Так что же это? Не желаете ли послушать дивную сказочку, граф?       Сиэль шумно выдохнул. Движением уставшего взрослого — никак не ребёнка — он потёр переносицу, ненадолго прикрыв глаза, как если бы это помогло стереть с век увиденное, что в глазах подростка было смешным и глупым. Но никакая разумная история — сколь бы она ни была вежлива, логична или даже сентиментальна — не отменяла одного: Гробовщик прикасался к волосам взрослой незамужней женщины в саду, где не было ни слуг, ни чёртового камердинера, ни какого-либо другого приличного объяснения. В этой картине было что-то безобразно личное, почти как если бы он подглядел за тем, чего лучше вовсе не видеть.       Зная Гробовщика — это уже выходило за рамки его привычной эксцентричности. Зная же мисс Фицкларенс — особенно её манеру общения с мужским полом, — она скорее треснула бы кого-нибудь по затылку счётной книгой, чем допустила подобное. У Сиэля не укладывалось в голове. Или, вернее, укладывалось — но в категорию подозрительного.       — Ну? Я жду. — Сиэль поднял взгляд и, чуть насмешливо, как и подобает хозяину положения, бросил: — Удивите меня. У меня есть немного свободного времени.       Насколько Ирби было известно, юный граф как раз прогуливал занятия по игре на скрипке.       Он отступил на шаг, ловко развернувшись на каблуках, и, не теряя грации, опёрся ладонью в набалдашник трости — ну истинный граф. Перенёс вес на одну ногу — так, как делали взрослые, когда уставали быть подростками. Ирби мягко улыбнулась, чуть склонив голову, приглашая его в зал памяти, где хранились все её нерассказанные истории.       — Тогда слушайте внимательно, граф Фантомхайв. Я не слишком люблю возвращаться к этой части своей жизни… но, боюсь, без неё многое останется недопонятым. Я была молода, самонадеянна — и, чего уж там, слепа на все глаза. Совершала ошибки, за которые до сих пор расплачиваюсь. Молодость прощает, но, как оказалось, не мне.       — Интри-и-ига, — Гробовщик тихо рассмеялся, прикрывая рот длинными пальцами. — Вы всегда были столь трогательно искренней, мисс Фицкларенс…       — Перестаньте кривляться, Гробовщик, — тяжесть воспоминаний нагрузила её плечи, — а лучше помогите мне восстановить события, но без ваших ужимок. Я уже давно выросла. — Она бросила взглядом в сторону окна. Холодный свет дня стелился по подоконникам.

***

Семья Фицкларенсов, состоящая из двух кровных родственников, безмолвно обедала в своём лондонском особняке. Глава — в почтенных летах барон Ронан Фицкларенс — добела сжимал нож с вилкой. Внучка — двадцатидвухлетняя мисс Ирбора Фицкларенс — сидела за другим концом стола, как на шпагах. Сложив холодные и влажные ладони на коленях, она и вовсе не притронулась к еде. Барон сипло и тяжело дышал. Ирбора сжимала ткань чёрного платья в покорном ожидании хода дедушки. Экая досада — в шахматах он всегда выигрывал.       В свои девяносто он — закалённый в прошлом ирландский воин — всё ещё внушал страх. Его — в молодости — исполинский рост, как это и происходило со стариками, с годами уменьшился, а пальцы нещадно искривил артрит. Но сам Ронан всё ещё держался прямо — и даже упрямо, — как меч, вбитый в землю. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, исполосовано шрамами, а щеку деформировал рубец от удара боевого топора — как память о битве при Ватерлоо. Он глядел выцветшими глазами цвета соломы, смотрел сурово, даже свирепо. Это был взгляд человека, что когда-то казнил без колебаний и убивал, не обинуясь. Волосы его были седыми, заплетенными сзади в тугую косу. Доселе старый барон носил военный ирландский мундир зелёного цвета, а также герб на нём — арфу Святого Патрика.       — Ты ещё долго собираешься бесноваться, Ирбора? — спросил он между прочим свою внучку.       У Ирборы же язык прилип к нёбу. Она притуплено глядела на свои многочисленные браслеты: камеи, с овальными портретными вставками предков. Истеричный крик вспышкой пронзил столовую:       — ДОЛГО ЛИ ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ БЕСНОВАТЬСЯ, Я СПРАШИВАЮ?!       Задрожал фарфор, задрожало серебро. Вилка пролетела мимо уха Ирборы. Она вжала шею в плечи. Даже платье надела, но дед всё равно остался недоволен.       — Неблагодарная кобыла, — выплюнул барон, после чего ударил кулаком по тарелке, разбив её на три части. Он криком прогнал слуг и вытер порезы сам — яро, остервенело, выбрасывая на пол хлопковые салфетки одну за другой.       — Ваша рука, дедушка… — попыталась было Ирбора, но он перебил её ядовитой резью:       — Из безусловной любви я, старый дурак, следовал твоим прихотям. Закрывал глаза на безобразия, которых желала твоя душа. Всё для тебя! Всё для внучки! Спасибо, мисс Ирбора, — он симитировал поклон, не вставая, — что на обед с родным дедом надела платье — как и подобает женщине твоего статуса. Но на что эти траурные тряпки, скажи мне? Святая Бригитта, у нас разве похороны? У нас похороны, а? Ответьте мне кто-нибудь, ну же, — дед риторично обратился ко слугам, что стояли в ряд у двери, на что те послушно покачали головами. — Но хотя бы не скачки деревенских мальчишек на козлах…       Ирборе было незачем спорить с закоснелым дедом-бароном. Тем более, траурное платье, в действительности, было её единственным платьем. В скромном гардеробе Ирборы находилось место лишь для брюк, блуз, рубашек, корсетов, сюртуков, жакетов и даже цилиндров — хотя она и предпочитала широкополые шляпы другим головным уборам. На улицах Лондона она была истинным плевком консервативным традициям, и управу на это было тяжело найти даже безумному старому барону.       — В воскресенье к нам пожалует парламентёр из Шотландии. Да что ж такое! — завопил барон в ответ на закатывание глаз внуки. Прислуга дёрнулась. — Битой будешь, Ирбора, — пригрозил он кулаком. — Из-за тебя, — грубо направлял на неё пальцем, — из-за тебя, Ирбора, из-за твоего гонора, я, барон, потомок феодальных лордов, проворонил Винсента Фантомхайва. Лучшую партию из всех возможных! Лучшую, Ирбора! Это же надо было так опозорить нас! Но, если выкинешь что-то с членом Палаты, я тебя, клянусь, в пыль сотру. Терпение моё на этом закончилось. Тебе двадцать два. Фергюс МакКрей изъявил желание жениться на тебе, и я его в этом охотно поддержал.       — А? Шотландец? Ха-ха-ха! — прыснула со смеха Ирбора — безрадостного и горького. — Пускай Фергюс МакКрей, или как там его, плывёт к чёрту обратно в свою Шотландию. Кто у них там за нечисть? Clootie? Да, кажется. В килте пляшет клути с украденным чулком… — затянула она детскую песенку, тяжко пытаясь вспомнить слова. — В килте пляшет клути… как там твой дружок? Сядешь на тропинке — стащит кошелёк…       Ещё один столовый прибор полетел прямо в Ирбору. Она зажмурила глаза. Ложка больно ударила в плечо и со звоном покатилась по мрамору столовой.       — Если не хочешь остаться бездомной собакой после моей кончины, дорогая мисс Ирбора Фицкларенс, то станешь женой будущего министра. Иначе ноги твоей здесь больше не будет. Потому что я отправлю тебя в хоспис убирать дерьмо за больными на оспу! — Барон расправил плечи, влажно откашлялся, поправил шейный платок и продолжил куда спокойнее: — Ты ему симпатична уже очень давно, сама знаешь. Только о тебе и бредит. Родишь наследников, станешь баронессой, к тебе официально перейдёт поместье, быть может титул тоже. Зависит от королевы. В целом, ничего сложного.       — Ничего сложного? Ты сказал ничего сложного? Да каждая сотая умирает во время этих… анафемских, — рявкнула она, — родов. Ты всё прекрасно понимаешь, не прикидывайся глупым, дедушка. Умирают от осложнений, кровопотерь, разрывов, да от чего угодно. Я пойду дальше: каждый второй ребёнок в семье не доживает до года. И ты называешь это ничего сложного? Членом елозить — вот это ничего сложного!       — Все рожают, — отрезал он, съедая доводы Ирборы вместе с куском мяса, отправленным в рот. — Что за глупости? Слышать ничего не хочу. Это твоя обязанность. Одного, двух, трёх — да хоть десяток. Родишь столько, сколько нужно будет. Твоя мать родила восьмерых.       — И ради чего, дедушка? — она подняла брови, поддавшись вперёд. — Ради чего она вытуживала из себя восьмерых? Ради чего оплакивала их смерти? Ради чего она, бедная моя мама, так страдала?       — Ради сохранности нашего дома, конечно же! — закричал барон. И выдохнул, держась за сердце: — Брось, Ирбора, что-то мне нехорошо стало, ох. Ешь. Не заставляй меня умирать раньше времени, ради бога… ешь давай. Твоя мать была настоящей леди.       Ирбора молча принялась за еду, поданную на серебряной посуде. Круглые, тяжёлые слёзы падали на её ростбиф и растекались, смешиваясь с жиром. Конечно, её дед был эталонным продуктом эпохи, где династия означала всё. Сам же он вырос с понимаем, что дом — то есть род — не умирал, пока существовал тот, кто носил его имя. Ведь Ронан Фицкларенс долгое время оставался единственным выжившим наследником длинной цепи кельтских аристократов. Ему бы не знать! И если Ирбора не изрыгнёт на свет наследника, его роду придёт конец. Это было страшнейшим грехом для старого барона — истинным предательством крови.       Ронан был одной ногой в могиле. Его поместье старело, его портреты трескались в рамах. Скорое забвение дышало барону в спину каждую секунду. Ирбора — как часто рассуждал он — была пугающе похожей на него самого: умной, гордой, сильной, вредной и своенравной. Он гордился этим — он и боялся. Ирбора была женщиной — вот и ответ. Барон опасался, что та может лишиться всего, когда его не станет — с её-то характером. Он считал, что всё сделал правильно. Ведь молодая аристократка без отца, мужа или другого родственника мужского пола попросту не выживет в современном мире.       — Кровь моя, солнце мое, мой белый покой, — обратился он к ней моляще, — ты можешь не любить его, любовь это ересь. Но в следующий раз сядешь здесь с мужем. Или не сядешь никак.       — Нет. Нет! Я сказала НЕТ!       На пол полетела посуда, еда, питьё. Ирбора больше не контролировала себя. Она швырнула подсвечники, за ними вазу с нарциссами. Надрывно кричала, стягивая дамасковую скатерть со всем, что осталось, и ушла из столовой прочь, разрушая на ходу всё, что попадалось под горячую руку. Заперевшись в комнате, она лила слёзы, кричала, скулила, срывала портьеры, пока усталость не сморила её окончательно.       Уснувшей на полу Ирборе снилось как ей резали живот. Как из него доставали детей — большое количество синих, кричащих младенцев. До тех пор, пока её собственная утроба не стала полой.

***

Ей всегда казалось, что все-все женщины в мире играли роли каких-то дурацких фарфоровых чаш. Чашу ведь можно наполнить вином, а потом и потомством. Можно поставить на стол судьбы, распорядиться по нужде отца, брата, мужа, деда. Мужчин.       Служанки, шныряя вокруг, не решались взглянуть ей в глаза. Они знали, что госпожа больше не плакала — она просто сидела на тахте перед зеркалом, как статуя из воска. Ни упрёка, ни просьбы, ни даже попытки украсть коня и сбежать верхом. Крик, бунт, слёзы, битая посуда — всё это было привычным в доме Фицкларенсов. А вот тишина… тишина здесь всегда пугала. Оба родственника устали вести войны друг с другом. Барон же на битвах сделал карьеру, а Ирбора этому только училась. И училась у лучшего.       — Мисс, вам стоит выпрямить спину, — прошептала младшая служанка. Она надеялась, что Ирбора её не услышала. — У госпожи дрожат пальцы, — шепнула она старшей.       — Не наше дело, — отрезала рыжеволосая. — Занимайся своим. Да резвее. А то чего уставилась, курица? Хочешь, чтобы ещё и нас барон отругал?       Не так она себе это представляла. Думала ли Ирбора когда-нибудь о мужчине в своей жизни? Не о том, которого выбрали другие, и не о том, который стал бы отцом чужих ожиданий. А о своём, настоящем? Возможно. Мысли о таком всегда были похожи больше на размытый силуэт в тумане, чем на конкретный образ — на голос в полумраке, на потустороннее присутствие. Он не приходил к ней во снах рыцарем — скорее бледным миражом в пустыне. Терпеливой тенью, без звона шпор, но с чем-то неуловимо острым за спиной. Чем-то похожим на смерть, чтоб не бояться её. Многого ли она хотела? Многого ли желала?       Служанки подготавливали её как на свадьбу с правящим монархом. Лицо Ирборы было опухшим, обескровленным, а кожа — на месте минувших дорожек слёз — сухой и шершавой. К её сожалению, это придавало и так анемическому цвету лица той мертвенной и синеватой кукольности, что была нынче так в моде. К ещё большему сожалению, Ирбора взаправду была недурна собою по меркам викторианского общества: белая кожа, тонкие запястья, изящная талия, длинные тёмные волосы и выразительные глаза. Единственное, что отделяло её от тогдашнего абсолюта — это острые плечи, рост в пять футов и девять дюймов да любимые фетровые брюки.       Служанки одевали Ирбору во множество платьев, заказанных заранее, пока барона Фицкларенса не устроило одно — на удивление — бледно-кремовое из струящегося атласа. Такое невинное, но благородное. Юбка в пол, фалды, корсет, декольте — всё сидело идеально. А старинная семейная брошь, которой, по словам деда, было почти шестьсот лет, дополнила образ. Распущенные длинные волосы Ирборы — под руководством самого барона — собрали. Но лёгкие локоны оставили струиться у висков — они ниспадали на приподнятую от тугого корсета грудь.

***

У баронской семьи помолвка была не узким семейным ужином, а событием большим и статусным. Церемонию обставили с соответствующей пышностью, истратив на подготовку немало сбережений. Пригласили различных аристократов, других представителей местной знати, друзей семьи. Сам же жених — Фергюс — и его сопровождающие прибыли раньше всех.       Дед желал разобраться с официальными делами как можно быстрее, предчувствуя скорую кончину. Он вёл игры с сомнительными людьми, прося о сомнительных вещах — и всё во имя фамилии. Будь на то его воля, он бы заставил Ирбору консумировать брак до самого бракосочетания прямо перед гостями. Фицкларенсы — двое — были на взводе в это время дня.       А вот Фергюс МакКрей выглядел так, словно сошёл с гравюры победителей. Он расхаживал всем первым этажом, рассматривая убранства, добродушно болтая со слугами барона. Светлые волосы его, едва тронутые сединой у висков, были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб и прямой, гордый профиль. Брови — выразительные и строгие — придавали лицу сосредоточенного выражения. Большие глаза были светло-серыми, внимательными, изучающими. Улыбался он, к слову, редко и совершенно скупо. Высокий и плечистый, он носил одежду элегантно и сдержанно: светлый сюртук, аккуратный галстук, золотой зажим на воротнике. Всё в нём было подчинено вкусу и статусу — без лишней бутафории.       Слухи приписывали Фергюсу МакКрею амбиции в Палате общин, но в разговоре МакКрей избегал хвастовства. Ирбора же просто наблюдала за ним, не желая показываться. Её раздражали снобы. Выйти же замуж за политика означало позволить себе влиться в их скучное салонное кодло.       Посему будущая невеста выскочила через кухонное окно, вертикально разодрав себе голень гвоздем.       На подъездной дорожке её туфли уже промокли насквозь. Она бежала из поместья самыми грязными переулками Лондона, добравшись — без передышек — до Ист-Энда — колыбели мора и нищеты. Кружева рвались, цеплялись за ржавое железо. Атлас путался в ногах. Корсет сдавливал органы — она не могла самостоятельно его снять. Голень пульсировала, немела. Обычные пахари окликали её вульгарными словечками, высмеивали в спину, спрашивали цену за ночь. Она имела все шансы слечь с инфлюэнцей после, пока гналась за той эфемерной свободой по колючему холоду в одном лишь платье, жадно глотая ртом воздух, что обжигал горло кислотой.       На одном из поворотов в очередной лабиринт трущоб Ирбора с криком ухватилась за сердце и застыла, в испуге качнувшись к стене. Она облокотилась лопатками, проглотила несколько ударов слабенького сердца. Её грудь поднималась и опускалась, как у маленькой пичужки. Глаза же не упускали из виду живую преграду. Пот — ледяной от холода — стекал со лба на нос.       Плохо дело. Залечь на дно в Ист-Энде теперь стало невозможным.       — Ну, хорошо, заметил ты меня. И что тебе нужно? — на выдохе спросила Ирбора. Она ощущала на лбу жар. В ответ ей раздался гортанный смешок — царапающее горло хихиканье, излияние собственного удовольствия. Это был вкрадчивый, низкий смех — даже ласковый. Так смеялись над упавшим ребёнком, прежде чем добить дитя какой-нибудь издёвкой.       — А вам? Кто-то явно сбежал с собственного бала… кто же этот таинственный кто-то? С кем имею честь… ах, леди Фицкларенс?! Ну естественно! Леди Фицкларенс. Вас, на самом деле, трудно узнать без штанишек. Какое же горе заставило надеть столь безобразно элегантное платье и оказаться в тлетворных объятиях Ист-Энда?       — А вас? Оставь меня в покое, Гробовщик, сделай милость, — просипела Ирбора. Этот человек вынырнул буквально из ниоткуда. Точно ведь расскажет деду, что видел её в Ист-Энде. Из-под разорванной юбки Ирборе было легко достать маленький нож в подвязке, что крепился на бедре. Она направила острие на Гробовщика дрожащей вытянутой рукой — шатко, неуверенно, неправильно. — Уходи, — взмолила, — прошу, — одними губами. — Уходи, пожалуйста, уходи…       Ирбора надеялась, что его преисполнит её горькое отчаяние, но Гробовщик — наоборот — лишь пуще рассмеялся и шутливо поднял руки, продолжая рвать горло. Длинные рукава его свисали чуть ли не до колен. Сам же он был не намного выше самой Ирборы. Она не спускала с него глаз, медленно двигаясь по стене в сторону. С такой ногой она далеко не уйдёт — та загноится и начнётся гангрена.       Точно загнанный оленёнок.       — Прошу-у, пощадите. Я лишь спонтанный визитёр, не более. — Руки Гробовщика всё ещё были подняты в притворной покорности, но в одно мгновение он пронырнул к Ирборе по её левую сторону и схватил запястье правой руки в варварском подобие танца. Нож её упал со звоном, а взгляд был прикован к бледному подбородку и алчному рту. В глазах Ирборы разраслись тонкие сосудистые ветви — словно красные трещины на солнце, что медленно умирало. Она ничего не могла сказать, дышала часто, болезненно, весь воздух для неё вдруг стал смогом. Сжимая её запястье на порядок сильнее, он с назиданием продолжил: — Мне вот единственное интересно, а куда это леди пойдёт-то? В кремовом атласе и по лондонской грязи? У-у-у, страшно-то как. Бр-р-р. Или в работный дом, где шестеро спят на одной соломе и на ней же сношаются? Хорошего понемножку, ещё успеете. Леди же полагается испортить свою жизнь чем-то более… эффектным, чем… дай-ка подумать. Разрыв помолвки? У-у, серьёзно? Скука смертная.       Этим он заставил Ирбору оторопеть. Она сглотнула, чуть не сломав себе комком позвонок. Его странность — иначе и не назовешь — озадачила внезапной рациональностью. Запястье перестало болеть — он отпустил его. Сделал шаг назад и протянул руку, раскрывая ладонь. И сделал это не как джентльмен. А как кто-то, кто вытаскивает пьяницу из канавы, чтобы тот не нахлебался дерьмом допьяна.       — Давай, грустный колокольчик, провожу тебя обратно. Вот это, конечно, потешно будет, ха-ха… упряма, как чайник без ручки, мисс Фицкларенс, так далеко убежать с такой ногой… — рассуждал он себе идиллически. — Как раз кое о чём потолкую с вашим увядающим бравым бароном. Быть может, пора уж подбирать гробик под цвет кельтских глазок… м-м, это у нас что было-то… это был 1805 год, надо же. Битва при Трафальгаре, что дала вашему дедуле титул, шрамы, ордена… гнев и депрессию… тогда это всё объясняет, милашечка.       Склонить ли голову под топор? Ирборе не оставалось ничего, кроме как с понуренным взглядом медленно кивнуть Гробовщику. Она бы не смогла долго находиться в бегах — приползла бы с рассветом и пневмонией домой как шёлковая. Загноилась бы рана. Бремя работного дома и соломы на шестерых её, молодую аристократку, вернуло в подленник действительности, где существовали свои меры разумного. Зубы её стучали, а сквозняк трущоб хлестал плетью сквозь тонкий атлас. Она была одна. И никого, кто бы поддержал её: ни подруг, ни матери.       Ирбора порывисто шагнула к Гробовщику. Обессиленно уткнулась ему в плечо. Он не обращал внимания на порывы ребёнка — коим её считал, — набрасывал на неё, застывшую и разгоряченную одновременно, свою верхнюю одежду. Она знала, что её дед поставлял Гробовщику красную древесину из своих земель — редкую, дорогую, для каких-то особо ценных гробов. Но это было неважно. Она была благодарна простому гробовщику за безответное объятие, за равнодушную твёрдую грудь, ткань на которой она сжимала, как голодная собака кусок свиного мяса. Обнимать кого-либо ей запрещали: викторианская эпоха ценовала сдержанность. Объятия были исключением, а не нормой. Никто и её не обнимал — кроме игрушек, которых сожрали моль да годы.       Гробовщик не торопил, шёл немного впереди, с перевальцем. Никто не смел и слова сказать. Только испачканный помоями и кровью подол платья шуршал по гравию. Один из длинных, как ночные тени, рукавов его сюртука качнулся и точно сетью поймал мимо проезжающий экипаж. Они покинули эту клоаку, не оборачиваясь. Словно и не были в Ист-Энде.       А вскоре за окнами кареты заиграла виолончель. Ирбора сонно подняла голову с плеча Гробовщика. Она уснула на нём.

***

Гости веселились в роскошном бальном зале, задекорированном в духе неоготики. Стены обвивали гирлянды плюща, а над столами свисали сотни свечей в бронзовых люстрах, отбрасывая живые тени на мраморный пол. Столы ломились от великолепных яств: фазаны в винном соусе, пироги с дичью, хрустящие тарталетки с вишнёвой пастилой. Лакеи в ливреях скользили между гостей добрыми привидениями, предлагая шампанское. Из-за ширмы доносились струнные — скрипка, виолончель, арфа. Дамы посмеивались за развёрнутыми веерами, обсуждая последние слухи, а кавалеры общепринято рассуждали о грядущих выборах и скачках.       Ирбора же, в свежем наряде — тёмно-синем платье, — вся чистая, причёсанная и с забинтованной голенью, сидела за столом с неестественно ровной спиной. Её взгляд оставался пустым, невидящим. Рядом с ней — по правую руку — находился не кто иной, как сам Фергюс МакКрей, её жених. Он был сдержан, вежлив, учтив, без лишних усилий обаятелен с другими, аккуратен в словах и выражениях. Но, крайне неопытен, ежели в возрасте сорока лет так и не смог поднять настроение своей несчастной молодой невесте. Но он, по крайней мере, искренне пытался:       — Мисс Фицкларенс, не каждый день встретишь холодную ирландку с таким огнём в сердце, — сказал Фергюс, заглядывая ей в лицо, чтобы первым заметить ожидаемые изменения. Но, тщетно. — Я благодарен вам, господин, э-э… Гробовщик, — он обратился к самому странному гостю из ныне присутствующих, к гостю, который — на правах друга и спасителя семьи — согласился ненадолго посетить праздник. Жест низкого поклона от барона за возвращение внучки. Никто ничего и не заметил. Неподкупная благодарность МакКрея читалась в глазах золотого ретривера. — Страшно представить, что бы ожидало Ирбору в Ист-Энде, не встреть вы её там… — МакКрей с жалостью смотрел на отрешённую невесту. — Это последнее место, где её бы вообще искали… я обязан вам… многим. Вы — настоящий джентльмен.       Находясь в близком обществе этой пары, МакКрей ощущал себя так, словно общался со стенами — а такое в его практике происходило впервые. Ирбора смотрела в одну точку пред собой, словно дни её были сочтены, а господин Гробовщик, похоже, пребывал в каком-то своём блаженном интересном мире.       Гробовщик сидел слева от Ирборы, поставив локти на край стола. Он, наклонив голову, упокоил подбородок на сплетённых пальцах. Улыбка не сходила с его лица ни на миг и ни при каких обстоятельствах — словно он улыбался не кому-то, а целой сцене, разворачивающейся лишь для него. Что его привлекало? Пляски? Убранство? Ирбора? Фергюс? О, Фергюс отменно считывал других, но не Гробовщика, который словно пожирал само восприятие глазами, отчего-то спрятанными ото всех. Все ли гробовщики настолько странные? Фергюс не знал — не имел с ними дел.       — А? Что-что? — наконец заметил Фергюса Гробовщик. — Огнём в сердце? У-у-у, а я бы проверил, не ад ли там живёт, уважаемый. Так ведь, маленькая шилохвостка?       — Угу, — промямлила она впервые за вечер, так и смотря — равнодушно и безжизненно. Фергюс вздохнул, приободряюще сжимая Ирбору за горячее плечо. Барон Фицкларенс ещё месяцы назад уверял Фергюса в Шотландии, что Ирбора согласна и охотно готова к браку. Получается, врал.       — О, Мисс Ирби, а знаете, что общего между вашим старинным кулоном и мною? — шаловливо спросил Гробовщик, раскачиваясь на стуле.       Слегка поддатый барон, с покрасневшим лицом и лоснящимися щеками, встал, прихватив фамильный кубок с гербом Фицкларенсов. Он поднял его высоко, как меч, намереваясь разрубить гул бесед.       — Прошу внимания! — прогремел он, и гул его голоса перекрыл собою все разговоры. По залу разлилась тишина. В бокалах, глазах и окнах отражались блики свечей. Гости — раскрасневшиеся, навеселе, в перчатках и бриллиантах — повернули головы. Веера замерли в воздухе. Даже музыканты взяли невидимую паузу между аккордов…       Всё это раздражало Ирбору: слишком много улыбок, посторонних лиц, масса сверкающих от алкоголя глаз, суетливых щеголей с жирными усами. Пыльные семейные кубки, фальшь благородства… она смотрела на барона, как на актёра, которому давно пора на покой. Платье стягивало грудь, воздух в зале был спертый, пропахший жирной уткой и дорогими, тошнотворно сладкими духами. Ирбора чувствовала, как что-то в ней закипает — тихо, неотвратимо. Она не хотела слышать более ни барона, ни голосов, ни всего этого абсурдного спектакля.       — …и пускай эта помолвка станет последним шагом к покою в семье Фицкларенсов! — голос барона разнёсся по залу. — Дайте же старику, чёрт возьми, наконец умереть со спокойной душой! — с гордостью закончил он. Возгласы, как множество мелких жемчужин, прокатились по длинному столу, среди позвякивания посуды и звона хрусталя. Звучали одобрительные аплодисменты, посвистывания. Все смеялись, находя старого барона настоящим остряком.       — Поддерживаю, — промурлыкал Гробовщик, не меняя игривого положения на стуле. Голос его был мягок, бархатен — и в то же время холоден, как шёлк савана. С довольным видом он отметил, что пальцы Ирборы судорожно вцепились за край стола. Этот жест миловал его неуёмную жажду веселья, а Ирбора готова была его предоставить, не осознавая того. Всё было тонко выверено и безукоризненно прилично — до того момента, пока Ирбора не решила всё испортить.       Она подняла глаза — впервые с тех пор, как вернулась в поместье после гонки в Ист-Энд. В глазах её было нечто иное — не былая пустота, а тьма, пелена, чёрное покрывало, готовое окутать злостью сплошь всё. Она умела злиться. Ирбора умиротворённо склонила голову, уголки её губ поползли вверх — медленно, трещиной по замерзшему в снегах мертвецу, ухмылкой человека, что примирился с безумием, и потому встречал его не страхом, а искрой ядовитого удовольствия.       — Позвольте и мне сказать. — Ирбора резко встала, подняла бокал, заполненный до краёв мадерой. Она обвела гостей взглядом, соответствующим её претенциозной улыбке. Когда же она овладела всем вниманием, то продолжила: — Желаю выразить благодарность всем присутствующим. Дедушка поставил меня в неловкое положение, сделав неожиданный сюрприз: объявив о моей помолвке с мистером МакКреем за неделю до события. — На мгновение она одарила Фергюса притворным любовным взглядом. И он был бы идиотом, если бы поверил в него. — Вот так действительно сюрприз из сюрпризов, да, дедушка? Я разнервничалась, посему не подготовила достойной речи. А так ли она нужна? — С бокалом в руках, Ирбора вышла в самый центр зала, заметно хромая. — Я часто вспоминаю свои ирландские корни, — она смотрела прямо в бокал, раскачивая его, — дорогого Святого Патрика и совокупления будущих королей со священной кобылицей. Как завещали мои предки-друиды, заговоренные портреты коих ношу на своих браслетах, — Ирбора прочистила горло и понизила голос: — рожай, дитя моё! Рожай, стоя в изумрудном поле! Рожай, чтобы рожь ласкала окровавленные бёдра, чтобы платье льняное было мокрым от пота. Чтобы отец ребёнка — под удары проклятий — резал трахею ягнёнку, отдавая его смиренную душу взамен на другую. А после… а после — умри с совестью чистою, как запах мха, под крик младенца из чрева-греха. Во славу Бригитт, Лугусу и Дану. Go raibh sé amhlaidh — да будет так. Go raibh maith agat. Спасибо.       Ирбора — под звенящую тишину и озадаченные взгляды — склонилась до самого пола, словно древняя языческая жрица. Её волосы распустились, коснулись мрамора. Гордо расправив плечи, она направилась к своему месту, подпрыгивая на шагу, как изломанная кукла на пружине. Подол её платья шелестел о ковры, шлейф волочился, как тень дьявола. Фергюс сидел будто вкопанный: его рот был приоткрыт, а в глазах застыл вопрос, который он не осмеливался произнести.       Дамы переглядывались. Схватившись за свои веера, они прятались за вуалью замешательства. Британцы были наслышаны, что ирландцы — дикари, суеверные фанатики, революционеры, глупцы, и что место их не за одним столом с английской знатью, а в трущобах. Лица дам горели от смущения. Их перешёптывания звучали, как мышиная возня в стенах. Господа джентльмены ёрзали на стульях. Кто-то приглаживал усы, кто-то нервно поправлял галстуки или шейные платки, ибо внезапно их стало душить собственное приличие. Кто-то чихнул, кто-то тихонько засмеялся. Запах дешёвого табака расплылся по залу.       Ирбора отыграла сцену, как актриса водевиля. Только петь не стала.       А Гробовщик?       — Ах, барон, ха-ха-ха! Вы определённо устроили помолвку с изюминкой! — рассмеялся он, откинувшись на спинку мягкого стула до того небрежно, что одно неосторожное движение могло опрокинуть его наземь. Серебристые волосы плавно стекали по его плечам на мягкую красную подушку сидения. Во рту у него блестела засахаренная вишня, хвостик которой он крутил между пальцев. Ирбора медленно — как чья-то инженерная разработка — повернула голову к довольному Гробовщику.       — Хотите я ещё и пляски с ножами устрою?       «Было бы славно» — одними губами ответил ей он. Их жуткую идиллию прервал удар барона по столу — словно снаряд пронёсся.       — Она не в себе. Ирбора, моя девочка… увести её! Чего стоишь?! — он толкнул своего камердинера в спину. — Сейчас же! Каков позор… — причитал, — каков позор… святая Бригитта, о, святая Бригитта, спаси её душу… спаси её несусветную душу… воды, дайте воды… уведите… — задыхался барон.       Вечер, разросшийся в пышную феерию фарса, заканчился рвано — словно оборванная скрипичная струна. Происходящее напоминало Гробовщику Лондонский пожар 1666-го или панику из-за французской революции в 1790-х. Гости — эти вспугнутые голуби — малодушно переглядывались, спешно доедали десерты — лишь бы успеть. Родственники жениха шептались о расторжении помолвки, дескать, грубая, сварливая, распущенная ирландка, да ещё и фанатичка, не партия серьёзному политику. Но Фергюс — один из немногих, кто не опустил головы, не ушёл и не запихивал в себя яства — поднялся, поправил манжету, посмотрел на каждого из гостей. Голос его был глубок и ровен.       — Иногда человек носит в себе слишком много. Больше, чем можно вынести на одном ужине. В компании акул. Разрешите. — Он откланялся барону. — Я прослежу за Ирборой. Кто-то проследите за здоровьем барона Фицкларенса! Вы, — кивнул Фергюс преспокойному в своей преисполненности счастьем — аки нектаром — Гробовщику.       Гробовщик поднялся неторопливо, словно кошка после сна. Хвостик вишни он аккуратно вложил в бокал. Шаг за шагом направился к торцу стола, прямо к барону, чьи сосудистые виски пульсировали пламенем, а взгляд был налит кровью, словно у быка перед распарыванием. И — о, боже — подмигнул поразительной красоты кузине Фергюса ярко-зелёным глазом так, что та чуть не испражнилась от испуга. Барон сверлил его взглядом, но казался не столько злым, сколько уставшим.       — Чудо-то какое. Вечер перестал быть томным, ваше Сиятельство барон Ронан Фицкларенс. Вам стоит похвалить внучку, — негромко болтал Гробовщик, чувствуя себя как дома. — Не пропадёт без вас, уж поверьте. К тому же, вам жить ещё лет десять, если я не ошибся в подсчётах… ах, а могу и ошибиться. Хотя ваша душа вон уже как треснута, и-хи-хи…       — Убирайтесь, — выдохнул барон. — Прочь с глаз моих. — Он размахивал руками. — Все прочь! Все уходите! Видеть никого не хочу! Праздник окончен!       Гробовщик чуть поклонился и, развернувшись, исчез во мраке одного из коридоров. Зал, осиротевший, казался слишком ярким для одного. Хрусталь больше не звенел. Праздник был окончен. Ронан Фицкларенс утопал в слезах, стоя посреди опустевшего в показной роскоши зала.

***

— И всё же, мисс Фицкларенс, вы чересчур драматичны, — произнёс граф. — Можно было просто сказать нет на самой помолвке, а не устраивать шоу, в котором весь ирландский народ предстал английской знати фанатичным культом друидов, приносящим жертвы древним богам под лондонским дождём.       — Меня бы всё равно вынудили сказать да. Вы ведь знаете, милорд, как неукоснительно работают рычаги общества, — в её голосе не было ни упрёка, ни жалобы — лишь тонкое осознание роли, навязанной ей эпохой. И в эту секунду для юного графа она казалась более истинной леди, чем весь придворный фарфор, выставленный на витринах Букингемского дворца.       Сиэль отвёл взгляд, коротко, будто на мгновение поддался раздумьям. Его ресницы дрогнули, как от сдерживаемой тени мысли, и тут же, с тем юношеским упрямством, что всегда было частью его облика, он резко повернулся к Гробовщику:       — Вы пришли не за этим. Пойдёмте. Мне всё ещё нужно обсудить то, ради чего вы на самом деле явились.       — А-а-х-х, работа, — протянул Гробовщик с напускной тоской. — Никто не ценит ностальгию… и даже столь трогательную. — Гробовщик, однако, отвесил Ирби поклон, чуть более глубокий, чем дозволял протокол. — До скорого, могильная черничка. В деревенских приходах бытует верование, что прощаться дважды к встрече с дьяволом.       — Угу, до скорого, господин Гробовщик. Прогоните, пожалуйста, дьявола после того, как он придёт, — уравновешено и невозмутимо отозвалась Ирби. — Граф Фантомхайв, — откланялась она. Её пальцы легко коснулись краешка перчатки, потянув ткань чуть ниже запястья. Оставив мужчин позади, она ровным и выверенным шагом направилась в сторону западного крыла, где, в самой его глубине, её ожидали спрятанные двери кабинета.