Часть 46. Первому

К подземельям Гарри шел медленнее, чем собирался. Не потому что сомневался. Сомневаться было уже поздно. Слишком много слов прозвучало за последние сутки, слишком много взглядов стало слишком точными, слишком много людей начало ходить вокруг одной и той же тайны, не зная, что она тянется не просто через лабиринт, а через годы. Драко нужно было знать. Гарри понимал это головой очень ясно. Люциус Малфой уже написал письмо о зеркалах, серебряном свете, закрытых архивах и слове “путь”, а значит, эта история больше не могла оставаться только между Гарри, Джинни и Римусом. Если Драко полезет в семейные записи вслепую, Люциус заметит. Если Драко не полезет вообще, он всё равно останется связан с тайной, в которой его фамилия уже успела стать опасной. И всё же ноги будто сами замедлялись на каждом повороте. Гарри сказал Джинни, что расскажет Драко. Сказал до того, как сделал это, потому что правда была их общей. Она не обрадовалась, но поняла. Даже после ссоры, даже после его глупой фразы про пару, даже после того, как между ними снова встало это старое, колючее “Уизли” и “Поттер”, она всё равно увидела главное. “Тогда скажи нормально.” Гарри тихо выдохнул и провел рукой по волосам. Вот в этом и была проблема. Нормально он умел плохо. Геройски, резко, упрямо, с видом человека, который собирается справиться, даже если понятия не имеет как, — пожалуйста. Молчать до последнего, пока окружающие не начнут злиться, — тоже получалось неплохо. Сказать что-то важное без того, чтобы спрятать половину за шуткой или за раздражением, было гораздо труднее. Особенно Драко. Особенно после того, как сам Драко в прошлый раз стоял перед ним с письмом Люциуса в руке и говорил, что Гарри не должен считать Малфоев проблемой, а людьми. Пустой класс возле старого коридора чар был освещен только двумя факелами. Дверь оказалась приоткрыта, и из щели на каменный пол ложилась узкая полоска света. Гарри остановился перед ней на секунду, прислушался и не услышал ничего, кроме тихого потрескивания огня. Потом толкнул дверь. Драко сидел на подоконнике, поставив одну ногу на деревянную раму, а вторую оставив на полу. В руке у него был тот самый пергамент с гербом Малфоев. Серебристая лента лежала рядом, свернутая аккуратным кольцом, и Гарри снова неприятно зацепился взглядом за её блеск. Драко поднял глаза не сразу. Сначала он дочитал строку, медленно сложил письмо, провел большим пальцем по сгибу и только после этого посмотрел на Гарри. — Ты выглядишь так, будто пришел признаться в очередной катастрофе, — сказал Драко, лениво опуская письмо на колено, но взгляд у него сразу стал слишком внимательным. Гарри закрыл дверь за собой. — Почти, — ответил он, прислонившись плечом к двери на секунду дольше, чем требовалось. Драко замер на мгновение, потом устало откинул голову к каменной стене. — Мерлин, Поттер, — выдохнул он, прикрыв глаза. — Я надеялся, что ты хотя бы иногда преувеличиваешь. — Редко, — сказал Гарри, отходя от двери. — Это, к сожалению, соответствует моим наблюдениям, — произнес Драко, открывая глаза и снова глядя на него. Гарри прошел к ближайшей парте, но не сел. Он положил ладони на край, почувствовал под пальцами старые царапины на дереве и зачем-то сосредоточился на них, будто если смотреть на парту, говорить будет легче. Не стало. Драко наблюдал за ним без привычной торопливой насмешки. В этом, пожалуй, и была главная разница между сегодняшним разговором и предыдущим. Вчера Малфой вытаскивал выводы, как иглы из ткани, ловил каждую паузу, каждое лишнее слово, каждый взгляд в сторону письма. Сейчас он всё ещё смотрел внимательно, но не давил. Просто ждал. Это было хуже. — Если ты пришел дать мне ещё одну тщательно отмеренную четверть правды, — сказал Драко наконец, медленно складывая письмо ещё раз, — я предпочту сразу разочароваться и сэкономить нам обоим время. Гарри поднял глаза. — Я был в прошлом, — сказал он. Драко моргнул. Один раз. Очень медленно. Потом он чуть наклонил голову, будто проверял, правильно ли расслышал. — Повтори, — произнес он тихо, и впервые за вечер в его голосе не было ни одной насмешливой ноты. — Я был в прошлом, — сказал Гарри, заставляя себя смотреть прямо на него. — С Джинни. Почти пять дней. Драко несколько секунд смотрел на него так, будто Гарри только что положил на стол живую змею и попросил не драматизировать. — Поттер, — произнес он наконец осторожно, спуская ногу с подоконника, — я дал тебе возможность сказать правду, а не повысить уровень абсурда до исторического рекорда. — Это правда, — ответил Гарри, сжимая край парты пальцами. — Разумеется, — сказал Драко, медленно спускаясь с подоконника и вставая прямо. — Потому что обычные катастрофы тебе больше не подходят, и ты решил перейти к хронологическим. Гарри почти улыбнулся, но улыбка не удержалась. Он был слишком напряжен, чтобы смеяться, и Драко, кажется, понял это. Его лицо стало серьезнее. — Ты сейчас не шутишь, — сказал Драко, уже не спрашивая. — Нет, — ответил Гарри. Драко посмотрел на письмо в своей руке, потом снова на Гарри. В его лице мелькнуло что-то быстрое и холодное, почти похожее на страх, но не за себя. Скорее за ту цепочку выводов, которая уже начала складываться. — Когда? — спросил он, чуть сжав пергамент пальцами. — Когда Страж выбросил нас из лабиринта, — сказал Гарри, наконец отрывая ладони от парты. — Для вас прошло несколько минут. Для нас — почти пять дней. — Куда именно? — спросил Драко сразу, и голос у него стал суше. Гарри выдохнул и сел на край парты, потому что стоять вдруг стало слишком трудно. Не физически. Просто дальше нужно было говорить, а тело уже заранее пыталось найти опору. — В семидесятые, — сказал он, глядя на старые царапины на дереве. — Во времена, когда в школе учились мои родители. Римус. Сириус. Твой отец. Драко не перебил. И это было почти страшнее, чем если бы перебил. Он только медленно сложил письмо ещё раз, хотя оно уже было сложено, и положил его на парту рядом с собой. Жест получился слишком аккуратным. Так люди обычно ставят на место бокал, который очень хотят швырнуть в стену. — Мой отец, — повторил Драко, не сводя с Гарри глаз. — Да, — ответил Гарри. — Видел тебя, — сказал Драко, и теперь это прозвучало уже не как вопрос, а как вывод. — Да, — подтвердил Гарри. — В прошлом, — произнес Драко медленнее. — Да, — сказал Гарри. Драко тихо усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. — Замечательно, — сказал он, медленно проводя рукой по лицу. — Я всегда считал, что семейные проблемы Малфоев достаточно неприятны в настоящем, но ты, конечно, нашел способ расширить их исторически. Гарри посмотрел на него внимательнее. — Ты хотел правду, — сказал он. — Я хотел правду, которая не заставит меня пересматривать всю концепцию причин, по которым отец пишет мне странные письма, — ответил Драко, бросив взгляд на пергамент. — Другой нет, — сказал Гарри тише. Драко молчал. Он подошел к окну, но не выглянул наружу. Просто встал рядом, поставив ладонь на холодный каменный подоконник, и какое-то время смотрел на собственные пальцы. Гарри видел, как он пытается удержать лицо неподвижным. Это было знакомо. Драко делал так каждый раз, когда не хотел, чтобы кто-то понял, насколько его задело. — Рассказывай, — сказал он наконец, не поворачиваясь. Гарри кивнул. И начал. Он не рассказывал всё. Не мог. Некоторые моменты всё ещё принадлежали только ему и Джинни: разговор перед зеркальной дверью, её рука в его руке, её слова о том, что родители ждут его дома. Он не стал описывать, как трудно было смотреть на молодых Джеймса и Лили и знать, что в настоящем они живы, но всё равно бояться потерять их, если сделаешь шаг не туда. Но главное он сказал. Про зеркало. Про осколок. Про древнюю магию, которая держалась на намерении и могла открыть путь, если мысль окажется достаточно точной. Про молодого Римуса, который помогал им, хотя не понимал, кто они. Про то, как взрослый Римус помнил их всю жизнь и молчал, потому что любое предупреждение могло сломать петлю. Про Питера, который оказался не главным врагом, а слабым звеном, человеком, который услышал слишком много и испугался слишком сильно. И про Люциуса. На этом месте Драко поднял глаза. Гарри заметил это сразу. — Он был у закрытого архива, — сказал Гарри осторожнее, наблюдая за Драко. — Видел нас. Не всё понял, но понял достаточно, чтобы заинтересоваться. Потом ещё на Астрономической башне. И возле Выручай-комнаты, в ночь, когда мы возвращались. Драко слушал без выражения, но пальцы его на подоконнике медленно сжались. — Он был рядом с дверью? — спросил он. — Да, — ответил Гарри. — И слышал? — Драко повернул голову, но всё ещё не полностью обернулся. — Не всё, — сказал Гарри. — Но достаточно слов, чтобы потом узнать их. Зеркало. Путь. Закрытые архивы. Люпин. Гарри кивнул на письмо. — Поэтому оно не случайность, — добавил он. Драко молчал так долго, что Гарри начал жалеть, что не сказал это иначе. Хотя “иначе” вряд ли существовало. Нельзя было мягко сообщить человеку, что его отец, возможно, пронес через десятилетия обрывок тайны о путешествии во времени и теперь снова тянет за эту нитку. Наконец Драко повернулся. — Значит, Люпин помнил, — сказал он. — Да, — ответил Гарри. — И мой отец тоже мог, — произнес Драко, сжимая челюсть. — Не так, как Римус, — сказал Гарри осторожно. — Но достаточно, — Драко посмотрел прямо на него. Гарри тихо ответил: — Да. Достаточно, чтобы стать опасным. Драко посмотрел на письмо, лежавшее на парте. В его взгляде появилось что-то тяжелое. Не удивление уже. Даже не страх. Скорее неприятное подтверждение старой мысли, с которой он, кажется, жил слишком давно: если Люциус Малфой проявлял интерес, этот интерес редко означал заботу. — Он написал мне не “держись подальше”, — сказал Драко, касаясь пальцем края письма. Голос у него был ровный, но слишком сухой. — Он написал “наблюдай”. Гарри ничего не сказал. Драко усмехнулся краем губ. — В этом весь отец, правда? — спросил он, не глядя на Гарри. — Даже предупреждение звучит как инструкция быть полезным. — Драко… — начал Гарри. — Не надо, — быстро сказал Драко, подняв руку, и Гарри сразу замолчал. Драко отвернулся к окну. За стеклом была темнота, снег и слабое отражение факелов. Несколько секунд он просто смотрел туда, но Гарри сомневался, что он вообще видел двор. — Я не хочу, чтобы ты сейчас говорил что-то сочувственное, — произнес Драко после паузы, всё ещё глядя в окно. — Особенно если это будет звучать так, будто ты пытаешься доказать, что я не обязан быть похожим на него. Уизли уже сказала это лучше. Гарри неожиданно вспомнил Джинни в старом классе: “Мы не говорим, что ты такой же, как он.” Вспомнил, как Драко тогда отвел взгляд слишком быстро, и понял, что эта фраза осталась с ним. — Я не собирался, — сказал Гарри. Драко коротко взглянул на него. — Впечатляющий прогресс, — заметил он. — Не привыкай, — ответил Гарри. — Постараюсь, — сказал Драко. Между ними на секунду возникла почти привычная насмешка, но она не закрыла разговор полностью. Только дала возможность вдохнуть. Драко вернулся к парте и сел напротив Гарри, очень прямо, словно это была не пустая аудитория поздним вечером, а допрос в Министерстве. Он положил письмо между ними. Пергамент выглядел слишком тихо для вещи, которая только что стала доказательством старой памяти Люциуса Малфоя. — Почему я? — спросил Драко, не отводя взгляда. Гарри нахмурился. — Что? — переспросил он. — Почему ты рассказываешь это мне? — Драко чуть наклонился вперед, положив ладонь рядом с письмом. — Не Грейнджер. Не Уизли, хотя она, очевидно, уже знает. Не Уизли мужской версии, который, вероятно, сейчас где-то страдает от собственной эмоциональной некомпетентности. Мне. Гарри хотел ответить сразу. Не получилось. Потому что простой ответ был неудобным. Слишком неудобным. Гарри мог сказать про Люциуса, про письмо, про архивы, про опасность, и всё это было бы правдой. Но Драко спрашивал не об этом. Он уже услышал объяснение про Люциуса. Сейчас он спрашивал о другом. Почему именно он стал первым из друзей, кто услышал всю правду. Гарри провел пальцами по краю парты, зацепился ногтем за старую царапину и несколько секунд молчал. Драко не торопил. Это раздражало сильнее, чем если бы он сказал какую-нибудь колкость. — Потому что ты мой лучший друг, идиот, — сказал Гарри наконец, не глядя на него. Драко застыл. Он не моргнул, не усмехнулся, не сразу нашел ответ. Просто смотрел на Гарри так, будто тот произнес заклинание на неизвестном языке, причем заклинание с потенциально разрушительными последствиями. Пауза длилась достаточно долго, чтобы Гарри начал чувствовать себя глупо. — Можешь не делать такое лицо, — сказал Гарри, всё ещё избегая его взгляда. — Это было не предложение руки и сердца. — Я пытаюсь понять, — медленно произнес Драко, — какой частью этой фразы оскорбиться первой. Гарри фыркнул. — Начни с “идиот”, — предложил он, наконец поднимая глаза. — Это привычнее. — Нет, — Драко чуть нахмурился, будто действительно анализировал. — “Лучший друг” куда более тревожно. “Идиот” хотя бы соответствует нашему обычному уровню общения. Гарри опустил глаза, но теперь уже почти улыбался. — Ужасная формулировка? — спросил он. — Катастрофическая, — сказал Драко. Потом, после короткой паузы, он добавил тише: — Но, к сожалению, точная. Гарри поднял на него взгляд. Драко смотрел куда-то в сторону — на письмо, на парту, на серебристую ленту, на что угодно, только не прямо на Гарри. В ушах у него, кажется, даже появился легкий румянец, что было настолько редким зрелищем, что Гарри почти захотел немедленно этим воспользоваться. Почти. Но не стал. Потому что момент был слишком важным, чтобы портить его первой же удачной колкостью. Драко, видимо, оценил молчание, потому что через несколько секунд сам вернул себе привычную язвительность. — Ты мог выбрать момент, где я выгляжу менее эмоционально поврежденным, — сказал он, поправляя рукав мантии с излишним достоинством. — У нас редко получается выбирать нормальные моменты, — ответил Гарри. — Это не оправдание, — сказал Драко. — Это печальная статистика. Гарри усмехнулся. — Тогда в следующий раз, когда окажусь в прошлом, настоящем, зеркале или другой семейной катастрофе Малфоев, расскажу раньше, — сказал он. Драко посмотрел на него с болезненным неодобрением. — Ты сейчас пытаешься шутить о путешествии во времени, моем отце и наших отношениях одновременно? — уточнил он. — Получается? — спросил Гарри, чуть приподняв бровь. — Ужасно, — сказал Драко. — Значит, да, — ответил Гарри. Драко закатил глаза, но напряжение в его плечах немного отпустило. Он снова взял письмо и провел пальцем по гербу в углу. Гарри видел, что разговор ещё не закончился. Просто самая трудная часть сместилась с места. — В следующий раз, — сказал Драко тише, не глядя на него, — рассказывай раньше. Гарри посмотрел на него. — Это приказ? — спросил он. — Это просьба, Поттер, — Драко поднял глаза. — Не заставляй меня повторять её нормальным тоном. Гарри кивнул. — Хорошо, — сказал он. — И не говори “постараюсь”, — добавил Драко, резко подняв палец. — Я не сказал, — возразил Гарри. — Но собирался, — сухо заметил Драко. — Возможно, — признал Гарри. — Невыносимо, — пробормотал Драко. На этот раз Гарри улыбнулся уже открыто. Драко заметил и сделал вид, что ему всё равно, но лицо у него стало чуть менее холодным. Письмо Люциуса всё ещё лежало между ними, правда о прошлом всё ещё была слишком тяжелой, и впереди оставалось слишком много вопросов, но сейчас Гарри впервые за последние дни почувствовал, что тайна стала не легче, а хотя бы не такой одинокой. Он рассказал. Драко остался. Это уже было больше, чем Гарри ожидал от вечера. Некоторое время они сидели молча. За стенами класса Хогвартс постепенно затихал. Где-то далеко хлопнула дверь, потом послышались шаги, потом снова наступила тишина. Факелы горели ровно, отбрасывая на парты длинные дрожащие тени. Гарри вспомнил, что собирался спросить ещё кое-что. — Малфой, — сказал он, поворачиваясь к нему. — Если это снова признание в дружбе, — ответил Драко, не поднимая взгляда от письма, — я потребую письменное предупреждение за три рабочих дня. — Не надейся, — сказал Гарри. — Жаль, — Драко вздохнул с притворным сожалением. — Я уже начал составлять список условий. Гарри посмотрел на него внимательнее. — Что у вас было в лабиринте с Гермионой? — спросил он. Драко сразу отвел взгляд к окну. Это было быстро. Слишком быстро. Гарри, который за последние дни устал от того, как все вокруг видят его насквозь, неожиданно почувствовал почти мстительное удовлетворение от того, что теперь заметил чужую реакцию первым. — О, — сказал Гарри, чуть наклонив голову. — Значит, было что-то интересное. — Ничего интересного, — сухо ответил Драко, сцепив пальцы. — Грейнджер была невыносимо рациональна. Это почти убило меня раньше, чем магия. — То есть она спасла тебе жизнь, — уточнил Гарри. — Я сказал другое, — Драко бросил на него раздраженный взгляд. — Ты сказал это по-малфоевски, — ответил Гарри. — Я перевел. Драко посмотрел на него с отвращением. — Никогда больше не используй слово “по-малфоевски” как грамматическую категорию, — сказал он. Гарри терпеливо ждал. Драко понял, что от него не отстанут, и раздраженно выдохнул. Он встал, прошелся вдоль парт и остановился у доски, на которой всё ещё были полустертые следы каких-то старых заклинаний. Несколько секунд он смотрел на них, будто там мог найти более удобный ответ. — Лабиринт показывал не монстров, — сказал Драко наконец, стоя к нему спиной. — Знаю, — ответил Гарри. — Нет, Поттер, ты не знаешь, — Драко усмехнулся, не поворачиваясь. — Тебе он, очевидно, показывал катастрофы героического масштаба. Мне он показал дом. Гарри замолчал. Драко стоял спиной к нему, и от этого говорить, кажется, было легче. — Малфой-мэнор, — сказал Драко, проведя пальцем по краю доски. — Коридор перед кабинетом отца. Портреты. Двери. Все очень знакомое. Даже слишком. Сначала я подумал, что это просто попытка сбить с толку, потому что лабиринт явно не мог знать… Он оборвал фразу, усмехнулся сам себе и покачал головой. — Хотя после твоего рассказа я уже не уверен, чего именно лабиринт не мог, — добавил он тише. — Что было в доме? — спросил Гарри. Драко не ответил сразу. Он испачкал пальцы в меловой пыли, посмотрел на белые следы на коже и будто только тогда продолжил: — Отец звал меня из кабинета, — сказал он. — Не громко. Даже не сердито. Просто так, как он обычно говорит, когда уже решил, что ты войдешь, потому что другого варианта быть не может. Там был свет под дверью. Портреты смотрели. Один из них сказал, что я слишком долго стою на месте. Гарри слушал очень внимательно. Теперь он лучше понимал, почему Драко так отреагировал на письмо Люциуса. Для него “путь” был не только словом из древней магии. Это было что-то, что семья давно пыталась за него выбрать. — Гермиона была с тобой? — спросил Гарри тихо. — Да, — Драко чуть поморщился. — И, разумеется, начала говорить. — Разумеется, — сказал Гарри, почти улыбнувшись. — Она сказала, что если лабиринт показывает мне дверь, это не значит, что я обязан её открыть, — произнес Драко, всё ещё глядя на доску. Гарри чуть наклонил голову. — И ты послушал? — спросил он. Драко обернулся и посмотрел на него так, будто Гарри только что грубо нарушил правила приличия. — Не делай такое удивленное лицо, — сказал он. — Я пытаюсь не делать, — ответил Гарри. — Плохо пытаешься, — сухо заметил Драко. — Значит, ты послушал, — сказал Гарри. Драко вернулся к парте и сел, но теперь уже не так ровно. Он выглядел раздраженным, и это раздражение было намного честнее прежнего высокомерия. — Она была права, — сказал он неохотно. — Это, разумеется, трагедия, но отрицать факты невоспитанно. Гарри усмехнулся. — Гермиона была бы тронута, — сказал он. — Грейнджер была бы невыносима, если бы узнала, что я это сказал, — быстро ответил Драко. — Поэтому ты не скажешь. — Я подумаю, — сказал Гарри. — Поттер, — Драко посмотрел на него предупреждающе. — Не скажу, — сдался Гарри. Драко кивнул, но взгляд его остался настороженным. — После этого лабиринт изменился, — продолжил он. — Дверь исчезла, но появился другой коридор. Она сказала, что у неё тоже что-то было. Сначала не говорила. Потом призналась, что видела своих родителей, которые не узнавали её. Гарри резко посерьезнел. — Что? — спросил он. Драко кивнул. На лице у него мелькнуло что-то непривычно мягкое, но он тут же спрятал это за спокойным тоном. — Не полностью, — сказал он. — Не так, как будто это уже случилось. Скорее страх. Что магический мир заберет её настолько, что дома для неё больше не останется места. Что однажды она вернется, а они будут смотреть на неё как на чужую. Гарри долго молчал. Он знал, что Гермиона скучает по родителям. Знал, что она часто делает вид, будто все можно решить расписанием, книгами и правильным планом. Но представить её в лабиринте, рядом с Драко, перед страхом, о котором она почти никогда не говорила, оказалось неожиданно больно. — И что ты сказал? — спросил Гарри. Драко чуть приподнял бровь. — Почему ты решил, что я сказал что-то полезное? — спросил он. — Потому что вы выбрались, — ответил Гарри. — В основном благодаря её упрямству, — сказал Драко. — Малфой, — сказал Гарри, не отводя взгляда. Драко вздохнул. — Я сказал, что если её родители достаточно разумны, чтобы произвести на свет Грейнджер, то, вероятно, не настолько глупы, чтобы перестать узнавать собственную дочь из-за магии, — произнес он быстро и явно неохотно. Гарри уставился на него. — Ты правда так сказал? — спросил он. — Более изящно, — уточнил Драко. — Это было почти мило, — сказал Гарри, не скрывая усмешки. — Забери назад, — потребовал Драко. — Нет, — ответил Гарри. — Поттер, — сказал Драко опасно тихо. — Лучший друг имеет право на правду, — произнес Гарри с невинным видом. Драко закрыл глаза на секунду, будто страдал физически. — Я уже жалею, что позволил тебе использовать этот титул в разговоре, — сказал он. Гарри улыбнулся, но быстро стал серьезнее. — Она тебе помогла, — сказал он. Драко открыл глаза. — Да, — ответил он после паузы. — И ты ей, — добавил Гарри. — Возможно, — сказал Драко, глядя в сторону. — Рон это заметил, — сказал Гарри. Драко посмотрел на него внимательнее. — Уизли мужской версии? — уточнил он. — Он сегодня поссорился с Лавандой, — сказал Гарри, вздохнув. — Из-за Гермионы. Точнее, из-за того, что он всё время на неё смотрит и не может признать, почему. Драко на секунду выглядел почти заинтересованным. — Наконец-то в Гриффиндоре кто-то начал разбираться с проблемами, которые не связаны напрямую с древней магией, — заметил он. — Не уверен, что “разбираться” подходящее слово, — сказал Гарри. — Он скорее всё испортил. — Это уже ближе к привычному уровню, — ответил Драко. Гарри покачал головой, но без раздражения. — Он ревнует, — сказал он. — К кому? — Драко чуть оживился. — Ко мне? — Возможно, — неохотно ответил Гарри. Драко медленно улыбнулся, и Гарри сразу понял, что сказал лишнее. — Какая неожиданно приятная новость, — произнес Драко. — Даже не думай, — сказал Гарри. — Я ещё ничего не сказал, — Драко поднял брови. — Но собирался, — ответил Гарри. — Разумеется, — сказал Драко, и улыбка стала шире. — Уизли ревнует Грейнджер ко мне, потому что мы вместе пережили эмоционально насыщенный лабиринт, а ты ревнуешь Уизли к Томасу, потому что она идёт с ним на бал. Хогвартс становится почти интересным. Гарри резко посмотрел на него. — Я не ревную, — сказал он. Драко замер на секунду. Потом медленно повернулся к нему всем корпусом. — Поттер, — сказал он с почти благоговейным ужасом. — Ты сейчас выглядишь так, будто сам не слышишь, насколько это неправда. — Заткнись, — сказал Гарри. — О нет, — Драко чуть подался вперед, откровенно наслаждаясь ситуацией. — Это слишком ценно. — Малфой, — предупредил Гарри. — Подожди, мне нужно осознать, — сказал Драко, приложив ладонь к груди. — Ты рассказал мне о путешествии в прошлое, молодом моем отце, петле времени и письме Люциуса, но самым эмоционально нестабильным ты стал на слове “Томас”. Гарри провел рукой по лицу. — Я пришел не за этим, — сказал он устало. — Конечно, — Драко кивнул с невыносимо понимающим видом. — Ты пришел признаться, что я твой лучший друг, и случайно продемонстрировать, что Уизли задела тебя сильнее, чем нарушение хронологии. Гарри ткнул в него пальцем. — Ещё одно слово, — сказал он. Драко поднял руки в притворной капитуляции, но улыбка у него была слишком довольной. — Молчу, — сказал он. — Ты никогда не молчишь, — ответил Гарри. — Сейчас почти молчу, — сказал Драко. Гарри хотел разозлиться, но вместо этого вдруг выдохнул и почти рассмеялся. Не громко, не по-настоящему весело, а так, как смеются люди, у которых слишком долго всё было напряжено, и организм наконец решил сбросить хотя бы часть тяжести. Драко тоже чуть смягчился. — Уизли знает, что ты мне рассказываешь? — спросил он уже спокойнее. — Да, — ответил Гарри. — И отпустила тебя одного? — Драко прищурился. Гарри посмотрел на него с легким раздражением. — Она не отпускает меня, Малфой, — сказал он. — Она просто решила мне доверять. Драко наклонил голову. — Ужасно, — произнес он. — Теперь у тебя появилась ответственность. — Как будто раньше не было, — сказал Гарри. — Раньше ты относился к ней как к побочному эффекту героизма, — ответил Драко. Гарри хотел возразить, но не смог. Драко заметил это и, к счастью, не стал добивать. Только взял письмо Люциуса и спрятал его во внутренний карман мантии. — Я начну с семейных архивов, — сказал Драко, деловым тоном закрывая разговор. — Осторожно. Не напрямую. Без писем отцу, без вопросов, которые покажут, что я знаю больше, чем должен. — Не один, — сказал Гарри сразу. Драко поднял глаза. — Мы уже обсуждали это, — напомнил он. — Значит, обсудим ещё раз, — ответил Гарри. — Поттер, ты становишься навязчивым, — сказал Драко. — А ты собираешься лезть в опасные семейные архивы, связанные с магией времени, — парировал Гарри. — Это звучит менее безрассудно, когда я формулирую, — заметил Драко. — Сомневаюсь, — сказал Гарри. Драко посмотрел на него с раздражением, но без настоящей злости, чуть дернув уголком губ, словно сам понимал, насколько это звучит сомнительно. Потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я не буду делать ничего серьезного без предупреждения. Гарри прищурился, скрестив руки на груди. — Это звучит как формулировка, в которой спрятано много возможностей для глупостей, — сказал он. — Я учусь у тебя, — ответил Драко. — Не надо, — сказал Гарри. — Поздно, — ответил Драко. Гарри покачал головой, но спорить не стал. Он вдруг почувствовал усталость. Не резкую, не болезненную, а глубокую, как после слишком длинного дня, в котором он успел поссориться с Джинни, увидеть, как Рон рушит отношения с Лавандой, рассказать Драко о путешествии во времени и впервые за долгое время вслух назвать его лучшим другом. Для одного вечера было многовато даже по меркам Хогвартса. Драко, кажется, подумал о чем-то похожем, потому что посмотрел на него чуть внимательнее. — Тебе стоит поспать, — сказал он. — Это звучит почти заботливо, — заметил Гарри. — Не порть момент, — ответил Драко. — Я стараюсь, — сказал Гарри. — Плохо, — сухо сказал Драко. Гарри встал. Несколько секунд он медлил, не зная, как закончить разговор. Просто уйти казалось слишком резким после всего сказанного. Обнять Драко было бы настолько неуместно, что Гарри даже мысленно услышал, как тот требует немедленно стереть ему память. Пожать руку было бы ещё хуже. В итоге он просто кивнул. — Спасибо, что выслушал, — сказал Гарри. Драко посмотрел на него так, будто эта благодарность была ещё одной социальной трудностью, к которой его не подготовили. — Не привыкай, — сказал он. Гарри усмехнулся. — Все сегодня так говорят, — ответил он. — Значит, у твоего окружения ещё есть здравый смысл, — сказал Драко. Он подошел к двери, но Драко окликнул его, когда Гарри уже взялся за ручку. — Поттер, — сказал Драко. Гарри обернулся. — Что? — спросил он. Драко стоял у парты, положив ладонь на письмо, спрятанное под мантией. Лицо у него было собранным, но взгляд — гораздо честнее, чем обычно. — Ты сказал, что я первый, — произнес Драко. — Из друзей — да, — ответил Гарри. Драко кивнул, будто это всё ещё нужно было уложить в голове. — Тогда постарайся не заставить меня пожалеть, что я оказался достаточно умным, чтобы это понять, — сказал он. Гарри посмотрел на него и впервые за весь вечер почувствовал, что может ответить без защиты. — Постараюсь, — сказал он. Драко поморщился. — Ужасная формулировка, — произнес он. — Знаю, — ответил Гарри. Пауза была короткой, но уже не тяжелой. Драко чуть склонил голову. — Но, пожалуй, для нас сойдет, — сказал он. Гарри вышел из пустого класса уже ближе к полуночи, оставив Драко с письмом Люциуса и правдой, которая больше не принадлежала только прошлому. В коридоре было тихо. Факелы горели низко, снег за окнами продолжал падать, и Хогвартс казался почти мирным, если не знать, сколько тайн сейчас пряталось в его стенах. Гарри шел обратно медленно. Тайна не стала безопаснее. Люциус не стал менее опасным. Бал всё ещё приближался, Джинни всё ещё должна была идти с Дином, Рон всё ещё не знал, как исправить то, что сказал, а Гермиона всё ещё ждала правду, которую он не мог дать ей целиком. Но теперь у этой тайны был ещё один хранитель. И, возможно, именно поэтому она стала немного менее тяжелой.