Часть 47. Те, кто остаются

Утро началось с того, что Хогвартс снова сделал вид, будто всё в порядке. Это было почти оскорбительно. Снег за окнами Большого зала падал мягко и ровно, будто мир снаружи не знал ни о Страже Эха, ни о серебряных нитях древней магии, ни о письме Люциуса Малфоя, ни о том, что несколько минут для одних людей могли растянуться почти на пять дней для других. Ученики шумели за столами, спорили о балах, передавали друг другу тосты, смеялись над какими-то слухами и время от времени бросали на Гарри взгляды, в которых любопытство пыталось притвориться случайностью. Гарри сидел между Роном и Гермионой и очень старался выглядеть так, будто ночь прошла нормально. Получалось, кажется, плохо. Он почти не спал. После разговора с Драко сон стал чем-то странным и бесполезным: тело устало, голова гудела, но стоило закрыть глаза, как перед ним снова вставал пустой класс, письмо с гербом Малфоев, лицо Драко в тот момент, когда Гарри сказал “я был в прошлом”, и та короткая пауза после слов “ты мой лучший друг, идиот”. Гарри до сих пор не был уверен, что пережил эту паузу достойно. Драко, к счастью, вел себя за слизеринским столом так, будто ничего особенного не произошло. Он сидел рядом с Блейзом, лениво отламывал кусочек тоста и слушал что-то, что ему явно было неинтересно. Но один раз, когда Гарри поднял глаза, Драко посмотрел на него через зал и едва заметно кивнул. Не насмешливо. Не вызывающе. Просто коротко, почти незаметно, как человек, который теперь знал достаточно, чтобы не требовать объяснений при всех. Гарри кивнул в ответ. И именно это заметила Гермиона. Она ничего не сказала сразу. Только пальцы её на ручке чашки сжались чуть сильнее, а взгляд, прежде сосредоточенный на раскрытой книге рядом с тарелкой, стал неподвижным. Гарри почувствовал это боком, каким-то шестым чувством, которое у него выработалось за годы дружбы с Гермионой: если она молчала слишком аккуратно, значит, в её голове уже строилась цепочка выводов. Рон, занятый тем, что без особого аппетита ковырял вилкой яичницу, ничего не заметил. Он выглядел так, будто вчерашняя ссора с Лавандой всё ещё сидела у него на плечах тяжелой мантией. Волосы были растрепаны, под глазами залегли тени, а каждое движение казалось слишком резким, как у человека, который не знает, куда деть вину. Гермиона тоже видела это. И старательно не смотрела на него. Гарри положил ложку рядом с тарелкой, хотя почти ничего не съел. День только начался, а он уже чувствовал, что находится на краю сразу нескольких разговоров, каждый из которых давно назрел и каждый мог закончиться плохо. — Ты сегодня какой-то тихий, — пробормотал Рон, не поднимая головы и без особого интереса двигая вилкой по тарелке. — Не выспался, — ответил Гарри, глядя куда-то между кубком и тарелкой. — Из-за… — Рон замялся, покосился на Гермиону, потом на учеников рядом и понизил голос. — Из-за всего этого? Гарри понял, что под “всем этим” Рон имел в виду и лабиринт, и вчерашнюю ссору, и Гермиону, и, возможно, весь мир целиком. Это было слишком широкое определение, но удивительно точное. — Да, — сказал Гарри, коротко выдохнув. — Из-за всего этого. Гермиона перелистнула страницу. Слишком ровно. Слишком бесшумно. Гарри посмотрел на неё. Она сидела прямо, подбородок чуть опущен, волосы падали на щеку, скрывая выражение лица. Книга перед ней была открыта, но глаза не двигались по строкам. Она не читала. Она думала. И, судя по тому, как она медленно выдохнула, думала не о хорошем. Утро потянулось дальше, как натянутая нить. После завтрака они пошли на чары. Рон всё ещё молчал больше обычного, Гермиона отвечала на вопросы профессора почти автоматически, а Гарри в какой-то момент поймал себя на том, что третий раз смотрит на одну и ту же фразу в учебнике, не понимая ни слова. На перемене Драко появился у двери класса так естественно, будто просто проходил мимо. Гарри заметил его сразу. Раньше Драко, конечно, тоже умел появляться в местах, где его не ждали, но теперь любое его появление тянуло за собой слишком много: Люциус, архивы, письмо, обещание не лезть одному, которое звучало достаточно сомнительно, чтобы не давать Гарри покоя. — Поттер, — сказал Драко негромко, остановившись у косяка и не заходя в класс. Рон, стоявший рядом, напрягся почти сразу. — Что тебе надо? — спросил он, резко поднимая голову. Драко скользнул по нему взглядом. — Уизли, я понимаю, что твоя личная жизнь переживает управленческий кризис, — сказал он лениво, но без привычной улыбки, — но не всё в замке происходит для того, чтобы ты мог на это обидеться. Рон покраснел. — Малфой… — начал он, сжимая ремень сумки. — После обеда, — сказал Драко Гарри, уже не обращая на Рона внимания; голос у него стал тише. — Не здесь. Гарри кивнул. — Понял, — ответил он. Это длилось всего несколько секунд. Слишком мало, чтобы кто-то посторонний понял хоть что-нибудь. Но Гермиона стояла в двух шагах от них, прижимая книги к груди, и Гарри увидел, как её взгляд переместился с Драко на него. Не резко. Не обвиняюще. Просто точно. Так Гермиона смотрела на несоответствие в задаче. Драко ушел, даже не оглянувшись. Рон проводил его мрачным взглядом. — Почему он с тобой разговаривает так, будто вы что-то планируете? — спросил Рон, всё ещё глядя вслед Драко. Гарри не сразу ответил. — Потому что Малфой всегда говорит так, будто что-то планирует, — сказал он, поправляя учебник под мышкой. — Это не ответ, — нахмурился Рон. — Знаю, — ответил Гарри. Рон нахмурился сильнее, но, кажется, у него не было сил вытаскивать из Гарри очередную тайну. Он только пробормотал что-то невнятное и пошел вперед по коридору. Гермиона осталась на месте. Гарри понял это не сразу. Он сделал несколько шагов, потом обернулся. Она всё ещё стояла у стены, книги прижаты к груди, лицо спокойное, но слишком неподвижное. Вокруг них двигались ученики, кто-то смеялся, кто-то жаловался на домашнее задание, но между Гарри и Гермионой уже будто опустилась невидимая перегородка. — Гермиона? — осторожно сказал он, делая шаг к ней. Она посмотрела на него. — Не сейчас, — сказала Гермиона тихо. И пошла в другую сторону. Гарри остался стоять посреди коридора, чувствуя, как неприятное, тяжелое понимание медленно опускается в грудь. Она догадалась. Не обо всём, конечно. Но о главном: Драко теперь знал больше, чем она. И это было не просто логической проблемой. Это было больно. К обеду Гарри уже не мог делать вид, что не замечает. Гермиона разговаривала с ним вежливо, отвечала на вопросы, даже поправила его в эссе по чарам, когда он перепутал формулировку, но всё это было как через тонкое стекло. Она не отталкивала его открыто, не злилась вслух, не устраивала допрос, и именно поэтому Гарри чувствовал себя хуже с каждой минутой. С Гермионой всегда было проще, когда она спорила. Если Гермиона спорила, значит, она всё ещё была рядом и тянула тебя за рукав обратно в здравый смысл. Если она замолкала, становилось страшнее. После обеда он нашел её в библиотеке. Конечно, в библиотеке. Она сидела за дальним столом у окна, где обычно было меньше людей. Перед ней лежали три раскрытые книги, пергамент, чернильница и перо, но на пергаменте не было ни строчки. Чернила уже подсохли на кончике пера, и Гермиона, кажется, не заметила этого. Она просто держала его в руке и смотрела на страницу так пристально, будто могла заставить буквы дать ей ответ на вопрос, который не имел отношения к учебе. Гарри остановился между стеллажами. Несколько секунд он просто смотрел на неё. За последние годы Гермиона была рядом так часто, что Гарри иногда забывал, как много это значило. Она была рядом, когда он принимал плохие решения, когда пытался скрыть боль, когда ссорился, когда бросался в опасность, когда делал вид, что справляется. Она часто злилась, часто читала ему лекции, часто была права настолько, что это раздражало. Но она была рядом. А теперь он сам поставил её за дверь. Не потому что хотел. Не потому что не доверял. Но результат всё равно выглядел именно так. Гарри медленно подошел к столу. — Гермиона, — сказал он негромко, останавливаясь напротив. Она не подняла глаз сразу. Сначала аккуратно положила перо рядом с пергаментом. Потом закрыла книгу, хотя явно не читала её. Провела пальцами по краю обложки, словно ей нужно было занять руки, чтобы голос не дрогнул. И только после этого посмотрела на него. — Ты ему рассказал, — сказала Гермиона. Гарри почувствовал, как внутри всё сжалось. Он мог бы уточнить. Мог бы сделать вид, что не понял, о ком она. Мог бы попытаться выиграть несколько секунд, как делал слишком часто в последние дни. Но он устал от полуправды. — Да, — ответил он. Гермиона кивнула один раз. Очень медленно. — Больше, чем мне? — спросила она, не повышая голоса. Гарри не отвел взгляда, хотя очень хотел. — Да, — сказал он. Она снова кивнула. И это было хуже, чем если бы она вспылила. Гермиона опустила глаза на закрытую книгу. Большой палец её медленно провел по корешку, туда-сюда, туда-сюда, как будто это движение помогало ей не сказать что-нибудь слишком резкое. Гарри стоял напротив и чувствовал себя так, будто каждая секунда молчания прибавляет вес к уже сказанному. — Я понимаю, что ты, наверное, нашел причину, — сказала она наконец. Голос был ровный. Слишком ровный. — Гермиона… — начал Гарри. — Нет, дай мне закончить, — сказала она, поднимая глаза. Он замолчал. Теперь в её взгляде была не злость. Злость Гарри выдержал бы легче. Там была обида, тщательно собранная в аккуратную форму, чтобы не развалиться прямо посреди библиотеки. — Ты всегда находишь причину, Гарри, — сказала Гермиона, сжимая пальцы на обложке книги. — Очень убедительную. Очень опасную. Очень похожую на “я не хотел никого втягивать” или “так было безопаснее”. И чаще всего в твоей голове это действительно звучит правильно. Гарри сел напротив неё, хотя она не предлагала. Просто ноги вдруг стали слишком тяжелыми. — Это не потому, что я не хотел тебя втягивать, — сказал он, опуская руки на стол. Гермиона посмотрела на него прямо. — А выглядит именно так, — ответила она. Гарри открыл рот, но не сказал ничего. Он мог объяснить про Люциуса. Про Драко. Про письмо. Про то, что опасность касалась Малфоев напрямую. Но всё это уже стояло где-то наготове, слишком удобное, слишком логичное, и именно поэтому он вдруг понял: если начнет с объяснений, снова сделает больно. Потому что Гермиона сейчас спрашивала не только “почему”. Она спрашивала, осталось ли у неё место рядом с ним. Гарри медленно выдохнул. — Я сделал тебе больно, — сказал он тихо. Гермиона моргнула. Наверное, она ожидала чего угодно: оправданий, защитной резкости, очередной фразы про то, что “это сложно”. Но не этого. Её лицо чуть дрогнуло, и на мгновение все аккуратно собранные края её спокойствия стали неровными. — Да, — сказала она. Без злости. Поэтому стало хуже. Гарри опустил взгляд на свои руки. Он заметил, что сжал пальцы так крепко, что побелели костяшки, и заставил себя разжать их. — Я рассказал ему не потому, что доверяю тебе меньше, — сказал он, подбирая слова так осторожно, будто они могли порезать. — Тогда почему я чувствую именно это? — спросила Гермиона почти устало. Вопрос прозвучал тихо. Гарри почувствовал, как что-то неприятное поднимается к горлу. Он мог бы снова сказать про Люциуса. Про то, что Драко был в опасности. Про то, что письмо пришло ему, и если он начнет искать вслепую, всё станет хуже. Но Гермиона смотрела на него так, будто уже заранее знала все разумные причины и всё равно ждала чего-то другого. Честности без защиты. — Потому что я плохо умею показывать людям, что они мне нужны, пока не становится слишком поздно, — сказал Гарри. Гермиона замерла. За соседним стеллажом кто-то тихо шептался, мадам Пинс прошла в дальнем проходе, шелестя мантией, где-то на подоконнике скрипнула рама от ветра. Но за их столом стало так тихо, что Гарри слышал, как Гермиона медленно вдохнула. Она смотрела на него несколько секунд. Слишком долго для обычного ответа. Потом резко встала. Гарри тоже почти поднялся, решив, что она уйдет, но Гермиона обошла стол и обняла его. Крепко. Так крепко, что Гарри на мгновение забыл, что вообще собирался сказать дальше. Он не сразу поднял руки. Слишком неожиданно. Слишком тепло. Слишком по-настоящему после всех осторожных полуправд, недосказанностей и взглядов, в которых люди пытались понять, насколько ему можно верить. Гермиона уткнулась лбом ему в плечо, и Гарри почувствовал, как напряжение, которое он даже не замечал в себе, начало медленно отпускать. Он осторожно обнял её в ответ. Сначала неловко, будто боялся сделать что-то не так. Потом крепче. Гермиона была маленькой и теплой в его руках, но держала его так, будто собиралась лично удержать от очередного падения в древнюю магию, прошлое, тайны или собственное упрямство. И Гарри вдруг понял, как сильно скучал по этому ощущению: не по объятию даже, а по уверенности, что рядом есть человек, который может злиться на тебя до дрожи в голосе и всё равно не отпустить. — Ты ужасно раздражающий друг, — сказала Гермиона ему в плечо, всё ещё не отстраняясь. Гарри закрыл глаза. — Знаю, — ответил он. — Нет, не знаешь, — сказала она; голос у неё был чуть глухой из-за того, что она всё ещё утыкалась ему в плечо. — Если бы знал, делал бы выводы быстрее. — Я пытаюсь, — сказал Гарри. Гермиона слабо фыркнула. — Ужасная формулировка, — пробормотала она. Гарри почти улыбнулся. — Мне сегодня уже говорили, — ответил он. — Умные люди, значит, — сказала Гермиона. — Сомнительно, — тихо сказал Гарри. Она наконец отстранилась, но не сразу отошла. Сначала посмотрела на него снизу вверх, всё ещё держа руки на его плечах, и в её глазах блестело что-то подозрительно похожее на слезы. Гермиона, конечно, выглядела так, будто была готова отрицать это до последнего. Гарри благоразумно ничего не сказал. Она отпустила его, поправила мантию и быстро провела рукой по волосам, возвращая себе собранный вид. — Если ты ещё раз решишь “защитить” меня тем, что оставишь за дверью, — сказала Гермиона уже строже, указывая на него пальцем, — я сама найду способ эту дверь взорвать. — Верю, — ответил Гарри без попытки спорить. — И правильно делаешь, — сказала она. Гарри сел обратно, и Гермиона тоже вернулась на своё место, но теперь между ними уже не было стекла. Боль не исчезла полностью. Она не могла исчезнуть за одно объятие. Но она перестала быть стеной. Гермиона придвинула к себе закрытую книгу, потом, словно передумав, отодвинула её обратно. — Теперь объясняй, — сказала она, беря новое перо. — Не всё, раз ты всё ещё не можешь. Но честно. Гарри кивнул. — Драко получил письмо от Люциуса, — сказал он. Гермиона мгновенно стала внимательнее. Её обида не исчезла, но ум включился сразу, почти привычно. Гарри видел, как она собирает детали ещё до того, как услышит их. — Что было в письме? — спросила она, уже потянувшись к чистому краю пергамента. — Зеркала. Серебряное свечение. Закрытые архивы. Слово “путь”. И предупреждение, чтобы он не обсуждал это со мной без свидетелей, — перечислил Гарри. — Ещё Люпин. Гермиона побледнела. Не сильно, но Гарри заметил. — Люциус Малфой знал эти слова? — спросила она тише. — Да, — ответил Гарри. — Откуда? — сразу спросила она. Гарри замолчал. Вот оно. Место, где правда снова упиралась в границу. Гермиона увидела это сразу. Губы её сжались, но она не перебила. — Это связано с тем, где вы были, — сказала она сама. — Да, — ответил Гарри. — И ты не можешь сказать где, — продолжила Гермиона, глядя на него уже иначе. — Не один, — тихо ответил Гарри. — Не без Джинни. Гермиона посмотрела на него долго, но уже не так, как утром. Теперь в её взгляде было не только больное “почему ему, а не мне”, но и понимание, пусть тяжелое, пусть не до конца принятое. — Потому что это её тайна тоже, — сказала она. — Да, — ответил Гарри. — И ты не хочешь говорить её часть вместо неё, — произнесла Гермиона, медленно кивая. Гарри кивнул. — Я уже слишком часто отвечал за других, думая, что так быстрее или безопаснее, — сказал он. Гермиона устало усмехнулась. — Наконец-то хоть какой-то вывод, — сказала она. — Не слишком радуйся, — ответил Гарри. — Их пока мало. — Я заметила, — сказала Гермиона. Они оба почти улыбнулись, и от этого разговор стал чуть менее острым. Гарри подался вперед, опираясь локтями о стол. — Но я могу сказать больше, чем сказал раньше, — произнес он. Гермиона не перебила. — Это было не просто “дольше”, — продолжил Гарри медленно, подбирая слова. — Не просто ловушка воспоминаний. Для нас прошло почти пять дней. Настоящих. С усталостью, едой, страхом, решениями, которые нельзя было отменить. Мы не просто видели какие-то картинки. Мы жили там. Искали выход. Ошибались. Доверяли людям, которым не должны были рассказывать правду. И всё это время знали, что если сделаем что-то не так, можем не вернуться. Гермиона слушала очень тихо. Гарри видел, как её лицо меняется. Она больше не пыталась просто “вычислить” ситуацию. Теперь она представляла. Почти пять дней. Не магическая иллюзия, не видение, а время, в котором Гарри и Джинни были одни, без неё, без Рона, без привычных правил, без возможности позвать на помощь. — Вам было страшно, — сказала Гермиона. Это не было вопросом. Гарри опустил глаза. — Да, — ответил он. Гермиона медленно провела пальцами по краю пергамента. — А ты вернулся и сказал нам так мало, — сказала она. — Я знаю, — ответил Гарри. — И я понимаю, что ты не мог просто вывалить всё посреди Больничного крыла, — продолжила Гермиона, будто спорила уже не с ним, а с собственной обидой. — Понимаю. Правда. Там были Макгонагалл, мадам Помфри, Рон, все остальные. Я понимаю, почему ты молчал сначала. Она подняла на него глаза. — Но потом ты продолжил молчать, — сказала она. Гарри не стал спорить. — Да, — сказал он. — А потом рассказал Драко, — добавила Гермиона тише. — Да, — ответил Гарри. Гермиона закрыла глаза на секунду. Когда открыла, в них снова была боль, но уже не такая острая. — Я понимаю причину, Гарри, — сказала она. — Правда понимаю. Если Люциус что-то помнит, если письмо было Драко, если он мог полезть в это один… логически я понимаю. Она сжала пальцы на корешке книги так крепко, что костяшки побелели. — Но я не понимаю, почему ты решил, что если причина хорошая, мне не будет больно, — сказала Гермиона. Гарри посмотрел на неё и почувствовал, как снова хочется сказать “прости” — не быстро, не чтобы закрыть тему, а по-настоящему. — Прости, — сказал он. Гермиона долго молчала. Потом кивнула. — Я не прощаю тебя полностью прямо сейчас, — сказала она. — Это честно, — ответил Гарри. — Я всё ещё злюсь, — добавила она. — Я знаю. — И я всё ещё хочу знать всё, — сказала Гермиона, чуть прищурившись. — Я знаю, — повторил Гарри. Она чуть наклонила голову. — Но теперь ты хотя бы не делаешь вид, что рассказал мне достаточно, — сказала она. Гарри выдохнул, почти с облегчением. — Это лучше? — спросил он. Гермиона посмотрела на него так, будто решала, стоит ли дать ему это маленькое утешение. — Немного, — сказала она наконец. Он кивнул. — Тогда я начну с “немного”, — ответил Гарри. На этот раз она действительно улыбнулась. Слабо, устало, но по-настоящему. Некоторое время они молчали уже спокойнее. За окном падал снег, в библиотеке шелестели страницы, и мадам Пинс где-то далеко шикнула на первокурсников. Гермиона наконец взяла перо, посмотрела на засохшие чернила, поморщилась и отложила его в сторону. Гарри понял, что должен спросить о другом. — Рон пытался с тобой поговорить? — спросил он осторожно. Улыбка исчезла. Гермиона опустила взгляд. — Утром, — сказала она. — И? — спросил Гарри. — Я ушла, — ответила она. Гарри кивнул, не сразу решаясь продолжить. — Потому что злишься? — спросил он. — Да. Нет. Не только, — Гермиона поправила край рукава, хотя он и так лежал ровно. Это был один из тех маленьких жестов, по которым Гарри понимал: Гермиона пытается удержать контроль над словами. — Я не хочу быть человеком, к которому он приходит только после того, как всё испортил с Лавандой, — сказала она тихо. Гарри молчал. Гермиона посмотрела на него, и в её лице было столько усталой честности, что он почувствовал себя виноватым уже за то, что вообще думал когда-либо сказать что-то простое вроде “Рон просто идиот”. — Я знаю, что он запутался, — сказала она. — Я знаю, что ему, наверное, тоже плохо. Я даже знаю, что Лаванда не заслужила того, как он себя вел. Но если он сейчас подойдет ко мне, потому что они поссорились, я не смогу не думать, что я просто… следующий вариант. — Ты не следующий вариант, — сказал Гарри сразу, почти резко. Гермиона посмотрела на него с грустной улыбкой. — Ты не можешь решить это за него, — ответила она. — Нет, — признал Гарри. — Но я знаю Рона. — И что же ты знаешь? — спросила Гермиона. Гарри откинулся на спинку стула и провел рукой по волосам. С Роном всё было сложнее, чем хотелось. Он мог быть упрямым, резким, ревнивым, мог говорить ужасные вещи в самый неподходящий момент. Но он был не жестоким. Не там, где это действительно имело значение. — Он идиот, — сказал Гарри. Гермиона устало посмотрела на него. — Глубокий анализ, — сказала она. — Подожди, я только начал, — Гарри чуть поднял руку. — Он идиот, но не потому, что ему всё равно. Скорее наоборот. Он смотрит на тебя не как на запасной вариант. Он смотрит так, будто боится, что уже всё испортил и теперь не знает, как подойти, чтобы не испортить ещё сильнее. Гермиона отвела взгляд. Эти слова попали. Гарри это видел, но не стал давить. — Это не делает боль меньше, — сказала она тихо. — Знаю, — ответил Гарри. — И не отменяет Лаванду, — добавила Гермиона. — Да, — сказал он. — И не значит, что я должна сразу его выслушать, — произнесла она, поднимая глаза. — Не должна, — спокойно согласился Гарри. Гермиона снова посмотрела на него, и на этот раз в её глазах было чуть меньше защиты. — Ты стал неожиданно разумным, — сказала она. Гарри фыркнул. — Не говори никому, — ответил он. — Особенно Малфою. — Поздно, он, кажется, уже знает о тебе слишком много, — заметила Гермиона. Гарри поморщился. — Не напоминай, — сказал он. Гермиона чуть прищурилась. — Он правда знает больше, чем я? — спросила она. Гарри замер. Она сказала это мягче, чем раньше, но вопрос всё равно был острым. Гарри мог бы попытаться смягчить, но после всего разговора это было бы предательством. — В некоторых вещах — да, — ответил он. Гермиона кивнула. Ей было неприятно, это читалось в том, как она чуть крепче сжала губы, но она не отступила. — Потому что это касается Люциуса, — сказала она. — Да, — ответил Гарри. — И потому что Драко уже был внутри этой опасности, даже не понимая этого. — А я нет? — спросила Гермиона. Гарри посмотрел на неё с болью. — Ты всегда внутри моих опасностей, Гермиона, — сказал он тихо. — Даже когда я пытаюсь сделать вид, что это не так. Она замолчала. Потом тихо сказала: — Вот это, между прочим, лучше было сказать раньше. — Я записываю, — ответил Гарри. — Надеюсь, — сказала она. Они просидели в библиотеке ещё почти час. Не всё время разговаривали. Иногда Гермиона всё-таки делала вид, что читает, иногда Гарри пытался написать хотя бы несколько строк домашнего задания, иногда они возвращались к разговору — осторожно, кусками, обходя самые закрытые места, но уже не пряча сам факт того, что эти места есть. Гарри рассказал ей про то, что Римус знал больше, чем мог сказать, но не мог предупредить. Про то, что магия работала не как обычное заклинание, а как намерение. Про то, что слово было только ключом, а настоящая опасность — в мысли. Гермиона слушала с таким выражением лица, будто одновременно хочет записать каждую деталь и ударить его учебником за то, что он не сказал раньше. Это было почти нормально. Когда они наконец вышли из библиотеки, коридор был наполнен мягким предвечерним светом. Снег за окнами стал гуще, голоса учеников звучали откуда-то снизу, и Хогвартс снова казался школой, а не местом, где прошлое могло дотянуться до настоящего через письмо с гербом Малфоев. Гарри и Гермиона остановились у окна. Она прижимала книги к груди, но теперь не как щит. Просто держала их. Гарри стоял рядом и чувствовал усталость, но уже не такую тяжелую. Что-то в нем стало ровнее. — Ты всё ещё не рассказал мне всё, — сказала Гермиона, глядя в окно. — Нет, — ответил Гарри. — Но теперь хотя бы не делаешь вид, что рассказал, — сказала она, повернувшись к нему. — Это лучше? — спросил он. Она посмотрела на него и чуть улыбнулась. — Немного, — ответила Гермиона. Гарри кивнул. Для него сейчас и это было много. Внизу, у лестницы, мелькнули рыжие волосы. Джинни шла с Демельзой, но замедлилась, заметив их у окна. Она не подошла. Только посмотрела. Гарри почувствовал этот взгляд почти сразу. Гермиона тоже заметила и, конечно, тут же всё поняла не полностью, но достаточно. — Она всё ещё злится? — тихо спросила Гермиона, не отрывая взгляда от Джинни. Гарри не стал спрашивать, о ком речь. — Да, — ответил он. — Из-за Дина? — спросила Гермиона. — Частично, — сказал Гарри. — Из-за твоей пары? — уточнила она. Гарри резко повернул к ней голову. Гермиона подняла брови. — Гарри, пожалуйста, — сказала она с усталым терпением. — Я пережила древнюю магию, твои тайны и Рона Уизли в состоянии эмоционального хаоса. Я в состоянии заметить, когда Джинни смотрит на тебя так, будто хочет одновременно проклясть и не отпускать. Гарри закрыл глаза на секунду. — Я не хочу это обсуждать, — сказал он. — Значит, всё плохо, — заключила Гермиона. — Гермиона, — сказал он предупреждающе. Она впервые за день улыбнулась почти по-настоящему. — Ладно, — сказала она, поднимая ладони. — Не сейчас. Джинни внизу всё ещё смотрела на них, но когда Гарри повернулся, сразу отвела взгляд и сказала что-то Демельзе. Слишком быстро. Слишком равнодушно. Так равнодушно, что Гарри почти услышал, как Драко в голове произносит: “Поттер, ты катастрофически слеп.” Джинни не ревновала к Гермионе. Не так. Но её задело, что Гермиона снова стояла рядом с Гарри так легко, как будто им хватило одного разговора, чтобы вернуться друг к другу. Драко теперь знал часть правды. Гермиона снова была рядом. Где-то существовала неизвестная девочка, с которой Гарри собирался идти на бал. А Джинни всё ещё шла с Дином и всё ещё не могла спросить имя. Она сказала себе, что её это не волнует. Просто Гарри Поттер в последнее время раздражал её с выдающейся настойчивостью. Гермиона проводила её взглядом, потом повернулась к Гарри. — Ты собираешься что-нибудь с этим делать? — спросила она. — С чем именно? — Гарри сделал вид, что не понял. — С тем, что вы оба ведете себя как люди, которые думают, что если достаточно долго будут язвить, то чувства испугаются и уйдут, — сказала Гермиона, глядя на него строго. Гарри посмотрел на неё с укором. — Мы только что помирились, — сказал он. — Ты уже читаешь мне лекции? — Я берегла их на потом, — ответила она. — Но ты слишком быстро дал повод. Он не удержался и улыбнулся. — Я подумаю, — сказал Гарри. — Ужасная формулировка, — тут же сказала Гермиона. — Это становится моей фирменной, — заметил он. — Не гордись, — ответила она. Она пошла дальше по коридору, и Гарри пошел рядом. Несколько шагов они молчали. Потом Гермиона вдруг остановилась. — Гарри? — сказала она. — Да? — он повернулся к ней. Она посмотрела не на него, а в окно, за которым снег медленно закрывал очертания двора. Голос её стал тише, но от этого только важнее. — Я не обязана быть первой, кому ты рассказываешь правду, — сказала Гермиона. Гарри замер. Гермиона повернулась к нему. В её взгляде снова была боль, но уже не одинокая. Там было то самое упрямое тепло, которое столько раз вытаскивало его обратно — к друзьям, к разуму, к жизни, где он не должен был всё делать один. — Но я хочу быть человеком, к которому ты всё равно возвращаешься, — сказала она. Гарри долго молчал. Он вспомнил все разы, когда возвращался к Гермионе не ногами даже, а смыслом. После ссор. После плохих решений. После того, как слишком долго молчал. После того, как мир снова становился слишком сложным, чтобы разобраться в нем одному. Потом кивнул. — Ты и есть, — сказал Гарри. Гермиона смотрела на него ещё несколько секунд, будто проверяла, не спрятал ли он что-нибудь за этими словами. Но на этот раз он ничего не прятал. Она шагнула ближе и снова обняла его — не так резко, как в библиотеке, а спокойнее, мягче. Гарри обнял её сразу. Без задержки. Без неловкости. Просто потому, что теперь знал: иногда вернуться — это не значит рассказать всё сразу. Иногда это значит перестать стоять за дверью одному. А внизу, у лестницы, Джинни Уизли отвернулась первой и пошла дальше, всё ещё убеждая себя, что ей совершенно всё равно.