Часть 49. Чужие имена

До бала оставался один день, и к утру стало совершенно очевидно, что Хогвартс больше не собирается делать вид, будто учеников интересует что-то, кроме парадных мантий, причесок, партнеров и того, кто с кем в итоге появится у входа в Большой зал. Коридоры шумели сильнее обычного. Девочки перешептывались у окон, прикрываясь учебниками так, будто обсуждали не оттенки лент, а государственные тайны. Мальчишки делали вид, что им всё равно, но при этом слишком внимательно спрашивали друг у друга, нужно ли застегивать мантию полностью или можно оставить верхнюю пуговицу расстегнутой. Даже преподаватели, которые ещё несколько дней назад ходили по замку с лицами людей, готовых в любой момент обнаружить новую древнюю ловушку, теперь выглядели так, будто смирились: если ученики и собираются погибнуть, то, по крайней мере, в парадных мантиях. Гарри это раздражало. Не сам бал, хотя и он тоже. Раздражала эта странная всеобщая уверенность, что обычная школьная суета имеет право возвращаться так быстро. Как будто серебряная магия не оставила следов. Как будто письмо Люциуса Малфоя не лежало теперь где-то у Драко, как маленькая складка в настоящем, из которой в любой момент могло вылезти прошлое. Как будто Джинни не шла на бал с Дином, а Гарри не сказал ей, что у него уже есть пара. Последняя мысль раздражала особенно. В основном потому, что была целиком его собственной виной. Он стоял у окна в коридоре третьего этажа, одной рукой опираясь на холодный каменный подоконник, а другой рассеянно теребя край рукава. Снаружи падал снег, мягкий и густой, и его белизна почему-то делала мысли ещё более резкими. Гарри смотрел на двор, но почти не видел его. Перед глазами всё время вставало лицо Джинни в тот момент, когда он сказал: “У меня уже есть пара, Уизли.” Тогда это прозвучало уверенно. Почти победно. Теперь это звучало как начало очень глупой казни, которую он сам себе устроил. — Поттер, — произнес Драко рядом, появляясь так бесшумно, будто специально тренировался возникать в самые неудобные моменты, — ты выглядишь так, будто мысленно выбираешь между признанием и побегом из страны. Гарри не повернул голову сразу. Сначала он медленно закрыл глаза, как человек, который просит у мира всего несколько секунд тишины, потом выдохнул через нос и только после этого посмотрел на Драко. — Я выбираю между тем, чтобы проигнорировать тебя, и тем, чтобы проклясть, — сказал Гарри, не убирая руки с подоконника. Драко стоял рядом, держа в руках тонкую книгу в темно-зеленой обложке. Он выглядел совершенно довольным собой: подбородок чуть приподнят, губы едва заметно изогнуты, плечи расслаблены так, словно он пришел не в школьный коридор, а на заранее подготовленное представление. — Не трать силы, — сказал Драко, лениво перелистывая книгу большим пальцем, хотя явно не читал ни строчки. — Тебе они понадобятся завтра, когда твоя несуществующая спутница снова не появится. Гарри медленно повернулся к нему всем корпусом. Драко поднял глаза от книги и невинно моргнул. — Ты собираешься продолжать это весь день? — спросил Гарри, глядя на него с опасным спокойствием. — Нет, конечно, — ответил Драко, сделав вид, что задумался, и слегка склонил голову набок. — Я собираюсь продолжать это до бала, во время бала и, если ты особенно красиво провалишься, ещё несколько недель после. — У тебя нет других дел? — спросил Гарри, прищурившись. — Есть, — сказал Драко, захлопнув книгу с мягким хлопком и прижав её к боку. — Но не каждый день мой лучший друг придумывает себе девушку из ревности и пытается убедить окружающих, что это план. Гарри чуть прищурился. Он почувствовал, как лицо предательски нагрелось, и тут же разозлился на себя ещё сильнее, потому что Драко, разумеется, заметил это мгновенно. — Я начинаю жалеть, что назвал тебя лучшим другом, — сказал Гарри, отворачиваясь к окну. — Поздно, — спокойно ответил Драко, прислонившись плечом к стене. — Это уже исторический факт. Учитывая твои недавние перемещения, ты должен особенно уважать историю. Гарри отвернулся к окну, но уголок губ всё равно дернулся. Он ненавидел, когда Драко удавалось его рассмешить в неподходящий момент, особенно теперь, когда любое их нормальное общение выглядело для Рона и Гермионы как ещё один кусок тайны, к которому они не имели доступа. — Я сам разберусь, — сказал Гарри, снова глядя на снег. Драко чуть слышно фыркнул. — Именно это ты обычно говоришь за несколько минут до катастрофы, — заметил он, скользнув взглядом по лицу Гарри. — На этот раз древняя магия хотя бы ни при чем, — ответил Гарри, но прозвучало это не так уверенно, как ему хотелось. Драко посмотрел на него с выражением вежливого сомнения, таким тонким и неприятно точным, что Гарри сразу захотел оттолкнуть его от стены. — Поттер, учитывая, что речь о тебе и Уизли, — сказал Драко, аккуратно подбирая интонацию так, чтобы она стала ещё более невыносимой, — я бы не делал таких смелых заявлений. Гарри напрягся почти незаметно. Только пальцы на подоконнике сжались чуть крепче, ногти коротко скользнули по камню. Но Драко заметил. Конечно заметил. Он всегда замечал именно то, что Гарри не хотел показывать. Несколько секунд Драко молчал. Впервые за всё утро он будто выбирал, продолжить издеваться или сказать что-то полезное, и этот выбор, судя по его лицу, давался ему почти физически неприятно. — Я могу помочь, — сказал Драко наконец, оторвавшись от стены. Гарри медленно повернул к нему голову. — Это прозвучало подозрительно, — сказал он, не скрывая недоверия. — Потому что ты неблагодарен, — ответил Драко, чуть приподняв бровь. — Потому что я тебя знаю, — парировал Гарри. Драко сделал шаг ближе и понизил голос, хотя вокруг них всё равно никто не стоял достаточно близко, чтобы услышать. — Я могу распространить слух, что ты идешь с загадочной иностранной студенткой, — предложил Драко с совершенно серьезным лицом. — Или с девушкой из Шармбатона. Это добавит тебе трагической недоступности. Гарри моргнул. — Нет, — сказал он сразу. — С призраком, — продолжил Драко, будто просто перебирал варианты в списке. — Нет, — повторил Гарри, уже жестче. — С Грейнджер, — сказал Драко и чуть склонил голову, будто специально ждал реакции. Гарри резко повернулся к нему. — Рон тебя убьет, — сказал он. Драко даже не дрогнул. Только чуть приподнял брови, будто такая возможность была не угрозой, а любопытным вариантом развития событий. — Зато проблема решится быстро, — сказал Драко. — Для кого-то даже окончательно. — Малфой, — предупредил Гарри, глядя на него исподлобья. — Ладно, — сказал Драко, подняв свободную руку в примирительном жесте, хотя выражение его лица осталось слишком довольным. — Тогда есть последний вариант. — Нет, — сказал Гарри заранее. — Я ещё не сказал, — заметил Драко. — Я уже против, — ответил Гарри. Драко помолчал. Потом наклонил голову, и насмешка в его взгляде стала тише. Не исчезла полностью, нет, это всё-таки был Драко Малфой. Но под ней появилось что-то почти серьезное. — Ты можешь сказать Уизли правду, — сказал он. Гарри замолчал. Это было не то, что он ожидал услышать. Не от Драко. Не таким тоном. Почти без издевки. Слова легли между ними так просто, что от этого стали только тяжелее. В коридоре мимо прошли две девочки с Пуффендуя, обсуждая, можно ли зачаровать ленты так, чтобы они меняли цвет под музыку. Одна из них смеялась, вторая пыталась удержать под мышкой огромный сверток ткани. Их голоса растворились в шуме лестницы, и только когда они скрылись за поворотом, Гарри наконец ответил. — Это не так просто, — сказал Гарри, снова повернувшись к окну. Драко посмотрел на него так, будто услышал самую предсказуемую фразу в мире. — Разумеется, — сказал он. — Простые решения тебе не подходят по эстетике. — Я серьезно, — ответил Гарри, сжимая челюсть. — Я тоже, как ни прискорбно, — сказал Драко, снова прислонившись плечом к стене и посмотрев в окно рядом с ним. Снег отражался в его серых глазах холодным светом. — Чем дольше ты держишь несуществующую девушку в живых, тем сложнее будет объяснять, почему она умерла прямо перед балом. Гарри почти фыркнул, хотя внутри всё неприятно сжалось. — Ты ужасен, — сказал он. — Да, — спокойно согласился Драко, повернувшись к нему. — Но сейчас ещё и прав. Гарри не ответил. Он смотрел на снег, но видел не его, а Джинни у окна, с прямым подбородком и слишком ровным голосом: “Хорошего бала, Поттер.” Видел, как она не спросила имени. Видел, как это незаданное имя теперь стояло между ними, хотя никакого имени не существовало. — Она идет с Дином, — сказал он наконец. Фраза вырвалась глухо. Не жалобно, нет. Гарри скорее позволил бы Снейпу хвалить свою работу по зельям, чем признал бы жалобу в присутствии Драко Малфоя. Но голос всё равно стал ниже, а взгляд зацепился за двор так крепко, будто там можно было найти оправдание. Драко чуть повернул голову. Несколько секунд он смотрел на Гарри без своей обычной победной улыбки. — Да, — сказал Драко. — И ты, видимо, решил, что если она идет с реальным человеком, то ты должен уравновесить ситуацию вымышленным. Гарри сжал челюсть. — Ты иногда можешь просто помолчать? — спросил он. — Могу, — ответил Драко, снова становясь почти прежним, но говоря тише. — Но не тогда, когда ты совершаешь ошибку, которую даже Уизли мужской версии назвал бы неудачной, если бы понял, что происходит. — Рон не знает, — сказал Гарри, потерев переносицу. — Пока, — уточнил Драко. — Но он уже выглядит так, будто подозревает саму жизнь в заговоре против него. Гарри устало потер переносицу. После вчерашнего разговора с Роном стало легче, но не настолько, чтобы можно было считать проблему решенной. Рон больше не был за дверью, но всё ещё стоял в коридоре, где было темно и многое неясно. А впереди у него оставались Лаванда, Гермиона и собственная неспособность говорить вовремя. — Ему сегодня надо поговорить с Лавандой, — сказал Гарри, глядя в сторону лестницы. Драко на мгновение замер, потом медленно посмотрел на него. — Неожиданное проявление зрелости, — произнес он. — Не издевайся, — бросил Гарри. — Я пытаюсь поддержать баланс мира, — ответил Драко, снова принимая ленивый тон. — Если Уизли начнет вести себя разумно, кто-то должен остаться неприятным. Гарри посмотрел на него с усталым раздражением, но в этот момент по коридору прошла Джинни. С Дином. Гарри замолчал сразу, будто кто-то резко оборвал фразу у него в горле. Драко, конечно, тоже увидел. Дин шел рядом с Джинни, держа в руках сверток с, вероятно, парадной мантией. Он говорил ей что-то негромко, без попытки привлекать внимание, чуть наклонившись к ней, чтобы не перекрикивать шум коридора. Джинни слушала, время от времени кивала и держала ремешок сумки обеими руками. Внешне всё выглядело нормально. Даже слишком нормально. Именно это и царапало. Дин не делал ничего, за что на него можно было злиться. Он был внимательным, спокойным, не давил, не устраивал сцен. Он просто был рядом с ней там, где Гарри хотел быть сам. Джинни подняла взгляд. На одну секунду. Этого оказалось достаточно, чтобы Гарри почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Она увидела его, увидела Драко рядом, и лицо её почти не изменилось. Почти. Только пальцы на ремешке сумки сжались чуть крепче, а голос, когда она ответила Дину, стал немного выше обычного. Гарри не услышал слов. Но услышал, как Драко тихо вздохнул рядом. — Это становится почти болезненным зрелищем, — сказал Драко, скрестив руки на груди и чуть склонив голову, будто рассматривал не людей в коридоре, а крайне неудачный эксперимент по зельям. — Малфой, — отозвался Гарри, не отрывая взгляда от спины Джинни. — Что? — Драко приподнял бровь так искренне, что Гарри на секунду захотел рассмеяться и проклясть его одновременно. — Я проявляю сочувствие. — Не похоже, — сказал Гарри. — Потому что у меня оно аристократическое, — невозмутимо ответил Драко, едва заметно усмехнувшись. — Неподготовленным людям трудно распознать. Джинни и Дин прошли дальше. Она не обернулась. Гарри не знал, к облегчению это или к новой злости. Драко закрыл книгу, которую всё это время держал в руках, и выпрямился. — Я оставлю тебя наедине с твоими плохими решениями, — сказал он, поправляя манжету. — Постарайся не размножать их без присмотра. Гарри заставил себя отвести взгляд от коридора. — Куда ты? — спросил он. — В библиотеку, — ответил Драко. Гарри удивленно посмотрел на него, даже забыв на секунду про Джинни. — Добровольно? — спросил он. Драко изобразил оскорбленное достоинство, поправив рукав мантии. — Грейнджер, к сожалению, права насчет нескольких источников по защитным контурам, — сказал он с едва заметным раздражением, — а семейные архивы не дают мне роскоши быть невежественным. Он сказал это легко, почти небрежно, но Гарри услышал под словами другое. Люциус. Архивы. Письмо. Путь. Тайна, которая продолжала двигаться, даже когда вокруг обсуждали бал. — Не один, — напомнил Гарри, сразу став серьезнее. Драко остановился на полшага. Он не повернулся сразу, только чуть опустил голову, словно боролся с желанием сказать что-нибудь обидное. — Я иду в школьную библиотеку, Поттер, — сказал он, наконец повернувшись через плечо, — не в фамильный склеп. — С тобой никогда нельзя быть уверенным, — ответил Гарри. Драко всё же повернулся полностью. Улыбка на его лице была без веселья, но мягче, чем обычно. — Впечатляюще, — сказал он. — Ты стал тревожиться за меня почти профессионально. — Я просто не хочу потом объяснять, почему тебя пришлось вытаскивать из очередной катастрофы, — сказал Гарри. — Невероятно трогательно, — ответил Драко. — Запиши это в свои братские обязанности, раз уж ты теперь коллекционируешь сложные привязанности. Гарри не успел ответить, потому что Драко уже развернулся и пошел к лестнице. Мантия за его спиной качнулась, книга снова оказалась прижата к боку, а Гарри остался у окна с раздражением, тревогой и ощущением, что все вокруг слишком хорошо научились видеть его насквозь. Рон нашел Лаванду после обеда. Гарри не присутствовал при начале их разговора, но заметил, как Рон некоторое время стоял у входа во внутренний двор, засунув руки в карманы мантии и ссутулившись так, будто пытался стать меньше. Он делал шаг вперед, останавливался, потом снова отступал к стене, и каждый раз его лицо становилось всё более несчастным и упрямым одновременно. Лаванда сидела у скамьи под аркой вместе с Парвати. Она выглядела красиво и очень обиженно: волосы были собраны лентой, лицо оставалось спокойным, но слишком тщательно спокойным, как у человека, который решил не плакать и держится на чистом упрямстве. Парвати сидела рядом так, будто в любой момент была готова вскочить и защитить подругу от всего мира, включая Рона Уизли. Рон снова сделал шаг. И снова остановился. Гарри наблюдал издалека, стараясь не вмешиваться. Он стоял за колонной, не прячась по-настоящему, но и не позволяя Рону увидеть себя слишком легко. После вчерашнего разговора на лестнице Гарри понимал, что Рону нужно сделать это самому. Нельзя было подтолкнуть его в спину, нельзя было сказать нужные слова вместо него, нельзя было даже стоять слишком близко, чтобы не превратить извинение в очередную сцену при свидетелях. Наконец Рон подошел. Парвати подняла глаза первой. Её взгляд был острым и недружелюбным. Она медленно отложила свиток, который держала в руках, и чуть повернулась к Лаванде, как будто уже занимала позицию между ней и Роном. Рон, кажется, это тоже понял, потому что выглядел так, будто разговаривать с драконом было бы проще. — Лаванда, — сказал Рон негромко, и голос в начале сорвался, из-за чего он тут же кашлянул, покраснев до ушей. — Можно… поговорить? Лаванда посмотрела на него не сразу. Сначала она аккуратно сложила перчатки, которые держала в руках, потом передала их Парвати, словно освобождала ладони, чтобы не сжимать ткань до боли. Только после этого она подняла глаза. — Если ты собираешься сказать, что я всё неправильно поняла, — сказала Лаванда, глядя на него слишком спокойно, — можешь не начинать. Рон покраснел ещё сильнее, но не вспыхнул в ответ. Он глубоко вдохнул, опустил взгляд на каменные плиты под ногами и заставил себя снова посмотреть на неё. — Нет, — сказал Рон, сжимая руки в карманах. — Не собираюсь. Парвати чуть прищурилась. Лаванда, кажется, удивилась больше, хотя сразу постаралась это скрыть. — Тогда что? — спросила Лаванда. Рон посмотрел куда-то в сторону, на заснеженный край двора, потом снова вернул взгляд к ней. Гарри видел, как Рон сжал кулаки в карманах, и понял, насколько трудно ему не спрятаться за привычным раздражением. — Я не должен был так говорить вчера, — сказал Рон, выдавливая каждое слово так, будто оно застревало где-то в горле. Лаванда молчала. Рон сглотнул. На его лице мелькнуло желание остановиться, бросить короткое “прости” и уйти, пока не стало ещё хуже. Но он остался. — И ты была права, — продолжил он, глядя уже не в сторону, а на неё. — Я… я смотрел на Гермиону. Слова повисли между ними тяжело и неловко. Даже Парвати перестала выглядеть готовой к атаке; теперь она смотрела на Рона с осторожным удивлением, будто не ожидала от него настолько прямого признания. Лаванда опустила глаза. Пальцы её на складках мантии дрогнули, но голос, когда она снова заговорила, остался спокойным. — Спасибо, что хотя бы сейчас не врешь, — сказала она. Рон кивнул, явно не зная, что делать с этим “спасибо”. Оно не было прощением. Оно было просто фактом, и, возможно, именно поэтому причиняло боль. — Я правда не хотел сделать тебе больно, — сказал Рон тише, растерянно проводя рукой по волосам. Лаванда подняла на него взгляд. — Но сделал, — сказала она. Рон выдохнул и кивнул. — Да, — ответил он. Лаванда чуть сжала губы. В её лице мелькнула злость, потом усталость, потом что-то похожее на разочарование не только в Роне, но и в самой себе за то, что она, может быть, видела это раньше и всё равно надеялась на другое. — Я хотела пойти на бал с человеком, которому нравлюсь я, — сказала она, и на слове “я” голос всё-таки дрогнул, а Парвати сразу положила ладонь ей на локоть. — Не с человеком, который пытается доказать себе, что ему не нравится другая. Рон опустил взгляд. На этот раз он не нашелся сразу. — Я знаю, — сказал он наконец. — Не знаю, правда ли знаешь, — сказала Лаванда, вздохнув, и в этом вздохе было больше грусти, чем злости. — Но, наверное, теперь хотя бы начинаешь. Рон кивнул. Он выглядел ужасно неловко. Высокий, рыжий, с руками в карманах и таким лицом, будто каждое честное слово давалось ему тяжелее, чем партия в волшебные шахматы на жизнь и смерть. — Прости, — сказал Рон. Лаванда долго смотрела на него. Потом тоже кивнула. — Я не пойду с тобой на бал, — сказала она. — Я понимаю, — ответил Рон, хотя голос у него стал ниже. Она чуть наклонила голову, будто проверяла, действительно ли он понимает, а не просто произносит нужную фразу. — И я не хочу, чтобы ты сейчас выглядел так, будто я наказала тебя, — сказала Лаванда, выпрямляясь. — Это не наказание, Рональд. Я просто не хочу провести вечер рядом с человеком, который будет искать глазами кого-то другого. Рон сжал губы. Это было справедливо настолько, что возразить было невозможно. — Да, — сказал он. — Ты права. Лаванда снова удивилась, но уже мягче. Глаза у неё блестели, и она быстро отвернулась к Парвати, будто хотела спрятать это. — Это всё, что я хотела услышать вчера, — сказала она тихо. Рон неловко провел рукой по волосам и почти задел себя локтем по уху. — Я обычно понимаю нужные вещи позже, чем надо, — пробормотал он. Парвати тихо фыркнула, но без прежней злости. Лаванда впервые за весь разговор почти улыбнулась. Не радостно, не тепло, но без открытой боли. — Это я заметила, — сказала Лаванда. Рон отошел через пару минут. Когда он вышел из внутреннего двора, Гарри уже не стоял на прежнем месте, но Рон всё равно нашел его взглядом. На секунду они просто посмотрели друг на друга. Гарри не поднял большой палец, не улыбнулся слишком явно, не сделал ничего, что могло бы превратить серьезный разговор в глупую победу. Он только коротко кивнул. Рон кивнул в ответ. Этого хватило. С Гермионой всё оказалось сложнее. Рон не побежал к ней сразу, и Гарри был почти горд этим, хотя говорить это вслух было бы опасно. Вместо этого Рон весь остаток дня ходил с видом человека, который впервые в жизни пытается подумать до того, как что-то сделать, и этот новый опыт дается ему болезненно. Он то открывал рот, будто собирался что-то сказать, то закрывал его, глядя на Гермиону через весь класс или коридор. Пару раз он даже делал шаг в её сторону, но каждый раз останавливался, словно слышал собственные слова из разговора с Гарри: “Я не хочу, чтобы она была запасным вариантом.” Гермиона, конечно, заметила разговор с Лавандой. Она не могла не заметить. Она стояла у дверей библиотеки, когда Рон возвращался из двора, и увидела его лицо. Увидела, как Лаванда осталась с Парвати, не плача, но уже без прежней яркой демонстративности. Увидела, как Рон остановился в коридоре, будто хотел пойти к ней сразу, но заставил себя не делать этого. Это, кажется, удивило её сильнее, чем любые извинения. Позже, уже ближе к вечеру, они всё же столкнулись у лестницы. Гарри оказался рядом случайно, хотя Гермиона наверняка сказала бы, что в Хогвартсе не бывает случайностей, когда речь идет о людях, которые избегают друг друга слишком старательно. Рон нес стопку книг для домашнего задания. Он держал их слишком крепко, прижимая к груди, будто книги могли защитить его от разговора. Гермиона шла навстречу с пергаментами, которые были аккуратно свернуты и перевязаны лентой. Увидев Рона, она замедлилась. Он тоже остановился. Между ними осталось два шага, но эти два шага почему-то выглядели как целый коридор. Несколько секунд они молчали, глядя куда угодно, только не прямо друг на друга. Гарри, стоявший у стены, подумал, что сейчас самое время исчезнуть. Он сделал шаг назад. Гермиона заметила мгновенно. — Гарри, — сказала она, даже не поворачивая головы. Он замер, даже не успев развернуться. В её тоне было предупреждение: не делай вид, что ты здесь ни при чем, но и не вмешивайся. Рон тоже покосился на него и неловко перемялся с ноги на ногу. — Можешь… ну… не совсем уходить? — пробормотал Рон, явно ненавидя каждое слово. — Но и не стой так, будто смотришь спектакль. — Очень точная инструкция, — сказал Гарри, медленно отступая к окну. Рон метнул в него раздраженный взгляд. — Заткнись, — буркнул он. Гарри отступил к окну и сделал вид, что невероятно заинтересован снегом. Он был достаточно близко, чтобы слышать, но достаточно далеко, чтобы Рон и Гермиона могли притвориться, будто разговаривают не при нем. Рон первым выдохнул. Долго, шумно, как перед прыжком в холодную воду. — Я поговорил с Лавандой, — сказал он, крепче прижимая книги к груди. Гермиона кивнула. — Я видела, — ответила она. Рон переложил книги из одной руки в другую. Верхний учебник съехал, и он торопливо поправил его, покраснев от собственной неловкости. — Мы не идем вместе, — сказал он. Гермиона напряглась почти незаметно. Только пальцы на пергаментах сжались сильнее, и взгляд стал осторожнее. Рон уже стал понимать её лучше, чем сам думал, потому быстро добавил: — Я не прошу тебя идти со мной, — сказал он, поднимая глаза. Она посмотрела на него. Эта фраза действительно что-то изменила. Не решила, нет, но сняла с её лица первую защиту. Гермиона смотрела на него уже не как на человека, который сейчас снова сделает ей больно, а как на человека, который, возможно, впервые пытается не сделать. — Нет? — спросила Гермиона. — Нет, — сказал Рон и покачал головой. Он выглядел так, будто ему очень хочется сказать что-нибудь глупое, чтобы сбить напряжение, но он героически держится. — Я просто хотел, чтобы ты знала. И ещё я… я правда вел себя как идиот. Не только вчера. Давно. Гермиона смотрела на него несколько секунд. — Да, — сказала она. Рон моргнул. — Могла бы не соглашаться так быстро, — пробормотал он. — Могла бы, — ответила Гермиона, и в уголках её губ появилась едва заметная тень улыбки. — Но не стала. Гарри у окна с огромным трудом удержался от того, чтобы не улыбнуться слишком очевидно. Рон, кажется, тоже почти улыбнулся, но быстро стал серьезнее. Он опустил взгляд на свои книги, потом снова поднял его к Гермионе. — Лаванда не виновата, — сказал он. — И ты не… Он запнулся, покраснел и так сильно сжал книги, что одна почти выскользнула. — Я не хочу, чтобы ты думала, будто я пришел к тебе, потому что теперь больше не с кем идти, — выговорил Рон наконец. Гермиона опустила взгляд на свои пергаменты. — Я думала именно это, — призналась она. Рон кивнул, словно ожидал этого ответа и всё равно получил им в грудь. — Знаю, — сказал он. — То есть не знал, но Гарри сказал… Он осекся, бросил на Гарри быстрый взгляд и поморщился. — Не важно, — пробормотал Рон. — Я понял. Поздно, как обычно, но понял. Гермиона чуть повернула голову в сторону Гарри. Гарри очень внимательно смотрел в окно, всем видом показывая, что является частью архитектуры и вообще не имеет отношения к происходящему. — Понятно, — сказала Гермиона. Рон помолчал. В этот раз пауза была не пустой. Он явно собирался с силами, и Гермиона, что было важно, не торопила его. — Я не знаю, как сделать нормально, — сказал он наконец. Гермиона снова посмотрела на него. В этой фразе было что-то обезоруживающе честное. Рон не пытался быть уверенным. Не требовал прощения. Не прятался за обиду. Он просто стоял перед ней с книгами, которые держал слишком крепко, и признавал, что не знает. — Начни с того, чтобы не делать хуже, — сказала Гермиона. Рон кивнул почти сразу. — Хороший план, — сказал он. — Это даже не план, Рон, — ответила Гермиона, но уже без прежней холодности. — Это минимальное требование. — Тогда мне подходит, — сказал Рон, осторожно усмехнувшись. — Я с малого начну. Гермиона не выдержала и улыбнулась. Совсем немного, но Рон увидел. И застыл так, будто это была не улыбка, а редкий магический знак, который нельзя спугнуть. Он даже дышать стал осторожнее. — Я всё ещё злюсь, — сказала Гермиона, заметив его выражение. — Да, — быстро ответил Рон. — Я понял. — Не до конца, — уточнила она. — Наверное, — согласился он. — И я не хочу, чтобы ты думал, что один честный разговор всё исправляет, — сказала Гермиона. — Не думаю, — сказал Рон. Потом, после короткой паузы, честнее добавил: — Ну, пытаюсь не думать. Гермиона вздохнула, но уже без прежней холодности. — Это тоже начало, — сказала она. Гарри у окна вдруг почувствовал, что ему пора действительно уйти. Не потому что они попросили, а потому что теперь им больше не нужен свидетель. Он тихо отошел от окна и пошел по коридору, оставив их стоять у лестницы между обидой и чем-то, что могло однажды стать прощением. Гермиона догнала его уже через несколько минут. — Ты доволен собой? — спросила она, поравнявшись с ним и поправляя пергаменты в руках. Гарри покосился на неё. Она шла рядом, прижимая пергаменты к груди, и выглядела спокойнее. Не счастливой, не полностью мягкой, но уже не такой закрытой, как утром. — Я ничего не сделал, — сказал Гарри, чуть пожав плечом. — Именно поэтому и спрашиваю, — ответила Гермиона. Гарри понял, что улыбается, только когда Гермиона подозрительно прищурилась. — Что? — спросила она. — Ничего, — сказал он, пряча улыбку в сторону. — Просто рад, что вы поговорили. — Мы не поговорили обо всем, — сказала Гермиона. — Но начали, — ответил Гарри. Гермиона кивнула, принимая это неохотно, но честно. Они прошли несколько шагов вместе, и Гарри уже решил, что разговор закончился, когда она вдруг остановилась. — У тебя правда есть пара на бал? — спросила Гермиона. Гарри споткнулся на ровном месте. Не сильно. Достаточно, чтобы Гермиона всё поняла. Она остановилась и медленно повернулась к нему. Её лицо изменилось так выразительно, что Гарри сразу пожалел обо всех своих решениях за последние сутки. — О нет, — сказала Гермиона. — Что “о нет”? — спросил Гарри, хотя уже понял. — Гарри, — произнесла она так, будто это имя само по себе было обвинением. — Гермиона, — ответил он, пытаясь выиграть секунду. — Скажи, что ты не сделал что-то исключительно глупое, — сказала она, медленно прижимая пергаменты к груди. Он молчал. Гермиона закрыла глаза и очень медленно вдохнула, будто мысленно считала до десяти. Или до ста. — Ты сказал Джинни, что у тебя есть пара, хотя её нет? — спросила она, открыв глаза. — Я не говорил, что её нет, — сказал Гарри неуверенно. Гермиона открыла глаза и посмотрела на него так, что Гарри сразу вспомнил все свои худшие оценки по зельям. — Гарри, — сказала она. Он выдохнул и прислонился плечом к стене. — Ладно, — сказал он. — Возможно. — Возможно? — переспросила Гермиона. — Скорее всего, — уточнил Гарри. — Скорее всего? — повторила она, глядя на него с растущим ужасом. — Да, — признал он. Гермиона медленно прижала пергаменты к груди, будто боялась, что иначе ударит его ими прямо в коридоре. На её лице было чистое, почти научное отчаяние человека, который только что увидел редкий вид человеческой глупости и не знает, можно ли его классифицировать. — Ты невероятно умный человек в вопросах выживания и невероятно глупый во всём остальном, — сказала Гермиона. — Это уже говорил Малфой? — спросил Гарри. — Значит, впервые за долгое время Малфой сказал что-то разумное, — ответила она. — Не говори ему, — попросил Гарри. — Он станет невыносимым. — Он уже невыносимый, — сказала Гермиона. — А ты сейчас пытаешься его догнать. Гарри отвел взгляд. Смех почти сорвался, но застрял где-то в горле, потому что под всей этой нелепостью была Джинни. И её лицо. И то, как она не спросила имени. — Я сказал это назло, — признался Гарри тихо. Гермиона не ответила сразу. Она смотрела на него долго, и её взгляд постепенно становился менее карающим. Не мягким полностью, нет, но более понимающим. — Я догадалась, — сказала она. — Она сказала, что мы друг другу никто, — произнес Гарри тише, чем собирался. Гермиона смягчилась окончательно не сразу. Но её плечи чуть опустились, и она перестала смотреть на него как на человека, которого надо немедленно стукнуть учебником. — И ты решил доказать, что тебе всё равно, — сказала она. — Примерно, — ответил Гарри, глядя в сторону. — Хотя тебе не всё равно, — сказала Гермиона уже мягче. Гарри отвернулся к окну в конце коридора. За стеклом снова падал снег, и ему было ужасно удобно смотреть туда вместо того, чтобы отвечать. Гермиона тихо вздохнула. — Это взорвется, — сказала она. — Знаю, — ответил Гарри. — Нет, — Гермиона покачала головой, подошла ближе и встала рядом, но не напротив, чтобы ему не пришлось смотреть ей прямо в лицо. — Ты надеешься, что само рассосется. Это не то же самое. Гарри ничего не сказал, потому что спорить было трудно, когда Гермиона настолько права. — Я не расскажу ей, — сказала она после паузы. — Не потому что одобряю, а потому что это должен сделать ты. — Спасибо, — сказал Гарри. — Не благодари, — ответила Гермиона. — Я всё ещё думаю, что ты идиот. — Сегодня это какая-то общая тема, — пробормотал он. — Значит, у твоих друзей наконец появился единый взгляд на проблему, — сказала она. Гарри почти улыбнулся, но улыбка вышла слабой. — Я не знаю, как сказать, — признался он. Гермиона посмотрела на него мягче. Она чуть поправила край его мантии на плече, почти машинально, как делала иногда перед уроками, когда он выглядел особенно растрепанным. — Начни с правды, — сказала она. — Ужасный совет, — ответил Гарри. — Слишком сложный. — Тогда начни с короткой правды, — сказала Гермиона, не отступая. — “Джинни, я соврал.” Это всего три слова. — А потом она меня проклянет, — сказал Гарри. Гермиона задумалась на секунду. Слишком честно. — Возможно, — сказала она. Гарри повернул к ней голову. — Ты ужасно поддерживаешь, — сказал он. — Я поддерживаю правду, — ответила Гермиона, скрестив руки. — А не твои шансы выжить без последствий. Гарри покачал головой, но в груди стало немного легче. Гермиона не решала проблему за него, не вытаскивала из ловушки, которую он сам построил. Но стояла рядом, называла вещи своими именами и не уходила. После последних дней это казалось почти роскошью. Вечер перед балом опустился на замок шумно. В гостиных доставали парадные мантии, спорили о цветах, менялись заколками, просили друг друга зачаровать складки и ругались, когда заклинания срабатывали слишком творчески. В коридорах то и дело кто-нибудь пробегал с лентами, туфлями или лицом человека, который только что понял, что его мантия выглядит хуже, чем он помнил. У портретов начинались собственные обсуждения предстоящего бала, и одна пожилая ведьма в золотой раме уже третий раз возмущалась, что современные ученики совершенно не умеют выбирать цвета. Гриффиндорская гостиная превратилась в хаос. Рон сидел у камина с выражением человека, который пока не решил, хорошо это или ужасно, что он идет на бал один. Он вытянул длинные ноги, потом тут же убрал их, когда мимо прошла первокурсница с коробкой лент. Гарри сидел рядом и делал вид, что проверяет свою парадную мантию, хотя на самом деле уже пятый раз проводил пальцами по одному и тому же шву. — Ты не спросил её, — сказал Гарри негромко, не поднимая глаз от мантии. Рон понял сразу. Он подцепил ногтем нитку на рукаве и не сразу ответил. — Нет, — сказал Рон, глядя в камин. — Почему? — спросил Гарри. Рон покосился на него. На лице его было одновременно раздражение и что-то похожее на гордость, которую он очень старался не показывать. — Потому что впервые в жизни решил не делать всё максимально плохо, — сказал Рон. Гарри посмотрел на него с почти братской гордостью, которую тут же попытался спрятать, но, судя по тому, как Рон нахмурился, спрятал плохо. — Непривычно, — заметил Гарри. — Сам в шоке, — ответил Рон. Они помолчали. Огонь в камине потрескивал, вокруг смеялись девочки с пятого курса, кто-то пытался зачаровать воротник мантии так, чтобы он лежал ровно, и случайно сделал его блестящим. Рон наблюдал за этим пару секунд, потом тихо сказал: — Я всё равно хочу её пригласить, — признался Рон, не глядя на Гарри. Гарри кивнул. Он не стал сразу смотреть на Рона, чтобы не сделать момент слишком серьезным. — Знаю, — сказал он. — Но не сейчас, — добавил Рон, сжав рукав мантии. — Это, наверное, правильно, — ответил Гарри. Рон вздохнул и откинулся на спинку кресла. Его лицо вытянулось от усталости. — Ненавижу, когда правильно не то же самое, что хочется, — сказал Рон. Гарри усмехнулся. — Да, — сказал он. — Знакомо. Рон повернул голову слишком быстро. — Это ты про Джинни? — спросил он. Гарри чуть не уронил мантию. — Что? — переспросил он. — У тебя лицо стало такое, будто я попал, — сказал Рон, прищурившись. — У тебя появилась ужасная привычка замечать вещи, — пробормотал Гарри. — Гермиона сказала бы, что я наконец использую глаза, — ответил Рон. — Не начинай говорить как Гермиона, — сказал Гарри. — Мне одного человека хватает. Рон фыркнул, но потом всё же посерьезнел. Он выпрямился в кресле, потер ладонью затылок и поморщился, словно заранее ненавидел то, что собирался сказать. — Слушай, если это правда связано с ней… — сказал Рон и поморщился сильнее, будто сама тема была физически болезненной. — Я всё ещё не хочу подробностей. Но я не слепой. Гарри молчал. Рон неловко дернул край рукава. — И если ты сделаешь ей больно, я тебя убью, — сказал Рон, глядя в камин. — Даже если ты мой брат и всё такое. Гарри посмотрел на него. В словах была угроза, но под ней — принятие, пусть корявое, неловкое и полностью роновское. Рон не понимал всего, не хотел понимать деталей, всё ещё был напуган мыслью, что его сестра и Гарри оказались связаны чем-то, что он не может назвать. Но он уже не отрицал сам факт. И не уходил. — Справедливо, — сказал Гарри. Рон кивнул, явно довольный тем, что это сложное предупреждение принято без спора. — Хорошо, — сказал он. — Рад, что мы договорились. В этот момент в гостиную вошла Джинни. Гарри почувствовал это раньше, чем увидел. Может быть, потому что разговор только что был о ней. Может быть, потому что он в последние дни слишком часто искал её взгляд. Она вошла с Демельзой, держа свернутую мантию через руку, и остановилась у лестницы в спальни. На ней была обычная школьная одежда, волосы чуть растрепались после дня, щеки порозовели от холода, и всё равно Гарри на секунду забыл, что собирался сказать Рону. Джинни тоже увидела его. Потом увидела Рона рядом. Потом, кажется, заметила мантию в руках Гарри и слишком быстро отвела взгляд. Рон тихо простонал и закрыл лицо ладонью. — Мерлин, — пробормотал Рон, — я действительно не хочу подробностей. Гарри ткнул его локтем в бок. — Заткнись, — прошипел он. — Это моя сестра, — напомнил Рон, убирая руку от лица. — Я знаю, — ответил Гарри. — Просто напоминаю, — сказал Рон, покосившись на него, — потому что ты выглядел так, будто забыл. Гарри уже собирался ответить, когда Джинни подошла ближе. Не прямо к ним, а к креслу рядом, где лежала её сумка. Она взяла её, перекинула через плечо и на секунду задержалась, будто тоже не сразу решила, уйти или сказать что-нибудь. — Готовитесь? — спросила Джинни, глядя не совсем на Гарри и не совсем на Рона. — Пытаемся, — сказал Рон, явно благодарный за любой разговор, в котором не нужно обсуждать чувства. — Пока без жертв. Джинни чуть приподняла бровь. — Впечатляет, — сказала она. Гарри встретил её взгляд. Она смотрела спокойно, почти насмешливо, но пальцы на ремешке сумки снова сжались. — А ты? — спросил он. — Что я? — Джинни чуть наклонила голову. — Готовишься? — спросил Гарри, сам ненавидя, насколько обычным вышел вопрос. — Как видишь, — ответила Джинни, коротко пожав плечом. Разговор был совершенно обычным по словам и совершенно невыносимым по тому, сколько всего стояло за ними. Рон посмотрел на Гарри, потом на Джинни, потом снова на Гарри и понял, что оказался между двумя людьми, которые умеют превратить вопрос о подготовке к балу в поле боя. Он медленно поднялся. — Я внезапно вспомнил, что мне нужно… быть в другом месте, — сказал Рон, отступая от кресла. Джинни посмотрела на него с откровенным сомнением. — Очень убедительно, — сказала она. — Спасибо, я старался, — ответил Рон и ушел к лестнице в мужские спальни, оставив Гарри и Джинни рядом с камином. На несколько секунд они оба замолчали. Шум гостиной продолжал жить вокруг них, но будто отступил на шаг. Кто-то смеялся у окна, кто-то спорил о цвете мантии, кто-то пробегал мимо с расческой в руке, но для Гарри всё это стало далеким и неважным. Он держал мантию в руках, Джинни — сумку на плече. Между ними стояло всё, что они не сказали: Дин, несуществующая пара, прошлое, тайна, ревность, “мы друг другу никто” и то, как больно было слышать эту фразу. — Твоя пара готовится? — спросила Джинни наконец, слишком легко поправляя ремешок сумки на плече. Она сказала это легко. Почти. Но Гарри увидел, как пальцы на ремешке сумки сжались слишком крепко. Увидел, как она чуть приподняла подбородок, заранее защищаясь от ответа, которого, возможно, не хотела слышать. Гарри почувствовал, что вот он, момент. Можно сказать. Нужно сказать. Гермиона была права: три слова. “Джинни, я соврал.” Всего три слова, которые разрушат ложь до того, как она успеет стать ещё хуже. Он посмотрел на Джинни и увидел, что она тоже ждет. Не имени, нет. Или не только имени. Она ждала, даст ли он ей что-то настоящее вместо очередной самоуверенной усмешки. Гарри открыл рот. — Она любит драматичные появления, — сказал он. И сразу понял, что снова выбрал не то. Джинни моргнула. На её лице почти ничего не изменилось, но что-то в глазах стало холоднее. Не полностью. Не так, чтобы она ушла сразу. Но достаточно, чтобы Гарри захотел ударить себя собственной мантией. — Удобно, — сказала Джинни, чуть склонив голову. — Особенно если никто не знает, когда её ждать. — Ты внимательно следишь? — спросил Гарри, цепляясь за насмешку, хотя уже понимал, что тонет. Джинни улыбнулась краем губ. — Не обольщайся, Поттер, — сказала она. — Просто трудно не заметить девушку, которая существует только в твоих фразах. Гарри замер. Она почти сказала это. Почти вывела его на чистую воду. И всё же не спросила прямо. Не дала ему легкого выхода, не потребовала признания, которое он мог бы выдать как ответ на допрос. Просто поставила перед ним зеркало и посмотрела, хватит ли у него смелости не отвернуться. Он отвернулся. Не глазами даже. Тоном. — Значит, ты всё-таки думала о моей паре, — сказал Гарри, чуть приподняв бровь. Джинни тихо усмехнулась, но без радости. Она поправила сумку на плече, и этот маленький жест выглядел почти как отступление. — Я думала о том, насколько ты раздражающий, — сказала она. — Это, к сожалению, часто занимает много времени. — Рад быть значительной частью твоего дня, — ответил Гарри. — Не радуйся слишком сильно, — сказала Джинни. — Это не комплимент. — С тобой никогда нельзя быть уверенным, — сказал он. На секунду между ними снова мелькнуло то прежнее, живое, опасно близкое. Джинни посмотрела на него так, будто хотела сказать что-то резкое, но не сказала. Гарри увидел это по тому, как дрогнули её губы, как она чуть сильнее сжала плечи, будто удерживая слова внутри. Вместо этого она отступила на полшага. — Увидимся на балу, Поттер, — сказала Джинни. — С Дином? — вырвалось у Гарри. Она остановилась. Очень медленно повернулась обратно. Теперь в её взгляде было что-то острое. Не просто злость. Скорее боль, которую она не собиралась ему показывать и поэтому превращала в оружие. — Да, — сказала Джинни. — С Дином. Ты ведь помнишь, он существует. Гарри почувствовал удар точно туда, куда заслужил. — Помню, — сказал он тихо. — Отлично, — ответила она. Она ушла к лестнице, не оглянувшись. Гарри остался у камина, держа парадную мантию так крепко, что ткань смялась под пальцами. Из кресла неподалеку тихо произнес голос Гермионы: — Ты только что выбрал худший из возможных ответов. Гарри резко повернулся. Гермиона сидела за столом с книгой, которую, судя по всему, не читала уже давно. Она даже не пыталась скрыть, что всё слышала, и смотрела на него с усталой смесью сочувствия и желания немедленно стукнуть чем-нибудь тяжелым. — Ты подслушивала? — спросил Гарри, хотя вопрос прозвучал жалко даже для него самого. Гермиона медленно закрыла книгу, заложив палец между страницами, и посмотрела на него так, будто это был самый глупый вопрос вечера. — Ты устроил это посреди гостиной, — сказала она. — Не помогай, — пробормотал Гарри. — Я и не помогаю, — ответила Гермиона, аккуратно кладя книгу на стол. — Я констатирую провал. Гарри опустился в кресло напротив неё и закрыл лицо рукой. Мантия съехала с его колен на пол, но он даже не сразу заметил. — Я собирался сказать правду, — сказал он сквозь пальцы. — И? — спросила Гермиона. — Не сказал, — признался Гарри. — Я заметила, — ответила она. Он посмотрел на неё сквозь пальцы. — Ты ужасно поддерживаешь, — сказал Гарри. — Я предупреждала, что это взорвется, — сказала Гермиона. — Оно ещё не взорвалось, — пробормотал Гарри. Гермиона подняла брови. Потом наклонилась, подняла его мантию с пола и аккуратно бросила ему на колени. — Гарри, оно уже горит, — сказала она, глядя на него с усталым терпением. — Просто ты стоишь рядом и говоришь, что это драматичное освещение. Гарри невольно вспомнил слова Драко про занавеску и почти рассмеялся, хотя смех вышел совершенно измученным. — Вы с Малфоем иногда пугающе похожи, — сказал он. Гермиона застыла. — Забери это назад, — потребовала она. — С радостью, — ответил Гарри. Она смягчилась. Не полностью, но достаточно, чтобы уже не выглядеть так, будто ищет ближайший тяжелый учебник. Она закрыла книгу окончательно и отложила её на стол. — Ты всё ещё можешь сказать ей, — сказала Гермиона. — До бала? — спросил Гарри. — Да, — ответила она. — А если она пошлет меня? — спросил он, глядя на огонь. Гермиона задумалась на секунду. Слишком честно. — Возможно, — сказала она. — Снова потрясающая поддержка, — сказал Гарри. — Но если ты не скажешь, будет хуже, — ответила Гермиона мягче. Гарри откинулся на спинку кресла и посмотрел на огонь. Пламя отражалось в стеклах очков, дробилось на золотые пятна, и на секунду ему показалось, что оно похоже на тот серебряный свет в лабиринте, только теплее и безопаснее. Но безопасного сейчас было мало. — Она идет с Дином, — сказал он. — Да, — ответила Гермиона. — Он нормальный, — добавил Гарри. — Да, — снова сказала она. — Это делает всё хуже, — признался он. Гермиона вздохнула. Она пересела чуть ближе, чтобы говорить тише, и голос её стал мягче, хотя в нем всё ещё была та самая прямота, от которой Гарри иногда хотелось спрятаться. — Иногда хорошие люди оказываются в середине чужой путаницы, — сказала она. — Это не значит, что ты должен продолжать путать сильнее. Гарри промолчал. Наверху хлопнула дверь спальни, кто-то засмеялся, кто-то позвал подругу примерить мантию. До бала оставалось меньше суток. Слишком мало, чтобы всё исправить, и слишком много, чтобы спокойно ждать катастрофы. Позже, когда гостиная начала постепенно пустеть, Рон вернулся и сел рядом с Гарри. Он посмотрел на смятую мантию в его руках, потом на лицо Гарри, потом на Гермиону, которая всё ещё сидела рядом с видом человека, уже вынесшего приговор. — Ты опять сделал что-то тупое? — спросил Рон, опускаясь в кресло. Гарри устало посмотрел на него. — Почему все сегодня спрашивают меня об этом? — спросил он. Рон устроился в кресле, вытянул ноги к камину и пожал плечами. — Потому что ты выглядишь как человек, который опять сделал что-то тупое, — ответил он. Гермиона кивнула. — Он сделал, — подтвердила она. Рон поморщился и поднял ладонь, заранее останавливая подробности. — Я не хочу знать, если это про Джинни, — сказал он. — Хотя, кажется, всё равно узнаю на балу, когда кто-нибудь кого-нибудь проклянет. — Никто никого не проклянет, — сказал Гарри. Гермиона и Рон посмотрели на него одновременно. Гарри сдался почти сразу. — Ладно, — сказал он. — Это оптимистичный прогноз. Рон, к удивлению, не стал добивать. Он только вытянул ноги ближе к огню и некоторое время молчал, глядя на пламя. Свет камина делал его волосы почти медными, а лицо — усталым и взрослее, чем обычно. — Завтра будет ужасно, да? — спросил Рон наконец. Гарри посмотрел на него, потом на Гермиону, потом снова на огонь. — Скорее всего, — ответил он. — Отлично, — сказал Рон. — Значит, хотя бы ожидания реалистичные. Гермиона тихо фыркнула, и на секунду всё стало почти как раньше: они втроем у камина, усталые, раздраженные, но рядом. Не полностью честные, не полностью спокойные, но всё же ближе, чем были несколько дней назад. И всё равно где-то в другой части башни Джинни, наверное, готовила мантию для бала с Дином и думала о девушке, которой не существовало. Гарри не знал, сколько ещё сможет держать эту ложь. Но знал, что завтра она войдет в Большой зал вместе с ним. Даже если рядом никого не будет. До бала оставалась ночь. В Гриффиндорской гостиной постепенно гасли голоса, девочки уносили наверх мантии, Рон уже несколько минут молча смотрел в огонь, а Гермиона делала вид, что читает, хотя перевернула одну и ту же страницу только потому, что слишком долго держала на ней пальцы. Гарри сидел рядом с ними и чувствовал, как завтрашний вечер приближается слишком быстро. Джинни всё ещё не знала имени его пары. Пары, которой не существовало. Рон впервые не пытался получить всё сразу. Гермиона впервые не ушла. А Драко Малфой, к огромному собственному удовольствию, был единственным человеком в Хогвартсе, который видел, насколько близко вся эта ложь подошла к краю, и, судя по его взгляду за ужином, собирался получить от этого максимум развлечения. Гарри понимал, что должен сказать правду до бала. Понимал так ясно, что от этого становилось почти легче. Почти. Потому что когда Джинни поднялась по лестнице в спальню, не оглянувшись, а он остался внизу со смятой мантией на коленях и словами, которые так и не смог произнести, Гарри вдруг понял: иногда человек знает правильный выход заранее. И всё равно до последнего идет не туда.