Часть 77. Не вопрос времени

На следующий день после практики по Защите от тёмных искусств всё ещё было почти хорошо, и именно это потом показалось Джинни самым обидным, потому что утро не начиналось ни с тяжёлого взгляда, ни с чужой злой фразы, ни с того неприятного предчувствия ссоры, которое иногда приходит раньше слов и заставляет сердце заранее сжиматься от ожидания удара. Утро началось с Гарри. С Гарри, который вошёл в Большой зал слишком довольный для понедельника, сел рядом с ней так естественно, будто это место уже давно принадлежало ему не меньше, чем его собственная тарелка, подвинул к ней блюдо с тостами раньше, чем она успела потянуться сама, и, когда Джинни посмотрела на него с тем самым прищуром, которым обычно предупреждала людей о приближении словесной катастрофы, только улыбнулся — лениво, тепло, совершенно невыносимо, будто утренний свет, школьный шум и её раздражение были частью одного и того же удовольствия. — Ты слишком довольный для понедельника, Поттер, — произнесла Джинни, опуская взгляд на тост, который он положил ей на тарелку с таким видом, будто совершил не бытовую мелочь, а блестящий манёвр на поле, и всё же не убирая тарелку от себя, потому что тост, к огромному неудобству её гордости, был именно тот, который она выбрала бы сама. — Я просто хорошо начал неделю, Уизли, — ответил Гарри, чуть наклоняясь к ней через край стола и глядя так, будто под словом “неделя” он имел в виду вовсе не расписание, не завтрак, не СОВ и не очередную встречу со Снейпом, а её саму, сидящую рядом в утреннем шуме Большого зала и старательно делающую вид, что его взгляд не действует на неё сильнее, чем должен. — Ты начал её с того, что украл моё право самой выбрать тост, — заметила Джинни, поднимая тост двумя пальцами и смотря на него так, будто предъявляла улику, хотя уголки её губ уже опасно дрогнули. — Я называю это заботой, — сказал Гарри, лениво проводя пальцем по краю своей чашки и не отводя от неё глаз, причём в голосе его было столько спокойной уверенности, что обычное слово вдруг стало звучать слишком близко, слишком лично и слишком самодовольно для завтрака. — Я называю это самоуправством, — ответила Джинни, стараясь не смотреть на его пальцы, на рукав рубашки, на то, как волосы после утренней разминки падали ему на лоб, будто весь его вид был заранее продуман, чтобы раздражать её способность думать. — Но ты ешь, — произнёс Гарри с тихой победной мягкостью, чуть опуская голос и улыбаюсь так, будто ему нравилось не то, что он угадал тост, а то, что она всё равно не стала отказываться. — Потому что я голодная, — сказала Джинни, поднимая тост чуть выше, словно между ними был не завтрак, а дуэль, и ей срочно понадобилось оружие. — Конечно, — ответил Гарри почти шёпотом, и от этого совершенно обычное слово почему-то прозвучало так, будто он слышал не объяснение, а признание, которое она пока не собиралась произносить. Всё было почти хорошо. Именно это “почти” потом застрянет у неё в памяти, потому что иногда самые болезненные вещи начинаются не с холода и не с крика, а с утра, которое казалось тёплым, живым и почти безопасным, пока кто-то не говорит не ту фразу не в том тоне и не находит её слишком поздно. До обеда всё ещё держалось. После уроков они сидели в библиотеке за дальним столом, где Гермиона заставляла Рона переписывать список щитовых чар, Рон страдал так выразительно, будто каждая строка была личным оскорблением его свободе, Драко листал учебник с видом человека, который пришёл не заниматься, а эстетически осуждать мебель, Астория читала рядом с ним, иногда поднимая глаза ровно в те моменты, когда он делал вид, что не ждёт этого, а Гарри, разумеется, сидел возле Джинни, занимая слишком много её внимания даже тогда, когда молчал. Он не делал ничего особенного, и именно это было хуже всего. Просто сидел рядом. Просто наклонялся к её пергаменту, когда она что-то писала. Просто время от времени касался её локтя своим, будто случайно, хотя Джинни уже давно не верила ни в одну случайность, связанную с Гарри Поттером и расстоянием между ними, потому что все его случайности почему-то имели точность снитча и наглость победителя Кубка. Он был рядом достаточно близко, чтобы его тепло мешало ей сосредоточиться, но не настолько, чтобы она могла официально обвинить его в нарушении библиотечного порядка; он молчал достаточно спокойно, чтобы никто не заметил флирта, но всякий раз, когда Джинни краем глаза видела его улыбку, ей казалось, что он всё равно говорит с ней без слов, и это раздражало сильнее любого шёпота. Может быть, именно поэтому всё ударило сильнее. К их столу подошла девочка из Когтеврана — высокая, светловолосая, с аккуратными конспектами в руках и улыбкой, которая была слишком уверенной для обычной просьбы и слишком задержалась на Гарри, чтобы Джинни могла не заметить этого даже из принципа. — Поттер, — сказала когтевранка, остановившись рядом с его стулом и наклонив голову так, будто просьба уже заранее была наполовину флиртом, — ты вчера так быстро объяснил щиты пятикурсникам, что я подумала: может, покажешь мне перед экзаменом пару приёмов, если тебе, конечно, не трудно? Гарри сначала поднял глаза почти автоматически, с тем привычным выражением человека, который уже готов ответить легко, коротко и нормально, потому что в самой просьбе не было ничего особенного и, возможно, при другой секунде всё действительно осталось бы обычным. Потом он заметил, как Джинни перестала писать. Она не подняла головы полностью, не сказала ни слова, не сделала ничего достаточно резкого, чтобы это можно было назвать ревностью вслух; просто кончик её пера замер над строкой, чернила на самом конце собрались маленькой тёмной каплей, и этого, к несчастью, Гарри оказалось достаточно, чтобы почувствовать ту самую тёплую, опасную, самодовольную уверенность, которая приходила к нему перед рискованным манёвром, когда всё ещё можно было остановиться, но уже слишком хотелось проверить, выдержит ли воздух. Он мог остановиться. Должен был. Но улыбнулся. — Пару приёмов? — переспросил Гарри, откидываясь на спинку стула с тем ленивым изяществом, которое у него становилось особенно невыносимым, когда он знал, что на него смотрят, и на секунду позволил улыбке стать чуть шире, чем нужно было для простой вежливости. — Зависит от того, насколько быстро ты учишься. Джинни медленно опустила перо. Гермиона подняла глаза от конспекта. Рон перестал страдать над списком щитовых чар и посмотрел на Гарри так, будто впервые за день его внимание совпало с реальной угрозой. Драко, сидевший напротив, прикрыл книгу одним пальцем и посмотрел на Гарри с выражением человека, который только что увидел редкий, прекрасный и совершенно самоубийственный поступок, совершённый с таким блеском, что вмешиваться сразу было почти жалко. — Я могу учиться быстро, — сказала когтевранка, улыбаясь шире, потому что, в отличие от всех остальных за столом, она приняла его тон ровно за то, чем он снаружи казался: лёгкую игру, безопасную, приятную, не имеющую последствий. — Тогда тебе повезло, — ответил Гарри, бросая короткий взгляд на Джинни, который должен был быть флиртом, должен был быть вызовом, должен был сказать ей: “видишь, я всё равно смотрю на тебя”, но почему-то оказался совсем другим, потому что Джинни услышала в нём не выбор, а проверку. Она подняла глаза. И Гарри, вместо того чтобы понять сразу, что это уже не их привычная игра, улыбнулся ещё увереннее, потому что слишком часто его уверенность спасала его раньше, чем он успевал подумать, и слишком редко он задавался вопросом, кого именно она задевает по пути. — Осторожнее, Поттер, — протянул Драко, лениво закрывая книгу окончательно и глядя на Гарри с холодным удовольствием человека, который не мог не прокомментировать чужую ошибку, даже если видел, куда она ведёт. — Ты уже добился Уизли, не обязательно тренироваться на остальных. Рон резко повернул голову к Драко. Гермиона тихо вдохнула, словно фраза коснулась её раньше, чем успела стать шуткой. Джинни не пошевелилась. Гарри должен был сказать: “не так”, должен был остановить шутку, должен был не позволить этой фразе повиснуть между ними, как плохо брошенное заклинание, которое ещё можно отразить, если не медлить. Но он всё ещё был слишком доволен её взглядом. Слишком уверен, что Джинни поймёт. Слишком привык, что его красивые фразы падают ей на губы раньше, чем успевают ранить. — Добился? — переспросил Гарри, глядя уже только на Джинни, и улыбка у него стала ослепительно самодовольной, такой яркой и спокойной, что несколько человек за соседним столом невольно прислушались. — Нет, Малфой, я просто был вопросом времени. Кто-то тихо рассмеялся. Когтевранка тоже улыбнулась, всё ещё не понимая, что именно произошло. Драко перестал улыбаться первым, и в том, как быстро исчезло с его лица удовольствие, было достаточно предупреждения для любого, кто умел читать людей хотя бы вполовину так хорошо, как Гарри думал, что умеет. Гермиона закрыла глаза на секунду, будто ей физически стало больно от того, насколько поздно пришло понимание. А Джинни улыбнулась. Очень ровно. Очень красиво. Очень чуждо. — Понятно, — сказала она, убирая перо в сумку таким спокойным движением, что Гарри наконец перестал улыбаться, потому что в этой аккуратности не было ни игры, ни вызова, ни привычного раздражения, которое можно было бы обернуть в перепалку. — Джинни, — произнёс Гарри, выпрямляясь сразу и уже тянувшись за ней взглядом, потому что в её голосе не было ни “Поттер”, ни огня, ни той злости, с которой он умел справляться почти с удовольствием. — Продолжай урок, — сказала Джинни, поднимаясь из-за стола и не глядя на когтевранку, потому что та была не причиной, а только декорацией к ошибке, которую Гарри сделал сам. — У тебя, кажется, хорошо получается. Она ушла не быстро. Не хлопнула книгой. Не бросила последнего оскорбления, которое можно было бы поймать, перевернуть, сделать частью их привычного ритма и использовать как доказательство, что всё ещё можно спасти тем же способом, каким он обычно спасал разговоры. И именно это заставило Гарри подняться так резко, что стул глухо ударился ножкой о каменный пол, а несколько учеников за соседним столом подняли головы уже не из любопытства, а из того неловкого чувства, которое появляется рядом с чужой настоящей болью. — Поттер, — сказал Драко тихо, и в его голосе не осталось ни насмешки, ни удовольствия, только резкое, неприятное понимание того, что шутка ушла дальше, чем должна была. Но Гарри уже шёл за ней. Он догнал её у лестницы, где библиотечный шум остался позади, а свет из высокого окна ложился на камень холодной полосой, разрезая коридор почти пополам, будто даже замок решил провести между ними линию и посмотреть, кто первым решится её переступить. — Уизли, — сказал Гарри, останавливаясь в двух шагах от неё и всё ещё пытаясь удержаться за привычную улыбку, потому что без неё ему вдруг стало слишком неуютно. — Если ты сейчас ушла только для того, чтобы я пошёл за тобой, признаю, стратегия сработала. Джинни остановилась. Не сразу повернулась. И это было хуже любого крика, потому что крик всё ещё был бы разговором, а эта пауза была дверью, которую она не открывала ему сразу. — Поттер, — сказала Джинни, глядя на стену перед собой, а не на него, и голос её был ровный, почти усталый, но от этой усталости Гарри стало холоднее, чем от любой злости, — иногда ты так уверен в себе, что даже не слышишь, как звучишь со стороны. Улыбка исчезла окончательно. — Это была шутка, — сказал Гарри тише, делая шаг ближе и почти сразу замечая, что она не повернулась ему навстречу, не сократила расстояние, не дала ему той маленькой привычной уступки, из которой он обычно строил мост обратно. — Я знаю, — ответила Джинни, наконец оборачиваясь, и глаза у неё были не мокрые, не злые до крика, а слишком ясные, слишком собранные, слишком больные именно потому, что она держала себя в руках. — В этом и проблема. — В том, что я пошутил? — спросил Гарри, хмурясь и уже слыша, как неправильно звучит вопрос, потому что он цеплялся за поверхность там, где боль давно ушла глубже. — В том, что тебе было легко пошутить так, будто я была чем-то, что ты выиграл, — сказала Джинни, поднимая на него взгляд и не позволяя ему спрятаться ни за близость, ни за голос, ни за эту невозможную привычку делать всё красивым, когда становится страшно. — Джин, ты же знаешь, что я не это имел в виду, — сказал Гарри, и теперь в его голосе впервые дрогнуло настоящее беспокойство, не раздражённое, не самодовольное, а почти испуганное тем, что она действительно услышала не то, что он хотел показать. — Знаю, — ответила Джинни, и от этого ему стало хуже, потому что удобной злости, за которую можно было бы зацепиться, в ней не было. — Но я не хочу каждый раз выбирать между тем, что ты имел в виду, и тем, как это прозвучало. Гарри молчал. Слова, которые обычно находились так быстро, будто весь мир был создан для его уверенных ответов, вдруг застряли где-то в горле, потому что впервые красивая фраза могла не спасти, а только сделать хуже. — И дело не только в этом, — сказала Джинни чуть тише, но намного больнее, потому что теперь говорила не о чужой фразе, не о Драко, не о той девочке, а о нём. — Тебе понравилось, что я ревную. — Джин, — начал Гарри, делая ещё один шаг, но она посмотрела на него так, что он остановился, словно её взгляд оказался сильнее любого заклинания. — Не делай вид, что не понял, — сказала Джинни, и голос у неё наконец стал острее, но не громче, будто она не хотела кричать на него в коридоре, но уже не могла позволить ему уйти от правды. — Ты заметил, что я смотрю, и начал играть не потому, что тебе нужна была та девочка, не потому, что ты хотел кого-то обидеть, а потому что тебе понравилось знать, что мне не всё равно. Гарри открыл рот. Закрыл. И этого хватило. — Вот видишь, — сказала Джинни, почти усмехаясь, но улыбка не дошла до глаз и только сделала её лицо ещё более усталым. — Даже ты не нашёл красивую фразу достаточно быстро. — Я не хотел сделать тебе больно, — произнёс Гарри, и это было честно, слишком честно для него, почти беспомощно, но прозвучало так поздно, что не могло отменить того, что уже произошло. — Я знаю, — ответила Джинни, и именно это снова разбило что-то сильнее, чем обвинение. — Поэтому мне и больно. Он смотрел на неё: на поднятый подбородок, на пальцы, слишком крепко сжавшие ремень сумки, на рыжие волосы, упавшие на плечо, на лицо, которое он за последние недели научился читать лучше любого заклинания, и всё равно каким-то невозможным образом не прочитал вовремя, потому что захотел увидеть ревность там, где надо было увидеть границу. — Мне нравится твоя уверенность, Поттер, — сказала Джинни тише, и Гарри вдруг понял, что сейчас она не отталкивает его целиком, а пытается отделить то, что любит, от того, что только что её ранило. — Правда нравится, потому что мне нравится, когда ты подходишь слишком близко, смотришь так, будто заранее знаешь, что я обернусь, и говоришь невозможные вещи с лицом человека, который сам себе аплодирует, хотя любой нормальный человек уже давно попытался бы стать скромнее хотя бы из чувства самосохранения. Гарри не улыбнулся. Не смог. — Но я хочу быть причиной твоей уверенности, — продолжила Джинни, глядя ему прямо в глаза и произнося каждое слово так, будто оно стоило ей усилия, — а не украшением к ней. Он вздрогнул почти незаметно, потому что именно это слово — “украшение” — легло между ними как что-то слишком холодное и слишком чужое для всего, что он думал о ней на самом деле. — Ты не украшение, — сказал Гарри резко, почти грубо, потому что это было первое, что смогло вырваться из него без защиты, без красоты и без попытки выглядеть лучше, чем он был в эту минуту. — Тогда не говори так, будто я доказательство того, что ты всегда получаешь, чего хочешь, — ответила Джинни, и голос её стал тише, но каждый звук будто ложился прямо под рёбра. — И не играй с моими чувствами, чтобы проверить, насколько сильно я ревную. — Прости, что мне нравится знать, что тебе не всё равно, — бросил Гарри, резко, больно, слишком быстро, и почти сразу понял по её лицу, что сказал не то, не так, не туда, что это была уже не честность, а слабая, глупая попытка прикрыть вину гордостью, которая не заслуживала защиты. Джинни моргнула. Один раз. Медленно. И от этого одного движения ему захотелось забрать фразу назад сильнее, чем любую другую за весь день. — Тогда спроси, — сказала она тихо, и тишина её голоса оказалась страшнее крика. — Не вытаскивай это из меня, как фокус для своего самолюбия. Гарри словно потерял воздух. Коридор вокруг них был пустой, длинный, холодный, слишком светлый в том месте, где окно резало камень бледной полосой, и впервые за долгое время его собственная уверенность не согрела вообще ничего, потому что она стояла перед ним не как враг, не как человек, которого нужно победить в споре, а как человек, которому он сделал больно тем самым оружием, которым обычно заставлял её улыбаться. — Джин, — сказал он уже совсем иначе, почти без голоса, потому что все правильные слова пришли слишком поздно и теперь казались не спасением, а запоздалым признанием собственной глупости. — Я не твой трофей, Гарри, — произнесла Джинни, и то, что она назвала его по имени именно сейчас, сделало боль почти физической, потому что это имя больше не было мягким приближением, а стало доказательством того, что она говорит с ним настоящим, без маски Поттера, без их игры, без спасительной фамилии. — И не вопрос времени. Он побледнел едва заметно. — Я так не думаю, — сказал Гарри, сразу, почти отчаянно, потому что именно эта правда была единственной, за которую он мог ухватиться без лжи. — Я знаю, — ответила Джинни, и в её глазах наконец появилось то, чего он боялся больше злости: не разочарование даже, а боль от того, что она верит ему и всё равно ранена. — Поэтому мне и обидно. Гарри сделал шаг к ней не быстро, не резко, не с попыткой взять, удержать или перехватить, а просто потому что всё в нём тянулось туда, где она стояла, к её рукам, к её взгляду, к возможности хоть как-то исправить то, что он испортил собственной небрежной самоуверенностью. Джинни подняла руку. Не отвращённо. Не грубо. Просто остановила его раньше, чем он успел попытаться лечить словами то, что сам же словами задел. — Не сейчас, — сказала она, и голос её дрогнул совсем немного, почти незаметно, но Гарри услышал, потому что всё в нём теперь слушало только её. Он остановился. И это было, возможно, первое правильное действие за весь вечер. — Я не хочу, чтобы ты стал другим, — сказала Джинни, глядя на него так, будто это было важно сказать сейчас, пока боль не успела превратить всё в удобную неправду. — Я не хочу тихого, правильного, безопасного Гарри, который боится улыбнуться слишком самодовольно, подойти слишком близко, сказать что-нибудь невозможное и потом выглядеть так, будто мир должен аплодировать хотя бы за попытку. Гарри молчал, потому что эта фраза могла бы спасти его, если бы не следующая, если бы боль не была слишком точной для того, чтобы её закрыть комплиментом. — Я хочу, чтобы ты помнил, что я выбираю тебя, — сказала она, сжимая ремень сумки так сильно, что костяшки пальцев побелели. — А не достаюсь тебе. Он не нашёл ответа. Не потому, что не хотел. Потому что впервые красивый ответ показался оскорблением. Джинни ушла. Не хлопнула дверью. Не оглянулась. Не дала ему последней фразы, которую можно было бы поймать, перевернуть, сделать флиртом, вызовом, спасением или хотя бы началом новой перепалки, где они снова были бы собой и не такими болезненно честными. Она просто ушла по коридору, унося с собой тепло, которое ещё утром казалось таким привычным, будто могло принадлежать ему по праву, хотя именно это и было главным: оно никогда не принадлежало ему по праву. Оно приходило к нему, потому что она выбирала прийти. Гарри остался у лестницы с руками, которые не знал куда деть, с её именем на языке, с собственной самоуверенностью, которая обычно спасала его в любом разговоре, но теперь стояла рядом бесполезная, пустая и почти жестокая. Потому что Джинни не попросила его стать скромным. Не попросила перестать быть собой. Не попросила любить её тише. Она попросила не превращать её выбор в часть его победы. И Гарри, который умел ловить снитч на бешеной скорости, стоять против проклятий, спорить с профессорами, выигрывать матчи и улыбаться так, будто весь замок был всего лишь продолжением его собственной уверенности, вдруг понял, что есть вещи, которые нельзя выиграть, нельзя забрать, нельзя дождаться, как награду за терпение, и нельзя назвать вопросом времени только потому, что тебе страшно признать, как сильно ты зависишь от чужого свободного “да”. Хуже всего было то, что Джинни никогда не просила, чтобы он выиграл. Она просила, чтобы он не забыл: она сама пришла. Сама осталась. Сама выбрала. А он, идиот, на секунду сказал так, будто всё это было просто вопросом времени.