Часть 86. Тот, кто был рядом

На платформе девять и три четверти всё ещё стоял тот особенный шум конца учебного года, в котором перемешивались крики сов, скрип чемоданов, родительские объятия, обещания писать, последние школьные споры и слишком долгие взгляды тех, кто не хотел расставаться сразу, но ещё не научился говорить это спокойно; Гарри успел пожать руку Рону, получить от Гермионы строгий наказ не забывать отвечать на письма, обменяться с Драко коротким взглядом, в котором было больше понимания, чем слов, и уже почти повернуться к Джинни, когда за его спиной раздался слишком знакомый голос. — Я, конечно, мог бы сделать вид, что стою здесь спокойно и по-взрослому, — сказал Джеймс, появляясь рядом с таким выражением лица, будто последние десять минут боролся с желанием растолкать половину платформы и лично вытащить сына из вагона, — но твоя мать запретила мне драматично махать руками перед поездом, поэтому я ограничился тем, что опозорил тебя только внутренне. Гарри обернулся, и улыбка появилась раньше, чем он успел придать лицу привычное невозмутимое выражение. — Очень ценю твою сдержанность, пап, — сказал он, позволяя Джеймсу забрать у него чемодан, хотя оба прекрасно знали, что чемодан можно было вести заклинанием и что дело было вовсе не в тяжести. Джеймс бросил короткий взгляд туда, где Джинни стояла рядом с Молли и Роном, и уголок его губ тут же подозрительно дрогнул. — Попрощаешься или будешь делать вид, что тебе всё равно, пока я стою рядом и собираю материал для семейного ужина? — спросил он тихо, почти не шевеля губами. — Пап, — предупредил Гарри, но сам всё-таки повернулся к Джинни, потому что уехать, не посмотрев на неё ещё раз, было бы глупо, трусливо и совершенно невыносимо. Джинни, судя по её взгляду, всё поняла ещё до того, как он сделал шаг, и только чуть приподняла бровь, будто заранее предупреждала, что слишком драматичное прощание будет использовано против него. — Пиши нормально, Поттер, — сказала она, когда он остановился рядом, и голос её звучал легко, почти насмешливо, но пальцы, поправившие ремешок на её сумке, выдали её быстрее, чем она сама хотела бы признать. — Только если ты не будешь угрожать мне квоффлом в каждом письме, — ответил Гарри, чуть наклоняясь ближе, чтобы их не слышали все Уизли сразу. — Не давай повода, — сказала Джинни, и улыбка её стала такой короткой и тёплой, что Гарри пришлось заставить себя не выглядеть слишком довольным прямо на платформе, где Джеймс, Молли, Рон и, возможно, половина поезда уже имели глаза. Джеймс, к его несчастью, действительно всё видел, но проявил неожиданное милосердие и ничего не сказал до тех пор, пока они не вышли с платформы в более тихую часть вокзала, где можно было без лишнего внимания забрать сундук чарами и добраться до ближайшей безопасной точки для перемещения. — Я ничего не скажу, — произнёс Джеймс, когда они наконец оказались в стороне от магловского потока, и сказал это настолько торжественно, что Гарри сразу понял: молчание долго не продлится. — Уже страшно, — ответил Гарри. — Просто запомни этот момент, — сказал Джеймс, кладя ладонь ему на плечо и всё-таки улыбаясь слишком самодовольно. — Сегодня я проявил благородство, сдержанность и отцовское великодушие, а вечером, когда за столом будут Лили, Сириус и Римус, я, возможно, пересмотрю свою позицию. Гарри закрыл глаза. — Я знал, что ты не выдержишь. — Я выдержал почти три минуты, — с достоинством сказал Джеймс. — Для Поттера это подвиг. До Годриковой Впадины они добрались вместе: Джеймс держал его чемодан заклинанием, Гарри нёс клетку с Буклей и всё ещё чувствовал в груди странное тепло от платформы, от последнего взгляда Джинни, от того, что отец шёл рядом и делал вид, будто не замечает его улыбки, хотя, конечно, замечал всё; Лили осталась дома готовить ужин, Сириус должен был “помогать”, что обычно означало создание новых проблем, а Римус с Тонкс и Тедди приехали заранее, поэтому, когда дверь дома Поттеров открылась, Гарри уже знал, что внутри его ждёт не тихое возвращение, а целая семейная буря. Когда Джеймс и Гарри наконец добрались до дома Поттеров, Гарри почти сразу понял, что Лили, Сириус, Римус и Тонкс успели превратить обычное возвращение с поезда в маленький семейный праздник, хотя никто, конечно, не стал бы называть это так вслух, чтобы не дать Сириусу повода произнести торжественную речь; из кухни тянуло чем-то горячим, пряным и совершенно невозможным после школьной еды, где-то в гостиной звонко смеялся Тедди, в коридоре уже стоял лишний чемодан Сириуса, хотя сам Сириус наверняка снова утверждал бы, что он не живёт у Поттеров постоянно, а просто “стратегически присутствует”, и весь дом шумел тем особенным тёплым шумом, который бывает только там, где тебя ждали не с момента стука в дверь, а задолго до того, как поезд вообще успел подойти к платформе. Гарри едва успел переступить порог, всё ещё держа в одной руке клетку с Буклей и краем сознания чувствуя, как Джеймс за его спиной отправляет школьный чемодан в прихожую лёгким движением палочки, когда Лили вышла навстречу так быстро, будто все эти месяцы держала себя в руках исключительно для того, чтобы не броситься к сыну прямо на платформе и не заставить половину Хогвартс-экспресса понять, что даже самый самоуверенный Поттер всё равно остаётся для неё мальчиком, которого нужно обнять сразу, как только он вернулся домой. — Гарри, — сказала она, и больше ничего не добавила, потому что уже обнимала его крепко, обеими руками, с тем самым материнским облегчением, от которого экзамены, слухи, древняя магия, школьные победы, усталость, расставание на платформе и даже слишком внимательный взгляд Джеймса после его короткого прощания с Джинни вдруг становились чем-то далёким, почти неважным, потому что его держали дома, в тепле, среди запаха пирога, древесины и лилиного шампуня. Гарри обнял её в ответ, уткнулся подбородком ей в плечо и на мгновение закрыл глаза, позволяя себе не быть уверенным, не держать лицо, не выглядеть тем самым Гарри Поттером, которого в Хогвартсе провожали взглядами и обсуждали даже тогда, когда он просто пытался спокойно дожить до ужина. — Я тоже здесь, если что, — напомнил Джеймс у него за спиной с притворно оскорблённым достоинством человека, который только что лично забрал сына с поезда, довёз его до дома, нёс рядом с ним половину дороги семейное чувство и теперь, по всей видимости, считал, что тоже заслуживает немедленного признания. — Просто уточняю, потому что, судя по встрече, мою героическую роль сопровождающего уже списали со счетов. Лили, не отпуская Гарри сразу, повернула голову к мужу и посмотрела на него через плечо с той нежной насмешкой, от которой Джеймс обычно становился ещё более довольным собой. — Ты видел его на платформе весь путь до дома, Джеймс, — сказала она. — Дай мне хотя бы первые пять минут. — Я видел его на платформе в крайне сложных обстоятельствах, — возразил Джеймс, ставя школьный сундук у стены и делая вид, что его аргумент имеет огромный вес. — Там были толпы людей, чемоданы, совы, Уизли, подозрительно важные прощания и необходимость проявлять отцовскую сдержанность, что, между прочим, для меня почти подвиг. — Подозрительно важные прощания? — тут же переспросил Сириус из дверей гостиной, появляясь с таким видом, будто ждал не Гарри, а именно этой фразы. — Сохатый, я чувствую, что ты привёз не только сына, но и материал для ужина. Гарри медленно повернул голову к отцу. — Ты обещал молчать, — сказал он тихо. — Я сказал, что ничего не скажу на платформе, — ответил Джеймс с совершенно невинным выражением лица. — Формулировки важны, сынок, спроси Гермиону. — Предательство началось раньше ужина, — пробормотал Гарри, но Лили наконец отпустила его, и он всё-таки шагнул к Сириусу, потому что тот уже стоял с раскинутыми руками и таким трагическим выражением, будто каждая секунда промедления наносила ему непоправимый вред как крёстному. — Иди сюда, неблагодарный ребёнок, — сказал Сириус, крепко обнимая его и тут же взлохмачивая волосы так, будто Гарри только затем и вернулся из школы, чтобы кто-то окончательно уничтожил любые попытки выглядеть прилично. — Тебя привезли домой, накормили заранее запахами, подготовили свидетелей твоего возвращения, а ты всё ещё делаешь лицо человека, которому не хватает драматизма. — Мне хватает драматизма с тобой на всю жизнь, — ответил Гарри, но голос его снова прозвучал слишком мягко, чтобы это можно было принять за настоящее возмущение. — Га-и! — радостно выкрикнул Тедди из гостиной, и через секунду уже показался в дверях, смешно переставляя ноги и цепляясь одной рукой за край дверного косяка, потому что ходил он теперь намного увереннее, чем зимой, но всё ещё считал падение приемлемым способом ускорения. Гарри тут же опустился на корточки, чтобы подхватить его, и Тедди почти влетел в него, вцепился маленькими пальцами в ворот рубашки и довольно уткнулся носом ему в плечо, а волосы его сначала стали почти такими же чёрными, как у Гарри, потом вспыхнули синим, как у Тонкс, и наконец на секунду сделались рыжими, будто даже ребёнок решил, что сегодня в этом доме слишком много поводов для семейных подколов. — Он скучал по тебе, — сказала Тонкс, появляясь следом и улыбаясь так широко, словно лично научила сына узнавать Гарри с другого конца дома. — Он скучал по человеку, который позволяет таскать себя за одежду и не отнимает деревянных драконов, — уточнил Римус, стоя чуть позади неё с чашкой в руках, и в его голосе не было никакой неожиданности встречи, потому что Гарри видел его в школе почти каждый день; странным было только то, что здесь, в доме Поттеров, Римус снова переставал быть профессором Люпином с уроками, оценками и спокойными замечаниями после тренировок, а становился просто Римусом — семейным, домашним, немного усталым, но тёплым, рядом с Тонкс и Тедди. — Я почти не сказал “профессор”, — заметил Гарри, поднимая Тедди на руки и глядя на Римуса с лёгкой усмешкой. — Почти — уже прогресс, — ответил Римус, и уголки его губ дрогнули. — Дам тебе вечер на полную перестройку. — Щедро, — сказал Гарри. — Я сегодня добрый, — спокойно ответил Римус. — Он сегодня добрый, потому что Тедди ночью спал почти четыре часа подряд, — добавила Тонкс с выражением человека, который всё ещё не решил, считать ли это чудом или ловушкой. — Че-ты-ре, — повторил Тедди с важным видом, ткнув пальцем Гарри в плечо. — Вот видишь, — сказал Сириус, сияя. — Ребёнок уже участвует в семейной статистике, а значит, вечер обещает быть выдающимся. Гарри стоял в прихожей, всё ещё в дорожной мантии, с Тедди на руках, с Лили рядом, с Джеймсом за спиной, который делал вид, будто не собирается припоминать платформу при первом удобном случае, с Сириусом, уже готовым превратить любое слово в шутку, и с Римусом, который смотрел на него не как профессор, а как человек, давно стоящий рядом; и только тогда он окончательно почувствовал, что поезд, Хогвартс, экзамены, результаты и прощания остались за дверью, а впереди у него был дом, шумный, невозможный, слишком внимательный и такой родной, что от этого почти хотелось смеяться. За ужином всё стало ещё громче, теплее и невыносимее, потому что Лили поставила на стол столько еды, будто Гарри возвращался не из школы, где его кормили три раза в день, а из добровольной голодовки, Джеймс каждые несколько минут вспоминал новый вопрос о Хогвартсе, Сириус требовал подробностей с выражением человека, который собирается потом пересказать всё в более драматичной версии, Тонкс пыталась одновременно есть, следить за Тедди и не опрокинуть собственный кубок, а Римус слушал, улыбался и иногда вставлял настолько точные замечания, что Гарри начинал подозревать: молчание Римуса всегда было не отсутствием участия, а способом заметить больше остальных. — Я, конечно, мог бы сейчас сказать, что больше всего горжусь Защитой, — произнёс Джеймс, когда разговор наконец дошёл до оценок, и Гарри, несмотря на все попытки вести себя не слишком довольным собой, всё равно чуть выпрямился, — потому что мой сын пришёл на СОВ, вызвал телесного Патронуса, заставил экзаменаторов вспомнить юность и, судя по слухам, почти разрушил их веру в систему оценивания, но, если быть совсем честным, Зелья меня впечатлили сильнее. Гарри поднял глаза, потому что ожидал чего угодно — шуток Сириуса, мягкой гордости Лили, спокойного одобрения Римуса, — но не того, что Джеймс Поттер, человек, который в юности наверняка считал котёл личным оскорблением свободы, скажет это настолько серьёзно. — Зелья? — переспросил он, не сумев скрыть удивление. — Именно Зелья, — сказал Джеймс уже мягче, и улыбка его стала не такой громкой. — Защита — это твоё, Гарри, там ты горишь, там ты быстрый, сильный, живой, там ты похож на самого себя так, что это видно из другого конца комнаты, но Зелья… там ты не мог просто ворваться и победить, там нужно было сесть, выучить, ошибиться, вернуться, терпеть, слушать Драко, что, как отец, я считаю отдельным видом героизма, и всё равно сделать правильно. — Я ждал “Выше ожиданий”, — признался Гарри, проводя пальцами по краю стакана и всё ещё не до конца привыкнув говорить это вслух без смущения. — А получил “Превосходно”, — сказала Лили, и в её голосе было столько тихой гордости, что Гарри пришлось опустить взгляд, потому что легче было выдержать восторг экзаменаторов, чем вот это простое материнское тепло. — И я горжусь не буквой, сынок, — добавил Джеймс, глядя на него так, будто видел не только результат, но и все вечера, когда Гарри сидел над учебником, злился, возвращался к рецептам, терпел язвительные замечания Драко и всё равно не бросал. — Я горжусь тем, что ты дошёл до неё там, где не был уверен, что сможешь. Гарри хотел ответить что-нибудь лёгкое, потому что Поттеры исторически плохо переносили прямую нежность без попытки спрятать её за шуткой, но Сириус, к счастью или к несчастью, уже решил, что пауза стала слишком трогательной и потому опасной для общей атмосферы. — Итак, — сказал он, откидываясь на спинку стула с выражением человека, который слишком долго ждал законной возможности быть невыносимым, — прежде чем мы окончательно утонем в оценках, родительской гордости и трагической истории о том, как Драко Малфой заставил Гарри Поттера уважать точность в Зельях, я предлагаю обсудить главное: рыжие волосы, острый язык и тот факт, что мой крестник наконец-то перестал притворяться, будто спорит с Джинни Уизли исключительно из принципа. Гарри медленно поднял взгляд от тарелки, и в этом взгляде было сразу всё: предупреждение, усталость, попытка сохранить достоинство и очень плохое понимание того, что за этим столом достоинство обычно не выживает дольше трёх минут, если Сириус Блэк уже решил сделать его центральной темой ужина. — Я знал, что ты начнёшь, — сказал Гарри, стараясь звучать спокойно, хотя Лили уже улыбалась в чашку, а Джеймс выглядел так, будто ему только что подарили не один, а сразу несколько поводов быть невыносимо довольным собой. — Сынок, — произнёс Джеймс, медленно откладывая вилку и складывая руки перед собой с такой важностью, будто собирался выступить не за семейным ужином, а перед Визенгамотом, — я сейчас скажу это очень деликатно, потому что я взрослый, зрелый отец, который умеет сдерживать торжество, но осенью, если ты помнишь, я уже говорил, что ты ещё пересмотришь своё мнение о Джинни Уизли. Гарри закрыл глаза. — Пап. — Нет-нет, дай мне насладиться моментом, — продолжил Джеймс, и голос его стал ещё более торжественным, хотя глаза уже откровенно смеялись. — Тогда ты сидел за этим самым столом, называл её невыносимой, говорил, что она жутко тебя раздражает, почти возмущался тем, что твоя мать и я осмелились заметить в ней ум, красоту, характер, рыжие волосы и совершенно очевидную способность поставить тебя на место, а теперь, если мне не изменяет память, эта невыносимая девочка стала твоей девушкой. — Она всё ещё иногда невыносима, — пробормотал Гарри, но сказал это так, что даже сам услышал, насколько безнадёжно мягко прозвучало слово “невыносима”. — О, конечно, — сказала Лили, наконец не выдержав и улыбнувшись уже открыто, но в её улыбке не было злорадства, только тёплая материнская нежность человека, который помнил его слишком хорошо, чтобы позволить ему переписать прошлое в более удобную версию. — Только теперь ты произносишь это так, будто это одно из её достоинств. Сириус хлопнул ладонью по столу с видом человека, который больше не может молчать перед лицом исторической справедливости, а Тедди, решив, что хлопок означает начало чего-то интересного, радостно стукнул ложкой по столу и выкрикнул что-то, подозрительно похожее на “ещё”. — Я требую добавить к материалам дела сцену с конфетами, — заявил Сириус, торжественно поднимая палец, пока Гарри резко повернул к нему голову. — Потому что некоторые из нас, между прочим, собственными глазами видели, как непокорное сердце Гарри Поттера растаяло прямо посреди магазина близнецов, когда он подарил Джинни коробку сладостей и потом пытался выглядеть так, будто это был не жест симпатии, а сложная дипломатическая операция. — Это была благодарность за пирог, — сказал Гарри слишком быстро, и Римус, до этого спокойно наблюдавший за происходящим с чашкой в руках, едва заметно приподнял брови. — Гарри, — произнёс Римус мягко, с тем самым спокойствием, от которого любое отрицание сразу начинало выглядеть ещё слабее, — мы действительно всё видели. — Абсолютно всё, — добавил Сириус с жестокой радостью. — Коробку, растерянность, попытку изобразить равнодушие, провал попытки изобразить равнодушие и ту секунду, когда ты, кажется, сам не понял, зачем позвал её обратно. — Я чувствую, что за этим столом слишком много людей с хорошей памятью, — сказал Гарри, но уголок его губ всё равно дрогнул. — А ещё был стакан, — невинно добавил Джеймс. Гарри резко повернул к отцу голову. — Стакан был старый, — сказал он. — О, конечно, — кивнул Джеймс с видом человека, который готов поддержать сына в любой нелепой версии событий, если она достаточно смешная. — Старый, хрупкий и совершенно случайно погиб именно в момент, когда рядом с Джинни оказался симпатичный ловец Когтеврана. — Я не ревновал, — произнёс Гарри слишком быстро, и именно скорость ответа испортила ему всё, потому что Лили тут же мягко улыбнулась в чашку. — Конечно, милый, — сказала она с той нежностью, которая была намного опаснее любого прямого обвинения. — Просто у Поттеров иногда очень эмоциональная посуда. — Посуда, — старательно повторил Тедди, ткнув ложкой в свою тарелку, и Тонкс тут же прикусила губу, чтобы не рассмеяться слишком громко. — Вот видишь, — сказал Сириус, сияя. — Даже ребёнок понимает, что посуда в этом доме имеет драматический потенциал. — Дора, — очень спокойно произнёс Римус, — нам нужно чаще забирать его из комнаты до того, как он начнёт цитировать Бродягу. — Поздно, — сказал Тедди, совершенно случайно попав в интонацию Сириуса, и кухня на несколько секунд развалилась от смеха. Гарри уже хотел привычно закатить глаза, отшутиться, сказать что-нибудь резкое о том, что Джеймс слишком любит делать из любой истории семейную лекцию о любви, но слова почему-то не пришли сразу, потому что в голове вдруг мелькнуло совсем другое воспоминание: не этот тёплый ужин, не осенние каникулы, где он сидел за тем же столом и раздражённо доказывал, что Джинни Уизли невыносима, а прошлое, в котором он видел отца почти ровесником, слишком громким, слишком уверенным, слишком привыкшим сиять напоказ, и всё же рядом с Лили постепенно становившимся мягче, внимательнее, честнее, будто любовь не ломала его, не делала слабее и не заставляла отказаться от себя, а наоборот — убирала всё лишнее, оставляя настоящего Джеймса Поттера под всеми его шутками, бравадой и невозможной самоуверенностью. И, возможно, именно это воспоминание когда-то незаметно изменило что-то в самом Гарри, потому что, сколько бы он ни злился на Джинни, сколько бы ни называл её раздражающей, гордой, слишком острой и совершенно не похожей на его представление о спокойной симпатии, он уже видел, что человек может становиться лучше не потому, что его победили, приручили или поставили на место, а потому, что рядом оказался кто-то, перед кем внезапно стало стыдно оставаться худшей версией себя. Гарри сам не заметил, как уголок его губ дрогнул. Это была совсем маленькая улыбка, почти незаметная, такая, которую можно было бы списать на усталость, на воспоминание, на раздражение от очередной семейной подколки, но Джеймс, конечно, увидел её сразу, потому что отцы, особенно такие невыносимо довольные собой отцы, как Джеймс Поттер, почему-то замечали именно то, что сыновья меньше всего хотели показывать. — О, — протянул Джеймс, мгновенно оживляясь и указывая на него вилкой с видом человека, который только что поймал редчайшее магическое существо. — Это была улыбка. — Нет, — сказал Гарри слишком быстро. — Была, — вмешался Сириус с такой готовностью, будто всю жизнь ждал возможности подтвердить этот факт под присягой. — Маленькая, мерзко влюблённая, почти приличная улыбка, что, честно говоря, тревожит меня сильнее всех твоих экзаменационных результатов. — Я просто вспомнил кое-что, — буркнул Гарри, пытаясь вернуть лицу нейтральное выражение, хотя сам уже понимал, что поздно. — Конечно, — сказала Лили мягко, и в её голосе было столько понимания, что Гарри стало почти хуже, чем от сириусовского торжества. — Иногда правильные воспоминания появляются именно тогда, когда кто-то слишком старается не соглашаться вслух. — Предательство, — сказал Гарри, глядя на неё с притворным возмущением. — Семейная наблюдательность, — поправил Римус, спокойно отпивая чай. — Тра-а-вля, — старательно добавил Тедди, повторяя услышанное раньше слово, хотя, судя по его довольному лицу, смысла оно не имело никакого, кроме того, что взрослые после него начинали смеяться. — Великолепно, — сказал Сириус. — Ребёнок растёт образованным. — Ребёнок растёт в комнате, где слишком много Блэков и Поттеров, — ответила Тонкс, забирая у сына ложку до того, как он решил применить её к стакану. — Это разные вещи. — Ладно, — сказал Гарри наконец, сдаваясь не полностью, но достаточно, чтобы за столом стало чуть тише. — Возможно, моё мнение о ней действительно изменилось. — “Возможно”, — повторил Сириус с таким удовольствием, будто это слово само по себе было семейной победой. — Какое скромное выражение для человека, который прошёл путь от “она жутко меня раздражает” до “я просто случайно подарил ей конфеты, случайно смотрел ей вслед и совершенно случайно уничтожил стакан, когда рядом оказался ловец Когтеврана”. — Стакан уничтожил себя сам, — буркнул Гарри, но уголок его губ всё равно дрогнул. — Историки будут спорить, — сказал Сириус. — Но семья уже вынесла вердикт. — Семья предвзята, — ответил Гарри. — Семья внимательна, — мягко поправила Лили. — Семья невыносима, — сказал Гарри, но теперь уже без злости, потому что где-то внутри, как ни раздражающе было это признавать, он понимал: если бы осенью кто-нибудь сказал ему, что однажды он будет сидеть за этим столом и пытаться защищать не своё равнодушие к Джинни, а право любить её без семейного суда, он бы, наверное, разбил не один стакан, а весь сервиз. — Если Джинни Уизли заставляет тебя не только сиять на квиддичном поле, но и думать, когда ты ведёшь себя как идиот, — сказал Джеймс уже мягче, глядя на него не как на объект шутки, а как на сына, который действительно вырос за этот год, — то я готов официально подтвердить своё осеннее мнение и заявить, что девочка мне нравится ещё больше. — А если она когда-нибудь узнает, что вы обсуждали её за ужином, я скажу, что был против, — сказал Гарри, но уголок его губ снова дрогнул. — Поздно, — произнёс Сириус, сияя. — Мы все свидетели, что ты даже не попытался всерьёз отрицать. — Я просто повзрослел и выбираю битвы, — ответил Гарри. — Нет, — сказал Римус, мягко улыбаясь в чашку, — ты просто наконец выбрал Джинни. Гарри замолчал, и на этот раз никто не стал сразу добивать его шуткой, потому что даже Сириус, кажется, понял: за всеми подколами, осенними воспоминаниями, конфетами, пирогами, разбитым стаканом и слишком громкими отрицаниями было что-то настоящее, что Гарри ещё учился произносить спокойно, без защиты и без привычной ухмылки. — Да, — сказал он наконец, совсем негромко, но так уверенно, что Джеймс перестал улыбаться на секунду именно потому, что услышал в этом не подростковое упрямство, а выбор. — Выбрал. Лили поймала Гарри на кухне уже после ужина, когда Джеймс и Сириус спорили в гостиной о том, можно ли считать экзаменационный Патронус официальным семейным достижением, Тонкс пыталась убедить Тедди не забирать у Сириуса кольцо “на хранение”, а Римус, сидевший у окна с чашкой чая, делал вид, что не слышит половину их глупостей, хотя уголки его губ выдавали обратное. — Ты стал тише, — сказала Лили, ставя перед Гарри чашку и не глядя на него слишком пристально, будто понимала, что прямой материнский взгляд иногда страшнее любого допроса. Гарри усмехнулся, но не сразу нашёл ответ. — Сириус бы поспорил. — Сириус спорит даже с погодой, если дождь недостаточно драматичен, — сказала Лили мягко, и Гарри почти рассмеялся, но она коснулась пальцами его запястья, удерживая не движение, а момент. — Я не говорю, что ты стал другим плохим образом, Гарри, просто ты вернулся так, будто часть года всё ещё идёт рядом с тобой, и я хочу, чтобы ты знал: тебе не нужно выкладывать всё на стол сегодня вечером, чтобы быть дома. Гарри посмотрел на неё и вдруг понял, что именно поэтому Лили иногда была опаснее всех: она не спрашивала, но после её слов становилось труднее молчать неправильно. — Я знаю, — сказал он тихо. — Просто иногда не понимаю, с чего начать. — Тогда не начинай с самого тяжёлого, — ответила Лили, и её улыбка была спокойной, но глаза слишком внимательными. — Начни с того, что ты здесь, что ты жив, что ты получил “Превосходно” по Зельям и что девушка, о которой Сириус пытается говорить так громко, очевидно, делает тебя счастливее, чем ты умеешь скрывать. — Вы все сегодня решили добить меня Джинни? — спросил Гарри, пытаясь звучать возмущённо, но Лили только мягко улыбнулась. — Нет, милый, — сказала она, поправляя ему воротник так привычно, будто он снова был ребёнком, собиравшимся на первый курс. — Просто иногда родители слишком долго ждут момента, когда их сын перестанет спорить с очевидным. Гарри уже хотел ответить, но Лили перевела взгляд к окну, за которым Римус как раз выходил в сад с чашкой в руках, и её лицо стало чуть мягче, будто она увидела не просто друга семьи, а человека, который слишком долго держал в себе чужую тяжесть. — Он тоже ждал тебя, — сказала она негромко. — Римус? — переспросил Гарри, хотя и сам уже смотрел в окно. — Римус, — подтвердила Лили. — Не как профессор, которого ты видел в школе каждый день, а как человек, которому, возможно, тоже нужно поговорить с тобой без кабинета, расписания и двух невыносимых взрослых за соседним столом. Гарри тихо усмехнулся, но не стал спорить, потому что Лили, как обычно, сказала это так мягко, что не оставила ему ни одного удобного способа сделать вид, будто он не понял. Римус стоял в саду у старой скамьи, где вечером всегда было чуть прохладнее, чем в доме, и смотрел на дорожку так, будто в ней можно было прочитать что-то важное, если достаточно долго молчать; Гарри вышел к нему без громкого объявления, прикрыл за собой дверь и несколько секунд просто стоял рядом, чувствуя, как домашний шум за спиной становится глуше, а впереди остаётся только вечерний воздух, запах травы, далёкий шелест листьев и человек, который всегда умел быть рядом так, что это не давило. — Тедди не обидится, что ты сбежал? — спросил Гарри, кивая в сторону дома, где за стеклом мелькнула Тонкс, явно перехватывающая сына на пути к какому-то слишком блестящему предмету. — Он сейчас занят попыткой убедить Сириуса отдать ему кольцо, — ответил Римус, и в голосе его появилась тихая отцовская улыбка. — Судя по тому, как Сириус держится, у Тедди есть все шансы победить. — У Тедди всегда есть все шансы победить, — сказал Гарри, садясь рядом. — Он маленький, громкий и умеет смотреть так, будто взрослые обязаны капитулировать. — Страшное сочетание, — согласился Римус. — Особенно в доме Поттеров. Они немного помолчали, и это молчание было не неловким, а скорее переходным, будто оба понимали: сейчас нужно пройти от обычных слов к тем, которые слишком долго ждали своего места. — Превосходно по Защите — это не только моё, — сказал Гарри наконец, когда молчание стало достаточно мягким, чтобы в него можно было положить первую честную фразу. — Ты был хорошим учителем, Римус. Римус чуть улыбнулся, опуская взгляд на дорожку, и в этой улыбке было столько привычной сдержанности, что Гарри сразу понял: он опять собирается отдать заслугу кому угодно, только не себе. — А ты был хорошим учеником, — сказал Римус, и только после короткой паузы добавил с той мягкой иронией, которая у него всегда звучала тише сириусовской, но иногда попадала не менее точно: — По большей части. — По большей части? — переспросил Гарри, приподнимая бровь, потому что это уже звучало почти как вызов. — Ты иногда считал, что если щит получился один раз, значит, его можно сразу поставить без слов, в движении, под давлением и желательно так, чтобы у окружающих возник вопрос, кто именно здесь преподаватель, — ответил Римус, не глядя на него, но улыбаясь чуть заметнее. — Ещё ты слишком часто пытался превратить тренировку в дуэль и слишком редко признавал, что устал. — Это звучит как похвала, если убрать тон, — сказал Гарри, и Римус тихо рассмеялся. — Это и есть похвала, — ответил он. — Просто я слишком хорошо знаю твоего отца и Сириуса, чтобы произносить похвалу без мер предосторожности. Гарри тоже улыбнулся, но улыбка не удержалась долго, потому что между ними вдруг встало то, о чём он думал не один раз после лабиринта, после зеркала, после серебряного пути и после всех странных взглядов Римуса, которые раньше казались просто внимательностью, а теперь начали складываться в гораздо более тяжёлую правду. — Ты ведь знал, — сказал он наконец, и сам услышал, как изменился его голос, став ниже и осторожнее. — Не про экзамен, не про оценку и даже не про то, что я могу вызвать Патронуса, а вообще. Ты знал, каким я могу стать, потому что уже видел меня таким. Римус не ответил сразу. Он провёл ладонью по спинке скамьи, словно ему нужно было коснуться чего-то простого и настоящего, прежде чем говорить о времени, которое однажды перестало вести себя как положено, и только потом медленно сел рядом так, будто всё ещё оставлял Гарри возможность самому решить, насколько близко подходить к этому разговору. — Да, — сказал Римус наконец, и это короткое слово прозвучало не как признание вины, а как дверь, которую он очень долго держал закрытой и теперь всё-таки открыл. — Я знал, что в тебе есть сила, которую ты сам ещё не понимал, потому что видел её раньше, чем должен был. Гарри сел рядом, но не сразу посмотрел на него, потому что следующий вопрос почему-то оказался тяжелее первого. — Ты сразу понял? — спросил он, проводя пальцами по краю скамьи и чувствуя под кожей шероховатое дерево. — Тогда, в прошлом. Ты сразу понял, кто перед тобой? Римус чуть повернул голову, и в слабом садовом свете Гарри увидел, как в его лице на мгновение сошлись сразу две памяти: нынешняя, где Гарри сидел рядом с ним живой, взрослевший, слишком упрямый и слишком настоящий, и та, прежняя, где перед Римусом когда-то стоял юноша, которого он ещё не должен был знать. — Не сразу, — ответил Римус тихо. — Сначала я увидел Джеймса. Гарри замер. — Не буквально, — добавил Римус, мягко, будто боялся, что это сравнение причинит больше боли, чем тепла. — Не так, будто ты был его копией, потому что ты никогда не был просто копией, Гарри, но в том, как ты держался, как смотрел прямо, когда любой разумный человек отвёл бы глаза, как спорил с опасностью так, будто она лично тебя оскорбила, было что-то до смешного знакомое. Гарри попытался улыбнуться, но улыбка вышла неровной. — А потом? — спросил он. — Потом я увидел Лили, — сказал Римус, и голос его стал ещё мягче. — В глазах, конечно, но не только в них. В том, как ты слушал, когда переставал упрямиться, в том, как замечал чужую боль даже тогда, когда сам был напуган, и в том, как мог быть резким, почти жестоким в честности, но никогда пустым. Гарри опустил взгляд, потому что услышать это от Римуса оказалось странно: не больно, не плохо, но слишком близко к чему-то, что он обычно получал отдельно от родителей, а не от человека, который видел его до того, как сам Гарри успел стать собой. — Но ведь похожих людей много, — сказал он после паузы, хотя сам понимал, что спрашивает не об этом. — Ты мог решить, что это случайность. — Я пытался, — признался Римус, и на этот раз в его улыбке было что-то почти виноватое. — Первые минуты я действительно пытался убедить себя, что вижу сходство там, где его не должно быть, потому что ум иногда выбирает более удобную невозможность, если настоящая кажется слишком страшной. Гарри повернулся к нему. — Когда ты понял? Римус долго смотрел на тёмные ветви у забора, потом медленно выдохнул. — Когда ты сказал имя Сириуса так, будто знал не школьную легенду и не фамилию из чужого рассказа, а человека, который раздражает, смешит, защищает и лезет туда, куда его никто не звал, — произнёс он наконец, и в голосе его дрогнула едва заметная улыбка. — Чужой человек мог знать о Сириусе многое, особенно если пришёл из времени, где наши имена уже стали историями, но никто чужой не сказал бы “Сириус” с таким выражением, будто одновременно хочет его обнять и попросить вести себя хотя бы иногда разумно. Гарри тихо хмыкнул, потому что это было слишком точно. — Это мог быть кто угодно из будущего, кто знал его достаточно хорошо, — сказал он, но теперь уже без прежней уверенности. — Мог, — согласился Римус. — Поэтому я всё ещё не позволил себе поверить полностью, пока ты не посмотрел на Джеймса. Гарри резко поднял глаза. Римус не смотрел на него, будто это воспоминание всё ещё было слишком ярким. — Ты смотрел на него не как на героя из чужой истории, не как на человека, которого нужно спасти, и даже не как на мальчишку, которого узнаёшь по фамилии, — сказал он медленно, подбирая слова так осторожно, будто каждое могло задеть прошлое. — Ты смотрел на него так, как сын смотрит на отца, которого знает слишком хорошо, чтобы идеализировать, и слишком любит, чтобы перестать бояться за него. Гарри почувствовал, как что-то внутри сжалось. — И тогда ты понял, что я его сын? — Тогда я впервые почти понял, — ответил Римус. — А окончательно — позже, когда всё начало складываться: твоя реакция на Лили, твоя злость, когда речь заходила о том, что кому-то из нас может грозить опасность, твоя магия, которая была слишком зрелой для твоего лица и слишком личной для случайного путешественника во времени, и ещё то, как ты молчал о самых важных вещах, будто боялся сломать мир одним лишним словом. Гарри долго молчал, переваривая это. — Ты всё это понял и всё равно потом молчал, — сказал он наконец, но в голосе его не было обвинения, только тяжесть человека, который пытается понять чужое долгое молчание. — Все эти годы ты знал, что тот человек был я. Римус опустил голову. — Я не знал всего, — сказал он. — Я знал достаточно, чтобы бояться сказать лишнее, и слишком мало, чтобы иметь право вести тебя за руку к тому, что видел. — Но ты всегда знал, что я сын Джеймса, — тихо сказал Гарри. — После той встречи — да, — ответил Римус, и теперь он посмотрел прямо на него. — Но когда ты родился, Гарри, я всё равно держал на руках не юношу из невозможного прошлого, не сильного волшебника, которого когда-то увидел слишком рано, а маленького сына Джеймса и Лили, который кричал так громко, что Сириус объявил это признаком выдающегося характера, и я очень старался помнить именно это. Гарри моргнул, и Римус продолжил уже тише: — Я старался видеть тебя настоящего, а не того, кого уже однажды встретил, потому что ты не обязан был с рождения соответствовать моей памяти. — И ты молчал, — сказал Гарри, не отводя взгляда. — Не один день, не неделю, а годы. Римус сжал пальцы на краю скамьи, и Гарри вдруг заметил, что взрослый, который всегда казался самым спокойным из них всех, тоже умеет не знать, куда деть руки, когда разговор подходит слишком близко к тому месту, где вина смешивается с любовью. — Я боялся, что если скажу тебе слишком много, то ты начнёшь жить не своей жизнью, а чужим ожиданием, — произнёс Римус медленно. — Я видел человека, которым ты мог стать, но рядом со мной рос мальчик, который им ещё не был, и я не имел права превращать тебя в доказательство того, что время уже всё решило. Гарри молчал, и Римус, кажется, принял это молчание не за обиду, а за разрешение продолжить. — Ты должен был ошибаться сам, выбирать сам, злиться сам, спорить, влюбляться, падать, подниматься, быть невыносимым, великодушным, упрямым и иногда совершенно невозможным не потому, что я когда-то видел тебя сильным, а потому что ты сам до этого дошёл, — сказал он тише. — Если бы я сказал тебе: “Гарри, я знаю, каким ты станешь”, разве это помогло бы тебе, или ты начал бы всю жизнь проверять, достаточно ли похож на того себя, которого я помню? Гарри опустил взгляд на свои руки и долго смотрел на них, словно пытался понять, сколько в этих пальцах было его собственного выбора, сколько чужих ожиданий, сколько древней магии, сколько семейной любви и сколько того пути, который Римус видел заранее, но не назвал вслух. — Мне всё равно немного странно, — сказал он наконец, честно, без попытки сделать признание удобнее для них обоих. — Думать, что ты смотрел на меня маленького и уже знал, что я когда-нибудь буду другим. — Мне тоже было странно, — ответил Римус, и в этой фразе не было защиты, только тихая правда. — Иногда невыносимо. — Почему? — спросил Гарри, и теперь уже посмотрел на него прямо. Римус улыбнулся с такой грустью, что Гарри сразу пожалел, что спросил слишком резко, хотя Римус не выглядел обиженным. — Потому что я видел тебя сильным, Гарри, но сила редко приходит бесплатно, — сказал он. — И каждый раз, когда ты в детстве смеялся над чем-то обычным, ссорился с Драко из-за игрушки, засыпал за столом после тренировки или делал вид, что не боишься темноты, я думал о том, что часть твоего пути уже отбрасывает тень назад, туда, где ты ещё имеешь право быть просто ребёнком. Гарри молчал, и в этом молчании было слишком много всего: благодарность, боль, понимание, почти обида и странное облегчение от того, что тайна, которую Римус носил так долго, наконец перестала быть между ними закрытой дверью. Римус какое-то время смотрел на садовую дорожку, где последние полосы вечернего света ложились между тенями, и Гарри уже подумал, что разговор наконец дошёл до того тихого места, где слова больше не нужны, когда Римус вдруг повернул к нему голову с тем самым выражением, от которого у Гарри в детстве всегда возникало неприятное ощущение, что взрослый уже всё понял и просто выбирает, насколько мягко сейчас произнесёт приговор. — Гарри, — сказал он слишком спокойно, и именно это спокойствие сразу насторожило сильнее любого строгого тона, — ты продолжаешь использовать Мэгиэл? Гарри моргнул, потом посмотрел куда-то в сторону забора с выражением человека, который внезапно заинтересовался ботаническим состоянием ближайшего куста. — Иногда, — ответил он наконец, стараясь вложить в это слово как можно больше невинности и как можно меньше конкретики. — Иногда, — повторил Римус, и в его голосе появилось то мягкое неодобрение, которое было гораздо опаснее прямого упрёка, потому что от него не хотелось спорить, зато хотелось сразу признаться во всём, включая то, чего ещё не совершал. — Это слово обычно означает, что ты используешь его чаще, чем считаешь разумным, но реже, чем мог бы, если бы за тобой никто не смотрел. — Я использую его ответственно, — сказал Гарри, и Римус посмотрел на него так, что эта фраза тут же потеряла половину убедительности. — Гарри. — Не на Зельях, — быстро добавил Гарри, поднимая ладони в жесте честной защиты. — И не на Защите, потому что там я хотел сдать сам, нормально, без всяких обходных путей. Римус чуть прищурился. — А где использовал? Гарри помолчал ровно столько, чтобы Римус понял ответ раньше, чем услышал его. — На Прорицаниях, — признался он наконец, но сказал это с таким видом, будто речь шла не о списывании, а о философском возражении против самой структуры предмета. — Там всё равно нужно было смотреть в шар и говорить туманно, так что я просто сделал так, чтобы в шаре действительно появился туман. Римус закрыл глаза. Не резко, не раздражённо, а именно так, как закрывают глаза люди, которые только что услышали ответ, которого ожидали, но всё равно надеялись не услышать. — Ты использовал древнюю магию намерения, способную менять реальность по твоему желанию, чтобы обмануть экзамен по Прорицаниям, — произнёс он медленно, будто проверял, не станет ли фраза менее абсурдной, если сказать её вслух с достаточным спокойствием. — Не обмануть, — возразил Гарри, хотя уголок его губ уже опасно дрогнул. — Улучшить качество визуального материала. Римус посмотрел на него долгим взглядом человека, который когда-то учился вместе с Джеймсом Поттером и Сириусом Блэком, а потому, к своему несчастью, уже слышал множество формулировок, предназначенных для того, чтобы придать глупости вид почти научного эксперимента. — Я должен сказать тебе, что это опасно, — произнёс он наконец, уже тише, но серьёзнее. — Не потому, что Прорицания заслуживают твоего мученичества, а потому, что Мэгиэл слушается намерения, а намерение становится привычкой быстрее, чем кажется; сегодня ты заставляешь шар показать туман, завтра дверь открывается раньше, чем ты успел подумать, нужно ли её открывать, а послезавтра ты уже не замечаешь, где заканчивается твоя воля и начинается желание заставить мир подстроиться. Гарри перестал улыбаться, потому что Римус сказал это не как профессор, читающий скучную лекцию, а как человек, который действительно боится за него и слишком хорошо понимает, что сила редко бывает опасной только тогда, когда её используют для великих битв. — Я знаю, — сказал он после паузы, уже без насмешки. — Правда знаю. — Знаешь, — повторил Римус, вздохнув, и усталость в этом слове была почти нежной. — И всё равно будешь делать по-своему, потому что ты сын Джеймса, крестник Сириуса и, к моему сожалению, достаточно похож на самого себя, чтобы любые запреты воспринимать как приглашение к аккуратному обходу. — Не любые, — сказал Гарри. — Большинство, — поправил Римус. — Некоторые, — попытался договориться Гарри. — Гарри. — Хорошо, многие, — сдался он, но с таким лицом, будто уступил исключительно из уважения к взрослому человеку, а не потому, что тот был прав. Римус покачал головой, и на этот раз в его взгляде уже появилось что-то тёплое, почти обречённое, словно он понял, что строгий разговор, конечно, был необходим, но рассчитывать на то, что Гарри Поттер после него начнёт вести себя как осторожный, предсказуемый и благоразумный подросток, было бы оскорблением здравого смысла. — Мерлин упаси, если Джеймс и Сириус когда-нибудь узнают, о твоих владениях древней магии и о том, что ты используешь ее для таких вещей, — сказал он, проводя рукой по лицу с видом человека, которому уже заранее страшно представить реакцию обоих. — Джеймс сначала попытается выглядеть строгим, продержится примерно полторы минуты, потом начнёт гордиться, а Сириус либо потребует немедленной демонстрации, либо предложит список куда более безответственных применений. Гарри медленно улыбнулся, и в этой улыбке наконец снова появилось то самое невыносимое поттеровское самодовольство, которое Римус, кажется, одновременно осуждал и любил слишком давно, чтобы делать вид, будто оно его удивляет. — Тогда им лучше не знать, — сказал Гарри. — Именно, — ответил Римус, но тут же понял, что сказал это слишком быстро, и устало посмотрел на него. — Я не это имел в виду. — Мы оба знаем, что ты умеешь хранить секреты, — сказал Гарри мягко, но с такой точной, почти дерзкой нежностью, что Римус сначала хотел возразить, потом не смог, а потом всё-таки тихо рассмеялся. — Это было нечестно, — сказал он. — Зато сработало, — ответил Гарри. — Вот именно это меня и беспокоит, — произнёс Римус, но теперь в его голосе уже не было настоящей строгости, только забота, усталость и то тёплое чувство, которое остаётся после разговора, где важное уже сказано, а дальше можно позволить себе немного смеяться. Тишина после этого стала другой, легче, но не пустее, и Гарри какое-то время слушал, как в доме за их спинами смеётся Тедди, как Тонкс что-то возмущённо говорит Сириусу, как Джеймс громко заявляет, что он ничего не делал, а Лили, вероятно, не верит ему ни на один процент, и вдруг подумал, что именно так Римус всегда и жил рядом с ними: чуть в стороне от шума, но не вне семьи, мягко удерживая равновесие там, где остальные превращали любовь в огонь, смех и катастрофу. — Ты всегда так делал, — сказал Гарри после долгой паузы, и Римус едва заметно повернул голову. — Стоял рядом, знал больше, чем говорил, помогал больше, чем признавал, и никогда не требовал, чтобы я заметил. — Я не хотел быть ещё одним взрослым, который что-то от тебя ждёт, — сказал Римус. — А ты и не был, — ответил Гарри упрямо, и в этом упрямстве было больше нежности, чем в спокойном голосе. — Папа всегда рядом так, что это невозможно не заметить, Сириус любит так, будто если он не скажет об этом достаточно драматично, мир не поймёт, что я его крестник, а ты всегда был иначе, тише, осторожнее, но это не значит меньше. Римус посмотрел на него, и Гарри увидел, как трудно ему не отвести взгляд, потому что Римус умел принимать чужую боль, чужие тайны и чужие страхи, но чужую любовь, направленную прямо на него, принимал так, будто она могла обжечь. — Ты мне не меньше дорог, Римус, — сказал Гарри, уже не давая ему возможности спрятаться в скромности. — Не вместо папы, не вместо Сириуса и не потому, что ты знал прошлое или будущее, а потому что ты был рядом, когда мне нужен был не шум, не геройство и не великие слова, а человек, который просто сядет рядом и подождёт, пока я смогу дышать. Римус долго молчал, и Гарри впервые за вечер понял, что его молчание больше не было привычным спокойствием человека, который умеет слушать, потому что теперь он сам оказался тем, кого увидели слишком точно. — Иногда я боялся, что это несправедливо по отношению к тебе, — сказал Римус почти шёпотом, и Гарри впервые услышал в его голосе не только осторожность, но и старую, хорошо спрятанную вину. — Что я люблю тебя не так, как должен, потому что в моей памяти ты существуешь сразу в нескольких возрастах: ребёнком, который тянулся за чашкой двумя руками, мальчиком, который слишком рано учился держаться, и тем юношей, которого я увидел там, где не должен был видеть. Гарри покачал головой. — Ты любил меня не из-за того, что знал, каким я стану, — сказал он. — Ты любил меня так, чтобы я мог стать собой, даже если сам не знал, что это значит. Римус поднял руку, будто хотел коснуться его плеча, но остановился на полпути, и Гарри вдруг увидел в этом движении всего Римуса: осторожного, доброго, слишком привыкшего спрашивать у жизни разрешения даже на то, что ему давно было подарено. Поэтому Гарри сам шагнул ближе и обнял его первым. Римус застыл всего на мгновение, а потом обнял в ответ крепко, тише, чем Сириус, спокойнее, чем Джеймс, без громких слов и смешных обещаний, но так, что Гарри вдруг снова почувствовал себя не легендой, не учеником с выдающимися результатами и не человеком, который слишком много пережил за один год, а просто мальчишкой, который вернулся домой и наконец сказал одному из самых важных людей в своей жизни, что тот был важен всегда, даже когда молчал. Когда Гарри и Римус вернулись в дом, Сириус сидел на кухонном столе с видом человека, который совершенно случайно оказался именно там, откуда лучше всего видно садовую дверь, Джеймс стоял у плиты и делал вид, что ему жизненно необходимо проверить чайник третий раз за пять минут, а Тедди, сидевший на руках у Тонкс, тут же потянулся к Гарри и очень серьёзно сообщил: — Сек-рет. Римус остановился на пороге. Гарри тоже. Сириус медленно повернул голову к ребёнку, потом к Римусу, потом к Гарри, и лицо у него стало таким сияющим, что Римус, кажется, в тот же миг пожалел, что вообще когда-либо произносил при сыне слова, которые тот мог повторить. — Какой интересный словарный запас у моего племянника, — сказал Сириус с огромным удовольствием. — Он повторяет всё подряд, — быстро сказала Тонкс, хотя по её глазам было видно, что она изо всех сил не смеётся. — Мы не подслушивали, — сказал Сириус сразу, что было настолько неубедительно, что даже Лили, стоявшая у окна с чашкой в руках, не стала спасать его от собственного заявления. — Вы просто находились в стратегически удобном месте, — сказал Гарри, и Римус рядом тихо, почти незаметно рассмеялся. — Именно, — с достоинством ответил Сириус. — Наконец-то ребёнок понимает взрослую терминологию. Джеймс повернулся от чайника, посмотрел сначала на Гарри, потом на Римуса, и, к удивлению всех, не сказал ничего смешного сразу, а просто подошёл ближе и положил руку Гарри на плечо, как будто хотел убедиться, что после всех разговоров, секретов, прошлого, будущего и древней магии его сын всё ещё стоит здесь, на кухне, живой и настоящий. — Чай? — спросил он наконец, и голос у него был чуть хриплее обычного. — Это твой способ сказать, что ты волновался? — спросил Гарри. — Это мой способ сказать, что я взрослый, уравновешенный отец, который не собирается устраивать драму, — ответил Джеймс, а Сириус немедленно фыркнул так громко, что Лили улыбнулась в чашку. — Если это не драма, — сказал Сириус, спрыгивая со стола, — то я, как человек с многолетним опытом, готов предложить несколько способов улучшить постановку. — Не надо, — одновременно сказали Лили, Римус, Тонкс и Гарри, а Джеймс, очевидно, хотел присоединиться к Сириусу, но поймал взгляд жены и благоразумно сделал вид, что всегда был на стороне порядка. Позже, когда чай остыл, Сириус снова начал рассказывать совершенно невозможную версию того, как он “в юности спасал академическую репутацию Джеймса”, Лили спорила с ним так спокойно, будто слышала эту ложь уже сотню раз, Джеймс пытался одновременно защищаться и смеяться, Тонкс устраивала Тедди на коленях так, чтобы он не мог дотянуться до сахарницы, а Римус сидел рядом с Гарри чуть ближе, чем раньше; Гарри вдруг понял, что дом — это не только стены, не только фамилия на двери и не только люди, которые имеют право ждать тебя по крови или обещанию, потому что иногда домом становится тот, кто годами стоит рядом тихо, не требует места, не спорит за твою любовь, не называет себя необходимым, но однажды ты всё-таки поворачиваешься к нему и говоришь вслух: ты был необходим всегда.