Часть 89. Мисс Блэк

Субботний вечер в доме Поттеров начинался так, как обычно начинались все события, которые Джеймс пытался назвать “простыми семейными ужинами”: Лили уже третий раз переставляла блюда на длинном столе не потому, что они стояли неправильно, а потому что ей нужно было чем-то занять руки, Джеймс носил из гостиной в столовую лишние стулья с таким видом, будто от их расположения зависела судьба дипломатии между древними родами, Гарри помогал накрывать на стол и всё чаще ловил себя на том, что смотрит не на тарелки, а на Сириуса, который уже полчаса ходил по гостиной с письмом Нарциссы в руке и почти не шутил, что само по себе было достаточно тревожным знаком. Сириус Блэк умел вести себя как угодно — громко, дерзко, возмутительно, невыносимо, трогательно тогда, когда никто не просил, — но молчаливым он становился редко, и именно поэтому Гарри, проходя мимо камина с очередной стопкой салфеток, слишком хорошо заметил, как Сириус снова раскрыл письмо, снова опустил взгляд к последней строке и снова нахмурился так, будто пытался понять не слова, а причину, по которой они были написаны именно так. — Ты прожжёшь в пергаменте дыру, — сказал Джеймс, ставя у стола ещё один стул и поглядывая на друга с той нарочитой лёгкостью, за которой у него обычно пряталась настоящая забота, — если это новый способ переписки с кузиной, то вынужден признать, что в моё время мы просто отвечали письмом, а не пытались взглядом выбить из чернил признание. — Очень смешно, Сохатый, — отозвался Сириус, не поднимая головы, и большим пальцем провёл по нижнему краю пергамента так осторожно, будто подпись могла исчезнуть, если обращаться с ней слишком резко. — Просто Нарцисса никогда так не подписывалась. — Никогда при тебе или никогда вообще? — спросила Лили, выходя из столовой с полотенцем в руках и останавливаясь рядом с Джеймсом, причём голос её был мягким, но взгляд сразу стал внимательнее, потому что она всегда умела отличить обычную сириусовскую драму от настоящего беспокойства. Сириус помолчал, всё ещё глядя на письмо, и Гарри вдруг понял, что взрослые тоже иногда боятся делать выводы слишком быстро, особенно когда эти выводы кажутся слишком хорошими, чтобы быть правдой. — В последние годы она подписывалась только “Нарцисса”, — сказал Сириус наконец, медленно поднимая глаза, и в его голосе не было ни обычной насмешки, ни раздражения, только какая-то осторожная, почти детская растерянность. — Иногда “Н.”, если письмо мог увидеть кто-то лишний, иногда вообще без подписи, когда передавала через надёжных людей, но здесь… Он повернул пергамент так, чтобы Джеймс и Лили увидели нижнюю строку, а Гарри, хотя и стоял чуть дальше, всё равно успел заметить чёткий, красивый, слишком уверенный росчерк.

Нарцисса Блэк.

Джеймс перестал улыбаться не сразу, но его шутливое выражение стало тише, внимательнее, как будто он тоже понял, что эта подпись была не просто фамилией, а каким-то знаком, только ещё непонятно, хорошим или опасным. — Может, она просто решила напомнить тебе, что ты не единственный Блэк, способный драматично пользоваться фамилией, — сказал Джеймс, но уже мягче, без привычного желания немедленно разрядить всё слишком громкой шуткой, и осторожно опустил стул на пол, будто даже лишний стук мог испортить это хрупкое ожидание. — Нарцисса не делает ничего “просто”, — ответил Сириус, складывая письмо и тут же разворачивая его обратно, будто не мог оставить эту строчку закрытой. — Она могла годами писать мне так, чтобы Люциус не нашёл ни одного повода устроить скандал, могла отправлять Драко к вам под видом визита к целителю или портному, могла прятать письма лучше, чем я когда-то прятал фейерверки от МакГонагалл, но подписаться Блэк открыто… это не случайность. Лили подошла ближе и, не забирая письма, положила ладонь Сириусу на запястье, как делала тогда, когда хотела остановить не человека, а беспокойство, которое начинало крутиться в нём слишком быстро. — Она придёт, Сириус, — сказала Лили тихо, глядя ему в лицо и чуть сжимая его руку, чтобы он наконец посмотрел не только на подпись, но и на людей вокруг. — И если она подписалась так, значит, хотела, чтобы ты увидел именно это. — Вот именно, — выдохнул Сириус, и на этот раз в его голосе впервые мелькнула не тревога, а почти надежда, от которой ему, кажется, самому стало страшнее. — Я просто не знаю, что именно она хочет, чтобы я понял. Гарри, стоявший у края стола с салфетками в руках, не вмешался, потому что чувствовал: это было не его место в разговоре, хотя всё в нём уже тянулось к тому вечеру, к тому камину, к тому моменту, когда Драко войдёт в дом Поттеров не как мальчик, которого Нарцисса когда-то оставляла у Лили, и не как школьный друг, который слишком часто делал вид, что не нуждается ни в ком, а как человек, возвращающийся туда, где его детство, оказывается, всё ещё помнили. Андромеда с Тедом, Тонкс, Римус и Тедди пришли первыми, и дом сразу стал громче, теплее и живее, потому что Тедди, едва оказавшись в гостиной, посчитал своим долгом проверить все блестящие предметы в пределах роста, Тонкс чуть не уронила вазу, пытаясь перехватить сына у каминной полки, Римус поймал и вазу, и Тонкс с таким спокойным выражением лица, будто в их семье это было обычное вечернее упражнение, а Тед, сняв пальто, объявил, что, судя по лицу Сириуса, этот ужин уже интереснее большинства чистокровных собраний, на которых ему когда-либо не хотелось присутствовать. — Не начинай, Тед, — сказала Андромеда, поправляя рукав и бросая на мужа взгляд, в котором нежность и предупреждение были смешаны так привычно, что Гарри сразу понял, где Тонкс научилась улыбаться перед катастрофой. — Мы ещё даже не успели снять мантии, а ты уже пытаешься превратить вечер в наблюдение за Блэками в естественной среде. — Я даже не начал, — ответил Тед, поднимая руки с самым невинным видом и отступая на шаг, когда Тонкс, смеясь, едва не задела его плечом. — Я просто отметил атмосферу, а атмосфера, между прочим, ходит по комнате с письмом и выглядит так, будто собирается либо обнять кого-то, либо бросить в него фамильным серебром. — У нас нет фамильного серебра, — сказал Джеймс, появляясь в дверях столовой и кивая Теду с видом человека, который рад любому предлогу отвлечь Сириуса от письма. — Лили не разрешает держать дома вещи, которые Сириус может бросать символически. — Потому что Сириус бросает символически очень метко, — спокойно сказала Лили, забирая у Тонкс вазу и ставя её подальше от Тедди, который уже смотрел на неё с подозрительным интересом. Сириус, вместо того чтобы ответить немедленно и громко, как сделал бы в любой другой день, только закатил глаза и спрятал письмо во внутренний карман мантии, но Гарри заметил, как пальцы его задержались на ткани чуть дольше, чем нужно. Андромеда тоже заметила. — Она придёт, — сказала она негромко, подходя к нему ближе и чуть наклоняя голову, словно говорила не только с взрослым Сириусом, но и с тем мальчишкой, который когда-то слишком рано научился превращать страх в шум. — Я знаю, — ответил Сириус, пытаясь улыбнуться так, будто это всего лишь обычный вечер и никакая подпись не перевернула ему половину прошлого за несколько дней до ужина. — Я просто выгляжу драматично, потому что это мой природный дар. — Ты выглядишь так, будто не знаешь, — сказала Андромеда, и на этот раз в её голосе появилась слабая улыбка, мягкая, родственная и слишком точная, чтобы Сириус смог от неё отбиться. — Я выгляжу великолепно, — возразил Сириус, наконец находя в себе достаточно сил для привычного тона, и расправил плечи так театрально, что Тонкс тут же прыснула. — Просто трагически недооценённо. — Си! — радостно сообщил Тедди, который, услышав знакомый голос, развернулся на месте и потянул к Сириусу обе руки, уже забыв про вазу, полку и собственную миссию по исследованию гостиной. — Вот, — тут же оживился Сириус, наклоняясь к нему с торжественным выражением и подхватывая так легко, будто именно детский восторг был лучшим лекарством от всех фамильных тревог. — Ребёнок единственный в этом доме обладает безупречным вкусом. — Он сказал один слог, — заметил Римус, забирая у Тедди край скатерти, который тот уже успел схватить, и поглядывая на Сириуса с той усталой нежностью, с какой обычно смотрят на людей, заранее обречённых раздувать любое событие до легенды. — Один великий слог, — поправил Сириус, позволяя Тедди вцепиться в прядь своих волос и мужественно не морщась слишком явно. — Начало легенды. — Начало твоего облысения, если ты не будешь осторожнее, — сказала Тонкс, смеясь и поправляя волосы сына, которые в этот момент стали почти такими же тёмными, как у Сириуса. Напряжение не исчезло совсем, но стало мягче, человеческое, домашнее, потому что Тедди требовал внимания, Лили просила Джеймса не ставить все горячие блюда сразу, Тонкс спотыкалась о ковёр и уверяла, что ковёр первый начал, а Сириус, держа ребёнка на руках, наконец перестал смотреть на камин каждую секунду, хотя всё равно поворачивал голову к нему при каждом потрескивании пламени. Когда камин вспыхнул зелёным в следующий раз, разговор стих не из-за страха и не из-за неловкости, а из-за того особенного ожидания, которое возникает перед встречей с человеком, которого все эти годы не переставали считать своим, но слишком давно не могли увидеть открыто, без осторожных писем, коротких визитов, чужих предлогов и необходимости делать вид, что семья — это всего лишь слово из старых родословных, а не дорога, которую кто-то снова и снова находил даже сквозь запреты. Нарцисса вышла из камина первой. Она была всё такой же безупречно собранной, прямой, светлой, с тем спокойным выражением лица, которое когда-то заставляло людей думать, будто она холоднее, чем была на самом деле, но сегодня в ней было что-то другое: не слабость, не попытка понравиться, не осторожность женщины, пришедшей просить места за чужим столом, а странная лёгкость человека, который слишком долго вынужден был прятать собственные двери и наконец пришёл туда, где их можно было открыть без шёпота. Драко вышел следом, чуть напряжённый, слишком ровный, уже готовый на всякий случай выглядеть так, будто всё происходящее не имеет для него никакого значения, но Гарри заметил, как его взгляд задержался на гостиной, на Лили у стола, на Джеймсе у кресла, на Сириусе с Тедди на руках, на Андромеде, которая стояла ближе всех к камину и не двигалась, будто боялась спугнуть первую секунду встречи. Сириус шагнул первым. Он не пошутил сразу, и от этого почему-то стало ещё теплее, потому что все в комнате знали: если Сириус Блэк молчит первые три секунды после появления Нарциссы, значит, он либо слишком много чувствует, либо готовит катастрофу. — Цисси, — сказал он наконец, чуть наклоняя голову и смотря на неё так, будто пытался одновременно увидеть нынешнюю Нарциссу, женщину с безупречной осанкой и слишком спокойной улыбкой, и ту девочку из старого дома, которой когда-то можно было доверить разбитую вазу и украденное яблоко. — Ты всё-таки пришла. Нарцисса посмотрела на него, и улыбка появилась у неё не сразу, но когда появилась, стала почти девичьей — тонкой, светлой, немного насмешливой и совершенно настоящей. — Сириус, — ответила она, чуть склонив голову, а потом посмотрела на Тедди, который, кажется, решил, что новая гостья тоже должна быть частью его личного вечера. — Ты всё ещё выглядишь так, будто собираешься сделать что-то неприличное с семейной репутацией. — Это моё естественное состояние, — сказал Сириус, наконец позволяя себе улыбнуться шире, и только после этого обнял её крепко, по-семейному, без той осторожности, с которой обнимают чужих людей после долгого разрыва, но и без привычной лёгкости людей, которые виделись вчера. Нарцисса на секунду закрыла глаза, и Гарри, сам не зная почему, отвёл взгляд, потому что в этом коротком движении было больше признания, чем в любой торжественной речи. Андромеда подошла следом, тише, медленнее, и Нарцисса, едва отстранившись от Сириуса, повернулась к ней сама. — Дромеда, — сказала она мягко, и в этом имени было так много старого детства, старых лестниц, старых запретов и всё равно упрямо сохранённого тепла, что Гарри невольно посмотрел в сторону, будто случайно оказался свидетелем того, что принадлежало только им двоим. — Цисси, — ответила Андромеда, протягивая руки и обнимая сестру не бурно, не с рыданиями, не так, будто нужно было доказать всем вокруг глубину чувств, а осторожно, крепко и надолго, как обнимаются люди, которые слишком много лет знали дорогу друг к другу, но слишком часто были вынуждены делать вид, что этой дороги нет. — Ну, Нарцисса, — сказал Джеймс, когда она наконец отошла от Андромеды и повернулась к нему, причём голос его дрогнул только от улыбки, а не от неловкости. — Если ты пришла проверить, окончательно ли мы испортили твоего сына, должна предупредить: доказательства против нас есть, но мы готовы их оспаривать. — Джеймс, — ответила Нарцисса, протягивая ему руку, но Джеймс, конечно, не ограничился рукопожатием и обнял её так тепло и по-поттеровски, что Драко едва заметно закатил глаза, будто этот дом опять нарушал все нормы приличия слишком уверенно. — Если бы Драко можно было окончательно испортить в доме Поттеров, это случилось бы ещё тогда, когда ты посадил его на метлу раньше, чем он научился произносить слово “безопасность”. — Он произносил “ещё”, — сказал Джеймс с гордостью, отстраняясь и кладя ладонь себе на грудь так, будто это было величайшее педагогическое достижение его жизни. — Это важнее. — Он произносил “мама”, — сухо заметила Нарцисса, но уголки её губ дрогнули, выдавая, что спор этот был слишком старым и слишком домашним, чтобы быть настоящим. — В стрессовых ситуациях дети зовут мать, — вмешался Сириус, перекидывая Тедди поудобнее на руках и бросая на Драко взгляд, полный заранее заготовленного веселья. — В великих — требуют повторить полёт. Драко, который до этого старательно держался рядом с камином, встретился взглядом с Гарри, и Гарри, конечно, не смог удержаться от улыбки, потому что у Драко было именно то выражение лица, с которым человек понимает: его детские унижения сейчас будут извлечены на свет, разложены на столе и поданы вместе с десертом. — Малфой, — сказал Гарри, подходя ближе и протягивая руку не слишком торжественно, но и не шутливо, чтобы не дать Драко возможности спрятаться сразу за раздражением. — Ты всё-таки дошёл до двери. — Поттер, — ответил Драко, пожимая его руку чуть крепче, чем требовалось для простой вежливости, и окинул взглядом гостиную с видом человека, который заранее составил список потенциальных угроз. — Технически я вышел из камина, так что твоя метафора уже неточна. — Значит, дошёл до камина, — поправился Гарри, чуть наклонив голову и сдерживая улыбку так плохо, что Драко немедленно прищурился. — Это ещё хуже, — сказал Драко, убирая руку и делая вид, что поправляет манжету исключительно потому, что разговоры с Поттерами вредят внешнему виду. — Зато ты здесь, — тихо добавил Гарри, и улыбка его стала мягче, потому что под всеми подколами он всё равно видел напряжение в плечах Драко. Драко помолчал долю секунды, потом отвернулся, делая вид, что рассматривает книги на полке, хотя Гарри видел, как у него чуть смягчились плечи. — Очевидно, — сказал он, будто это было самое бессмысленное уточнение на свете. — Иначе ты разговаривал бы с мебелью, что, впрочем, тоже не стало бы для Поттеров чем-то неожиданным. — Драко, дорогой, — сказала Лили, подходя к нему с той мягкой уверенностью, от которой даже самые обороняющиеся люди в доме Поттеров обычно сдавались быстрее, чем собирались, — ты вырос так, будто делал это назло всем моим воспоминаниям о тебе в детском комбинезоне. Драко на мгновение застыл. — Миссис Поттер, — начал он с привычной воспитанной ровностью, но Лили тут же подняла бровь и улыбнулась так, что строгость обращения рассыпалась сама собой. — Лили, — поправила она, чуть касаясь его плеча ладонью, и голос её стал таким же тёплым, как много лет назад, когда маленький Драко, по рассказам взрослых, однажды уснул у неё на плече после того, как целый час спорил с Гарри из-за деревянного дракона. — Лили, — повторил Драко тише, и это имя, сказанное им после долгих лет слишком формальных обращений и слишком осторожных визитов, прозвучало почти как маленькое возвращение. Ужин начался не сразу, потому что Тедди решил, что появление новых людей требует пересмотра всей расстановки в гостиной, а Сириус, воспользовавшись моментом, торжественно объявил, что ребёнок просто проявляет блэковскую склонность к контролю пространства, на что Андромеда ответила, что если бы склонность к контролю пространства была главной фамильной чертой, Сириус в детстве не врезался бы в три портрета подряд, пытаясь сбежать от Вальбурги по коридору на игрушечной метле. — Это была научная гипотеза, — возмутился Сириус, усаживаясь за стол и пододвигая Тедди ближе к Римусу, пока тот не стянул ложку. — Я хотел выяснить, успевают ли портреты донести, если пробежать очень быстро. — Успевали, — сказала Нарцисса, снимая перчатки и складывая их рядом с тарелкой с таким аккуратным движением, будто даже воспоминания требовали безупречного порядка. — Портрет тётушки Элладоры визжал ещё три дня. — Она всегда визжала, — сказал Сириус, махнув рукой и откидываясь на спинку стула так, будто обвинение в детском безрассудстве только украшало его биографию. — Я просто дал ей повод. — Ты дал ей повод, когда пытался убедить меня и Беллу, что если привязать простыню к перилам, можно безопасно спуститься с третьего этажа, — заметила Андромеда, и улыбка её стала мягче от того, что в этом воспоминании ещё не было ничего непоправимого. — Белла сказала, что это недостойно, — добавила Нарцисса, чуть поведя плечом, и в голосе её мелькнула тень, но она не задержалась, потому что Сириус тут же подхватил её фразу, как будто знал, что тени сегодня нельзя давать слишком много места. — А ты сказала, что если уж падать, то не в гостиной, потому что там ковёр новый, — сказал Сириус, указывая на неё вилкой и улыбаясь так довольно, словно наконец поймал её на соучастии. — Я сказала, что вы оба идиоты, — спокойно поправила Нарцисса, поднимая чашку и глядя на него поверх края фарфора. — Это было слишком длинное предложение для твоего возраста, — сказал Сириус, качая головой с притворным восхищением. — Я была развитым ребёнком, — ответила Нарцисса с таким достоинством, что Тед тихо прыснул в бокал. — Ты была маленькой ледяной королевой, которая однажды спрятала мою разбитую вазу за шторой и сказала рматери, что это, вероятно, усталость фарфора, — сказал Сириус, наклоняясь вперёд и указывая на неё вилкой с таким торжеством, будто наконец добрался до главного доказательства семейной преданности. Нарцисса, вместо того чтобы отрицать, только чуть улыбнулась. — Фарфор действительно выглядел уставшим, — сказала она мягко, и в её голосе мелькнуло то сухое блэковское удовольствие, которое Сириус тут же встретил широкой улыбкой. Андромеда засмеялась первой, тихо, почти удивлённо, будто смех из того старого дома всё ещё казался ей чем-то редким, но потом к ней присоединилась Лили, Тонкс фыркнула в бокал, Джеймс хлопнул Сириуса по плечу, а Тед, наблюдая за тремя Блэками за одним столом, сказал, что теперь наконец понимает, почему Тонкс в их семье считается относительно спокойной. — Я никогда не считалась спокойной, — возмутилась Тонкс, случайно задевая локтем ложку, которая тут же звякнула о тарелку. — Просто на фоне Сириуса у любого человека появляется шанс выглядеть прилично. — Именно поэтому я сказал “относительно”, — ответил Тед, ловя ложку раньше, чем она упала на пол, и с самым серьёзным видом возвращая её дочери. Гарри сидел рядом с Драко и смотрел, как вечер, которого Сириус боялся из-за одной подписи, постепенно становится не сценой объяснений, а обычным семейным столом, где люди перебивали друг друга, спорили о прошлом, смеялись над тем, что когда-то казалось почти невозможным вспоминать вслух, и позволяли Нарциссе быть не гостьей, которую нужно осторожно принять, а человеком, чьё место за этим столом просто слишком долго держали свободным. Момент с подписью всё-таки пришёл не торжественно и не по плану, а так естественно, что Гарри сначала не понял, что сам стал его причиной. Он поднялся, чтобы помочь Лили разлить чай, потому что Тедди к тому времени уже устал от ужина, но всё ещё отказывался признавать усталость официально, а взрослые постепенно переместились от горячих блюд к пирогу, воспоминаниям и тем разговорам, которые становятся длиннее, когда люди наконец перестают проверять каждое слово. — Миссис Малфой, вам ещё чаю? — спросил Гарри, подняв чайник чуть выше и стараясь звучать достаточно вежливо, потому что за столом взрослых Блэков, Поттеров и людей, которые помнили его младенцем в одной кроватке с Драко, он почему-то снова чувствовал себя чуть младше, чем был на самом деле. Нарцисса повернулась к нему, и Гарри уже успел подумать, что сказал что-то не так, но она не напряглась, не стала холоднее и не посмотрела на него тем самым взглядом, которым некоторые чистокровные женщины могли заставить человека пожалеть о собственном существовании. Она просто улыбнулась. Спокойно, светло и почти довольно. — Мисс Блэк, Гарри, — сказала она, чуть наклонив голову и произнося новую старую фамилию так легко, будто она всегда лежала рядом и просто ждала, когда её наконец снова возьмут в руки. На секунду за столом стало тише, но это была не тяжёлая тишина, не неловкость и не испуг, а то самое короткое общее молчание, когда все одновременно понимают: кто-то произнёс вслух то, что давно уже должно было стать правдой. Гарри моргнул. Драко поднял голову. Сириус медленно улыбнулся. Андромеда опустила взгляд в чашку, но уголки её губ дрогнули, а Лили, стоявшая у буфета, посмотрела на Нарциссу с такой тихой радостью, будто ждала этой фразы намного дольше, чем собиралась признавать. — Мисс Блэк? — осторожно переспросил Гарри, и чайник в его руке чуть наклонился, но Драко успел придержать блюдце, прежде чем чай пролился на скатерть. — Именно, — сказала Нарцисса, принимая чашку уже с видом женщины, которая наконец может наслаждаться собственной свободой без необходимости превращать её в трагедию. — Документы подписаны, и Люциус больше не имеет ни законного, ни морального, ни какого-либо иного права распоряжаться тем, как меня называют. Драко всё ещё сидел неподвижно. Сначала он просто смотрел на мать, не сразу понимая, что именно она сказала, потому что слова прозвучали слишком легко для того, что должно было бы быть тяжёлым, почти невозможным и запретным; потом взгляд его метнулся к Сириусу, к Андромеде, к Лили, к Джеймсу и вернулся к Нарциссе уже совсем другим — острым, растерянным и слишком открытым для того лица, которое он обычно носил при людях. — Ты развелась с ним? — спросил он наконец, и голос его прозвучал тише, чем обычно, без привычной насмешки, без защиты, без малфоевской ровности, которой он так часто прикрывал всё настоящее. Нарцисса повернулась к нему, и улыбка её стала мягче. — Да, — сказала она, глядя на сына так спокойно и так тепло, будто хотела, чтобы первым, что он услышит после этого слова, была не тревога, а уверенность. — Развелась. Драко моргнул. Всего один раз. Потом медленно опустил взгляд на скатерть, будто ему нужно было несколько секунд, чтобы собрать лицо обратно, и Гарри, стоявший рядом с чайником в руках, не стал смотреть на него слишком явно, потому что уже знал: иногда молчание Драко говорит больше, чем любые слова, особенно когда он не успевает спрятать первое чувство. Сириус, который явно был готов взорваться радостью, героически выдержал паузу ровно настолько, насколько было необходимо, а потом откинулся на спинку стула с таким видом, будто этот вечер внезапно стал его личным праздником. — Что ж, мисс Блэк, — сказал он, явно наслаждаясь каждым звуком и медленно растягивая фамилию, словно пробовал её на вкус после слишком долгого запрета. — Звучит возмутительно прекрасно. — Не произноси это так, будто лично придумал, — сказала Нарцисса, поднося чашку к губам и улыбаясь поверх края фарфора. — Я могу гордиться косвенно, — заявил Сириус, прикладывая ладонь к груди с таким видом, будто собирался немедленно назначить себя официальным хранителем её новой подписи. — Ты можешь молчать косвенно, — заметила Андромеда, даже не поднимая глаз, но в её голосе было столько тёплого веселья, что Сириус только шире улыбнулся. — В этом доме никто не умеет молчать, — сказал Джеймс с таким видом, будто это было не обвинение, а семейный девиз. — Ну, Нарцисса, раз уж теперь всё официально, я имею право напомнить, что в этом доме мисс Блэк когда-то оставляла маленького Драко “на час”, а забирала только на следующее утро. — Насколько я помню, — сказала Нарцисса, приподнимая бровь и аккуратно ставя чашку на блюдце, — я говорила “ненадолго”. — Цисси, — вмешался Сириус, откидываясь на спинку стула с наслаждением человека, который наконец получил право вспоминать вслух, — “ненадолго” в твоём исполнении всегда означало, что Драко остаётся минимум до ужина, а если Джеймс успевал превратиться в оленя, то до утра. — Я не виноват, что дети считали меня лучшим транспортом, — возмутился Джеймс, расправляя плечи и принимая оскорбление с видом человека, которого на самом деле похвалили. Драко медленно повернулся к нему. — Что значит “лучшим транспортом”? — спросил он, и Гарри, услышав этот голос, понял, что Драко всё ещё в шоке, но уже благодарен возможности спрятаться в новой опасности — в историях о собственном детстве. Гарри замер. — О нет, — сказал он, прикрывая лицо ладонью и уже заранее понимая, что ближайшие минуты станут катастрофой для их с Драко достоинства. — Только не эта история. — Именно эта история, — с удовольствием сказал Сириус, наклоняясь вперёд и сверкая глазами так, будто ждал этого момента весь вечер. — Вы оба были маленькими, бесстрашными, липкими от яблока и совершенно уверенными, что Сохатый существует исключительно для того, чтобы катать вас по саду. — Липкими от яблока? — переспросил Драко, и в его голосе появилось то особенное негодование, с которым человек заранее понимает, что достоинство сейчас будет уничтожено свидетелями. — Вы делили одно яблоко, — сказала Лили, садясь обратно за стол и улыбаясь так нежно, что возразить ей было почти невозможно. — Вернее, Гарри откусил, потом Драко потребовал то же самое, потом Гарри решил, что если Драко откусил, яблоко снова принадлежит ему, а потом вы начали передавать его друг другу с таким видом, будто заключили важный международный договор. — Это было ужасно негигиенично, — сказала Нарцисса, но голос её звучал слишком мягко, чтобы это было настоящим возмущением, а пальцы на блюдце чуть дрогнули от улыбки. — Это была дипломатия, — сказал Джеймс, тут же поднимая палец, будто наконец мог защитить детскую версию сына в суде семейной памяти. — Это была попытка двух младенцев съесть один фрукт с максимальным количеством слюней, — поправила Лили, бросив на мужа взгляд, полный нежности и безжалостной правды. — Очень успешная попытка, — добавил Сириус, кивая так серьёзно, будто оценивал военную операцию. — Я отказываюсь верить, что участвовал в этом добровольно, — сказал Драко, отодвигая чашку и выпрямляясь так, будто безупречная осанка могла отменить детство. — Ты участвовал с энтузиазмом, — сказала Нарцисса, и уголки её губ дрогнули. — И с таким выражением лица, будто яблоко было фамильной собственностью Малфоев. — А Гарри смотрел так, будто яблоко уже выбрало его, — добавила Лили, касаясь рукой плеча сына, когда проходила мимо. — В мою защиту, — сказал Гарри, опускаясь на стул рядом с Драко и стараясь выглядеть достаточно гордо для человека, которого только что обвинили в младенческой яблочной тирании, — я был младенцем и, вероятно, уже обладал хорошим вкусом. — В яблоках? — спросил Драко, медленно поворачивая к нему голову. — В соперниках, — ответил Гарри, чуть улыбнувшись и выдерживая его взгляд с такой самодовольной мягкостью, что Драко почти сразу понял: спорить бесполезно, но всё равно необходимо. Драко бросил на него взгляд, в котором раздражение и благодарность за смену темы смешались настолько тонко, что Гарри ответил только маленькой улыбкой и не стал произносить ничего лишнего. Истории посыпались одна за другой, как будто кто-то открыл старый ящик, который слишком долго держали закрытым не потому, что в нём лежало плохое, а потому что сам факт его существования приходилось прятать от человека, который считал любовь угрозой контролю. Лили рассказала, как Нарцисса впервые оставила Драко у них “буквально на час”, придя в таком безупречном плаще и с таким строгим лицом, будто речь шла о светском визите, а не о том, чтобы дать сыну несколько часов в доме, где от него не требовали быть наследником; Джеймс тут же добавил, что этот “час” закончился тем, что Драко уснул в одной кроватке с Гарри, предварительно отняв у него бутылочку с молоком, а Гарри, возмущённый несправедливостью мира, отнял бутылочку обратно, после чего оба настолько устали от борьбы за ресурсы, что заснули, держась за одну и ту же игрушечную простыню. — Они лежали рядом и пихали друг друга ногами, — сказала Лили, улыбаясь в чашку и глядя на Гарри с тем выражением, от которого он каждый раз чувствовал себя одновременно любимым и безнадёжно разоблачённым. — Нарцисса сначала пыталась поправить одеяло каждые две минуты, потом сдалась и сказала, что, видимо, это их способ общения. — Это всё ещё их способ общения, — заметил Римус, спокойно забирая у Тедди салфетку, которую тот уже начал превращать в личный флаг, и даже не пытаясь скрыть слабую улыбку. — Римус, — сказал Гарри, поворачиваясь к нему с притворным оскорблением и прижимая ладонь к груди так, будто старший друг нанёс ему непоправимую рану. — Я просто наблюдателен, — ответил Римус, складывая салфетку подальше от Тедди и глядя на Гарри с тем самым спокойным лицом, которое делало любые его подколы вдвое сильнее. — Вы оба тогда были ужасно довольны, — сказала Нарцисса, глядя не столько на Гарри и Драко, сколько куда-то в прошлое, где два маленьких ребёнка действительно могли бороться за молоко без фамилий, страхов и чужих ожиданий. — Драко кричал, если я пыталась забрать его раньше, чем Гарри просыпался. Драко напрягся ровно настолько, чтобы это заметил только Гарри. — Это клевета, — сказал он, поправляя манжету и делая вид, что его волнует исключительно точность исторического источника. — Это семейный вечер, дорогой, — ответила Нарцисса, и голос её был таким довольным, таким лёгким, что даже Драко не нашёл сразу достойного возражения. — Клевета здесь подаётся с пирогом. Сириус, конечно, не мог не рассказать историю о том, как маленькие Гарри и Драко однажды объединились против него самого, когда он в облике пса лёг у камина и решил, что два ребёнка, едва научившиеся уверенно передвигаться, не представляют серьёзной опасности для взрослого анимага; по словам Сириуса, именно в тот день он понял, что недооценивать Поттера и Малфоя одновременно — стратегическая ошибка, потому что Гарри отвлёк его деревянным кубиком, а Драко, воспользовавшись моментом, вцепился в хвост обеими руками с таким лицом, будто захватил вражеское знамя. — Ты завизжал, — сказала Андромеда, и в её глазах впервые за вечер появилось совсем открытое веселье. — Я не завизжал, — возмутился Сириус, резко выпрямляясь и чуть не задевая локтем бокал, но Тед успел придвинуть его в сторону. — Ты издал звук, который услышали в саду, — уточнила Нарцисса, повернув к нему голову с безмятежной жестокостью старшей родственницы, которая слишком хорошо помнит подробности. — Это была тактическая реакция, — сказал Сириус, скрестив руки на груди и пытаясь выглядеть оскорблённо, хотя улыбка уже предательски пряталась в уголках губ. — Это было “ай”, растянутое на три секунды, — сказал Джеймс, уже смеясь и глядя на Гарри с видом человека, который гордится его младенческими боевыми навыками. — А потом Гарри решил, что если Драко держит хвост, ему тоже нужно держать хвост, — сказала Лили, прикрывая улыбку ладонью. — И в итоге Сириус полз по ковру с двумя детьми, прицепившимися к нему сзади. — Командная работа, — сказал Гарри, поднимая чашку в сторону Драко и чуть наклоняя голову. — Преступная организация, — ответил Драко, но уголок его губ дрогнул, и Гарри заметил это сразу, хотя, к редкому проявлению милосердия, не стал тыкать пальцем. Потом вспомнили деревянного дракона, старого, потёртого, с одним слегка обломанным крылом, который когда-то принадлежал Гарри, но Драко считал его своим каждый раз, когда оказывался в доме Поттеров; они, по словам Лили, сначала дрались за него так ожесточённо, что Джеймс предложил купить второго, но Нарцисса сказала, что это только научит их плохой дипломатии, а Сириус заявил, что любой дракон достоин войны, после чего дети неожиданно решили, что дракон должен жить не у кого-то одного, а в крепости из подушек, которую они построили посреди гостиной при активном участии Джеймса, Сириуса и подозрительно молчаливой Нарциссы. — Я не участвовала, — сказала Нарцисса слишком быстро, чуть поднимая подбородок и тем самым мгновенно выдавая себя всем, кто знал её достаточно давно. Лили повернулась к ней с таким выражением, что Гарри сразу понял: сейчас мисс Блэк будет разоблачена окончательно. — Ты поправила левую стену крепости, — сказала Лили, медленно ставя чашку на стол и улыбаясь всё шире. — Потому что, цитирую, “если уж разрушать порядок в гостиной, то хотя бы симметрично”. Сириус хлопнул ладонью по столу. — Я знал, что ты была соучастницей! — воскликнул он, наклоняясь к Нарциссе с таким триумфом, будто только что раскрыл старое преступление века. — Я спасала конструкцию от позора, — сказала Нарцисса, даже не моргнув. — Так обычно и начинается преступная карьера, — заметил Тед, поднимая бокал и глядя на неё с уважительным весельем. — В этой семье она начинается с простыней на лестнице, — сказала Андромеда, бросая на Сириуса взгляд, в котором было слишком много старшей сестры, чтобы он рискнул спорить сразу. — Или с того, что взрослый мужчина превращается в оленя и катает двух детей по саду, — добавила Нарцисса, глядя уже на Джеймса с тем спокойным удовольствием, с каким люди достают старые, давно припасённые аргументы. Джеймс расправил плечи. — Это была физическая активность на свежем воздухе, — сказал он, накрывая ладонью сердце и пытаясь выглядеть как человек, несправедливо обвинённый в педагогическом героизме. — Это было безумие, — сказала Лили, но голос её был слишком тёплым, чтобы это прозвучало как настоящий упрёк. — Это было великолепно, — сказал Сириус, сразу же поднимая руку, будто голосовал за каноническую версию истории. — Это было низко над землёй, — с достоинством уточнил Джеймс. — Я был очень ответственным оленем. — Ты был оленем, вокруг которого бегал огромный чёрный пёс, пока два ребёнка пытались удержаться на тебе и одновременно тянуть друг у друга за рукав, — сказала Нарцисса, и на этот раз её смех прозвучал совсем свободно. — Ответственность там стояла где-то у двери и не решалась войти. Гарри посмотрел на Драко. — Ты катался на моём отце в облике оленя, — сказал он тихо, наклоняясь ближе и глядя на него с таким удовольствием, будто нашёл оружие на ближайшие десять лет. — Мы оба катались, Поттер, — ответил Драко, не глядя на него и отчаянно пытаясь сохранить лицо человека, которого не впечатляет собственное младенческое прошлое. — Да, но я сын, — сказал Гарри, чуть пожимая плечом и улыбаясь всё шире. — У меня наследственное право. — На оленя? — переспросил Драко, медленно поворачиваясь к нему. — На воспоминание, — сказал Гарри, уже не скрывая веселья. — Ты невыносим, — произнёс Драко, но в голосе его было меньше раздражения, чем он, вероятно, рассчитывал. — Ты делил со мной яблоко, хватал Сириуса за хвост и жил со мной в подушечной крепости, — сказал Гарри, наклоняясь ближе и понижая голос до заговорщического. — Смирись, Малфой, ты часть семейного позора. Драко посмотрел на него долгим, оскорблённым взглядом. — Я начинаю понимать, почему отец запрещал слишком частые визиты, — сказал он, и попытка сделать фразу язвительной не смогла полностью скрыть тень старого запрета, который стоял за ней. Гарри не ответил сразу, потому что в этой фразе было слишком много всего — и старая привычка говорить “отец” без имени, и попытка пошутить, и тень запрета, который долгие годы делал такие вечера невозможными, — но Драко сам, кажется, понял, что сказал больше, чем собирался, и отвернулся к Тедди, который в этот момент сполз с колен Римуса и уверенно направился в сторону дивана, где лежала декоративная подушка. Тедди, до этого устроивший личную экспедицию вокруг ножки стола, вдруг остановился, посмотрел на Драко так внимательно, как умели смотреть только маленькие дети и люди, которым никто ещё не объяснил, что некоторые взрослые прячут чувства под фамильной выдержкой, а потом уверенно протянул к нему обе руки. — Дако, — сказал он. Драко замер. Гарри рядом медленно повернул к нему голову, и выражение его лица стало таким довольным, что Драко сразу понял: этот момент будет использован против него при первой же возможности. — Он сказал “Дако”, — произнёс Гарри, чуть наклоняясь к нему и не пытаясь даже изобразить равнодушие. — Я слышал, Поттер, — ответил Драко слишком ровно, продолжая смотреть на Тедди так, будто ребёнок только что совершил политически сложное заявление. — Он тебя помнит, — сказал Гарри, и голос его стал мягче, потому что даже его желание поддеть Драко не отменяло того, насколько тёплым был этот момент. — Дети запоминают странные вещи, — сказал Драко, но уже без прежней резкости. — Особенно своих, — ответил Гарри, чуть приподнимая бровь и внимательно наблюдая, как Драко на это отреагирует. Драко бросил на него быстрый взгляд, но спорить не стал, потому что Тедди уже снова потянулся к нему и нахмурился так возмущённо, будто считал промедление личным оскорблением. — Дако, — повторил он требовательнее. И тут его волосы, до этого ярко-синие, медленно посветлели, становясь мягко-блондинистыми, почти такими же светлыми, как у Драко, только пушистыми, детскими и совершенно невозможными. Сириус из другого конца комнаты издал звук, подозрительно похожий на сдавленное торжество. — Ни слова, — сказал Драко, не глядя на него и уже заранее чувствуя, как вся комната улыбается. — Я ещё ничего не сказал, — тут же откликнулся Сириус, хотя лицо его уже говорило достаточно, чтобы Драко имел полное право чувствовать угрозу. Тедди повернул голову на голос Сириуса, радостно махнул рукой и добавил: — Си! — Вот, — торжественно сказал Сириус, расправляя плечи и глядя на всех так, будто ребёнок только что подтвердил важнейшую истину мироздания. — Ребёнок обладает безупречным вкусом и знает, к кому обращаться в этом доме за настоящим весельем. — Он сказал один слог, — заметил Римус, складывая руки на груди и смотря на Сириуса с усталой нежностью. — Один великий слог, — поправил Сириус, не сдаваясь. Драко, после ещё одной секунды борьбы с собственным лицом, осторожно взял Тедди на руки, держа его сначала слишком аккуратно, как хрупкую фамильную реликвию, а потом чуть увереннее, когда Тедди тут же вцепился в его воротник и довольно уткнулся носом ему в плечо. — Предатель, — пробормотал Драко, глядя на Гарри поверх светлой макушки Тедди. — Он ребёнок, — сказал Гарри, улыбаясь так тепло, что даже подкол прозвучал почти нежно. — Я говорил не о нём, — ответил Драко, но Тедди устроился у него на руках так доверчиво, что спорить дальше стало почти невозможно. После ужина взрослые переместились ближе к столу и креслам, где разговоры стали тише, длиннее и мягче, а Гарри с Драко оказались на полу у дивана, потому что Тедди, обнаружив подушки, деревянного дракона и двух подростков, которые по какой-то причине слушались его лучше, чем большинство взрослых, решил, что вечер требует строительства новой крепости. Гарри сначала просто подал Тедди подушку, потом ещё одну, потом заметил, что Драко с совершенно серьёзным видом поправляет наклон стены, чтобы она не рухнула на игрушечного дракона, и почувствовал такое странное, почти болезненное тепло, что на секунду увидел не нынешнего Драко, не Малфоя, не друга, который слишком долго учился не просить помощи, а того маленького мальчика из чужих воспоминаний, который когда-то строил с ним крепость в этой же гостиной и, возможно, впервые чувствовал себя ребёнком именно здесь. — Ты правда не знал? — спросил Гарри негромко, когда Тедди отвлёкся на попытку посадить деревянного дракона на верхнюю подушку, а взрослые у стола смеялись над очередной историей Сириуса. Драко некоторое время молчал, глядя на Тедди, который сердился каждый раз, когда дракон съезжал вниз. — Нет, — сказал он наконец, не поворачивая головы, и пальцы его чуть сильнее сжали край подушки, будто ткань могла помочь удержать голос ровным. — Я видел только бумаги. Гарри не перебивал. — Последние дни они сидели в кабинете почти каждый вечер, — продолжил Драко, всё ещё не глядя на него, и голос его был ровным только потому, что он очень старался сделать его таким. — Пергаменты, печати, какие-то списки, подписи. Они почти не говорили друг с другом. Отец молчал так, будто проигрывал, но не мог позволить себе признать это даже стенам, а мама выглядела… спокойно. — И ты не понял? — спросил Гарри, осторожно опуская голос, чтобы вопрос не прозвучал обвинением. Драко коротко усмехнулся, но в этом звуке не было настоящей насмешки. — Поттер, в Малфой-мэноре люди могут неделями перебирать бумаги и не говорить друг другу ни слова, и это всё ещё будет считаться обычным семейным вечером, — сказал он, наконец поворачиваясь к Гарри и улыбаясь так криво, что эта улыбка почти не была улыбкой. Гарри посмотрел на него, но промолчал. Драко медленно выдохнул, и только теперь, когда вокруг не было целого стола взрослых, когда Нарцисса не смотрела на него, а Сириус не сиял в нескольких шагах, на лице Драко появилось то самое чувство, которое он не позволил себе показать сразу: тихое, осторожное, почти невозможное облегчение. — Я рад, — сказал он. Гарри повернул голову чуть внимательнее. — Очень рад, — добавил Драко, и на этот раз слова вышли увереннее, будто он сам только сейчас понял, насколько сильно хотел произнести их вслух. — Теперь будем только мы с ней. Без него. Без его голоса за столом. Без его взгляда. Без ощущения, что даже тишина в доме принадлежит ему. Гарри почувствовал, как внутри стало тяжело и тепло одновременно, но не стал превращать это в жалость, потому что Драко бы сразу закрылся. — Значит, мисс Блэк, — сказал он мягко. Драко посмотрел на мать через комнату, и в его взгляде было столько непривычной, почти детской радости, что Гарри снова сделал вид, будто не заметил слишком много. — Мисс Блэк, — повторил Драко, и его голос впервые за вечер прозвучал так, будто фамилия не давила, а открывала воздух. — Я никогда ещё не был так рад фамилии Блэк. Гарри позволил этой фразе остаться между ними без шутки ровно столько, сколько она заслуживала, а потом, когда Тедди торжественно уронил деревянного дракона в самую середину крепости и радостно объявил что-то нечленораздельное, наклонился, поднял игрушку и передал её Драко. — Ты, кстати, отлично выглядишь в роли человека, который умеет заботиться о ком-то и не превращаться от этого в пыль, — сказал Гарри, наблюдая, как Драко с совершенно серьёзным видом возвращает дракона на вершину подушечной стены. Драко даже не поднял головы. — Поттер, если это попытка сделать мне комплимент, она провалилась примерно на слове “выглядишь”, — сказал он, аккуратно поправляя подушку и делая вид, что вся его жизнь сейчас сосредоточена исключительно на архитектуре. — Я просто думаю, что Астории было бы интересно узнать, какой ты внимательный, — сказал Гарри, произнося имя Астории слишком невинно и поэтому сразу выдавая все свои намерения. Подушка в руке Драко замерла. Гарри улыбнулся. — О, — сказал он с откровенным удовольствием, чуть наклоняясь ближе и понижая голос, чтобы взрослые не услышали. — Вот оно. — Нет никакого “оно”, — ответил Драко, всё ещё держа подушку в воздухе и слишком тщательно глядя на крепость. — Есть, — сказал Гарри, почти ласково растягивая слово, потому что видел, как Драко пытается вернуть лицу прежнюю холодность. — Ты застыл. — Я оценивал устойчивость конструкции, — сказал Драко, медленно опуская подушку и расправляя её с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела честь рода. — Конечно, — сказал Гарри, наклоняясь ближе и делая вид, что серьёзно рассматривает стену из подушек. — Подушка напомнила тебе Асторию. — Поттер, — медленно произнёс Драко, поворачивая к нему голову и прищуриваясь так опасно, что Гарри стало ещё веселее, — если ты сейчас продолжишь, я построю из этих подушек твою могилу. Гарри тихо рассмеялся, а Тедди, решив, что это часть игры, радостно хлопнул ладонью по башне. — Сказал человек, который до сих пор не признался в чувствах девушке, которая ему нравится, — добавил Гарри уже тише, но всё ещё с той невыносимой улыбкой, от которой Драко обычно хотел либо уйти, либо запустить в него чем-нибудь. Драко моргнул. — Не понимаю, о чём ты, — сказал он, слишком быстро убирая руку от подушки и поворачиваясь к Тедди так, будто ребёнок внезапно потребовал срочной дипломатической помощи. — Конечно не понимаешь, — ответил Гарри, кивая с самым понимающим видом. — Я действительно не понимаю, какую именно девушку ты имеешь в виду, — сказал Драко, поднимая на него взгляд и произнося каждое слово с такой холодной аккуратностью, что Гарри едва не рассмеялся снова. — Драко, — произнёс Гарри, чуть склонив голову и глядя на него так, будто давал последнюю возможность признать очевидное без лишнего сопротивления. — Поттер, — отозвался Драко тем же тоном, только на два градуса холоднее. — Ты переписываешься с Асторией чаще, чем Рон пишет мне о еде, квиддиче и Гермионе вместе взятых, — сказал Гарри, загибая пальцы и делая вид, что действительно ведёт подсчёты. — Это неправда, — ответил Драко, но взгляд его на долю секунды ушёл в сторону. — Это почти математически доказуемо, — сказал Гарри, замечая этот взгляд и немедленно становясь ещё самодовольнее. — Я просто отвечаю на письма, — сказал Драко, поднимая подбородок. — На каждое письмо, — уточнил Гарри, не отступая. — Вежливость — основа цивилизованного общества, — произнёс Драко, расправляя складку на рукаве так, будто сам только что идеально сформулировал истину, против которой бессилен любой Поттер. — Ты угрожал Рону проклятием в третьей строке последнего письма, — напомнил Гарри, наклоняясь, чтобы вернуть Тедди деревянного дракона, который снова оказался на ковре. — Так что не прячься за вежливость, она тебя не выдержит. Драко молчал слишком долго, и Гарри, конечно, заметил. — Она знает, — сказал он уже мягче, переставая улыбаться так широко, потому что это было уже не только смешно. — Наверное, раньше тебя. — Это не утешает, — сказал Драко, и голос его стал тише, хотя лицо всё ещё держалось на привычной гордости. — Зато сильно упрощает задачу, — сказал Гарри, чуть пожимая плечом. — Поттер, в твоём исполнении “упрощает” обычно означает “прыгни с башни, там внизу, скорее всего, вода”, — ответил Драко, глядя на него с таким скепсисом, будто у Гарри уже была длинная история подобных советов. — А в твоём исполнении “я подумаю” обычно означает “я уже хочу, но мне нужно три дня, чтобы выглядеть достойно”, — сказал Гарри, и улыбка снова вернулась к нему, но теперь стала теплее. Драко посмотрел на него с таким оскорблённым молчанием, что Гарри почти гордо кивнул. — Видишь? — сказал Гарри, чуть наклоняясь к нему. — Я перевожу с малфоевского всё лучше. — Я ненавижу вашу семью, — сказал Драко, аккуратно ставя последнюю подушку на место и делая вид, что это заявление имеет хоть какой-то вес после того, как он сам построил половину крепости. — Ты сидишь у нас на полу, строишь крепость для ребёнка и только что признал, что Астория тебе нравится молчанием, — сказал Гарри, с трудом удерживаясь от смеха. — Я ничего не признал, — ответил Драко, резко повернув голову. — Именно так ты обычно всё и признаёшь, — сказал Гарри, довольный собой настолько очевидно, что Драко на секунду закрыл глаза, будто собирался мысленно досчитать до десяти. — Поттер, — сказал Драко, снова открывая глаза и глядя на него с опасно спокойным выражением, — когда-нибудь твоя самоуверенность встретит человека, которому хватит терпения подробно объяснить тебе, почему ты невыносим. — Джинни уже этим занимается, — ответил Гарри, не моргнув. — Тогда, к моему ужасу, я на её стороне, — сказал Драко, и в его голосе впервые за этот разговор мелькнула почти честная улыбка. Гарри рассмеялся, а Тедди, решив, что крепость наконец готова, залез внутрь, прижал к себе деревянного дракона и, глядя то на Гарри, то на Драко, довольно сказал: — Дако. — Он назначил тебя ответственным, — сказал Гарри, кивая на Тедди. — Он сказал моё имя, — ответил Драко, но уже без прежней защиты, потому что Тедди протянул ему свободную руку, и Драко, после короткой паузы, позволил маленьким пальцам обхватить свои. За столом в это время Андромеда, Нарцисса и Сириус снова ушли в воспоминания о своём детстве, но теперь их рассказы звучали не как попытка доказать, что хорошее когда-то существовало, а как спокойное, почти упрямое возвращение того, что дом Блэков не сумел полностью отнять. — Помнишь яблоки на верхней лестнице? — спросила Андромеда, поворачиваясь к Нарциссе и Сириусу с той мягкой улыбкой, которая делала её похожей на Тонкс, только тише. — Украденные яблоки, — уточнила Нарцисса, чуть приподнимая бровь. — Позже они стали просто яблоками, потому что срок давности истёк, — сказал Сириус, поднимая палец так уверенно, будто произносил юридически безупречный аргумент. — Ты всегда так говорил о любых проступках, если проходило больше трёх дней, — заметила Андромеда, качая головой. — Это правовая позиция, — сказал Сириус, ничуть не смущаясь. — Это детская наглость, — сказала Нарцисса, но улыбнулась. — И если я правильно помню, ты уронил одно яблоко прямо в вазу с цветами у входа. — А ты сказала, что это декоративное решение, — напомнил Сириус, мгновенно оживляясь. — Потому что кто-то должен был спасать нас от твоей правовой позиции, — сказала Нарцисса, и Андромеда тихо засмеялась, прикрывая рот ладонью. Лили слушала их с мягкой улыбкой, Джеймс периодически вставлял замечания, Тед задавал вопросы так, будто собирал материал для семейной хроники, а Римус, сидевший рядом с Тонкс, смотрел на эту странную, шумную, местами поломанную, но всё равно живую ветвь семьи Блэк с той тихой внимательностью, с которой он всегда смотрел на людей, сумевших сохранить тепло там, где его слишком долго пытались считать слабостью. В какой-то момент Нарцисса подняла взгляд на Гарри и Драко, сидевших на полу рядом с подушечной крепостью, где Тедди уже начал клевать носом, всё ещё не выпуская деревянного дракона, и выражение её лица стало таким мягким, что Лили, заметив это, тихо коснулась её локтя. — Похоже на старые времена? — спросила Лили, чуть наклоняясь к ней и говоря достаточно тихо, чтобы это осталось почти между ними. Нарцисса долго смотрела на сына, на Гарри рядом с ним, на блондинистые волосы Тедди, которые в сонном беспорядке торчали над подушками, потом медленно улыбнулась. — Нет, — сказала она наконец, не отрывая взгляда от Драко, который осторожно поправлял Тедди подушку за спиной. — Лучше. Лили посмотрела на неё внимательнее. — Лучше? — переспросила она, мягко сжимая её руку. — Тогда я оставляла Драко здесь и всё равно должна была возвращаться туда, где мне приходилось объяснять, почему ребёнок смеётся громче, чем нужно наследнику, — сказала Нарцисса, и голос её не стал тяжёлым, потому что в нём было уже слишком много свободы для прежнего страха. — А сегодня я могу сидеть за этим столом, смотреть, как он строит крепость в доме Поттеров, и не придумывать ни одного оправдания. Лили ничего не сказала, только накрыла её ладонь своей. Сириус, услышав последние слова, резко отвернулся к камину, будто ему срочно понадобилось проверить огонь, а Андромеда сделала вид, что не заметила, как он провёл пальцами под глазом, потому что иногда семейная любовь заключалась не в том, чтобы разоблачать чувства, а в том, чтобы позволить им остаться не названными. Позднее, когда Тедди окончательно уснул у Драко на коленях, положив светлую голову ему на руку так доверчиво, будто всегда знал, что этот строгий мальчик с серыми глазами и фамильной осанкой не уронит его ни за что, Нарцисса подошла к ним сама и на мгновение остановилась рядом, глядя на эту картину с таким выражением, будто прошлое и будущее вдруг сложились в одну тихую, невозможную линию. — Ты помнишь, как Джеймс учил вас летать? — спросила она у Драко, но голос её был достаточно мягким, чтобы не разбудить Тедди. Драко поднял на неё взгляд. — Смутно, — сказал он осторожно, чуть опуская руку, чтобы Тедди удобнее устроился у него на коленях. — Ты делал вид, что не боишься, — сказала Нарцисса, чуть улыбнувшись и касаясь пальцами светлых волос Тедди, которые всё ещё упрямо держали оттенок Драко. — Гарри делал вид, что уже всё умеет, Джеймс делал вид, что держит всё под контролем, Лили делала вид, что не хочет немедленно запретить это мероприятие, а Сириус не делал вид вообще, потому что бегал рядом и кричал, что если вы упадёте, это будет “боевым крещением”. — Я был педагогически вдохновлён, — откликнулся Сириус из-за стола, приподнимая бокал и широко улыбаясь. — Ты был опасен для детей, — сказала Лили, даже не оборачиваясь, потому что, очевидно, этот спор в их доме велся уже много лет. — Низко над землёй, — снова с достоинством напомнил Джеймс. — Ты говорил, что из них выйдет хорошая команда, — сказала Нарцисса, глядя уже на Джеймса. Джеймс посмотрел на Гарри и Драко, на крепость, на спящего Тедди, на Сириуса, Андромеду, Тонкс, Римус и Лили, и улыбка его стала тише, взрослее, почти благодарнее. — Я был прав, — сказал он. Драко хотел, очевидно, возразить, потому что семейные вечера Поттеров слишком часто ставили его в положение человека, которому приходилось либо защищать своё достоинство, либо признать, что ему хорошо, но Тедди во сне чуть сильнее сжал его рукав, и Драко только осторожно поправил подушку за его спиной. — Ты говорил это, когда мы пытались съесть один и тот же деревянный дракон, — сказал он наконец, не поднимая голоса. — Это была стратегия, — ответил Гарри, тут же оживляясь. — Это была угроза мебели, — сказала Нарцисса, глядя на них обоих с мягкой строгостью. — Это была крепость, — сказал Джеймс, не желая сдавать педагогическую позицию. — Это была причина, по которой я потом неделю находила подушки в самых неожиданных местах, — сказала Лили. — Это была семья, — неожиданно тихо сказал Римус, и все на секунду замолчали не потому, что стало тяжело, а потому что он назвал то, что весь вечер уже стояло между ними, тёплое, очевидное и всё равно почему-то нуждающееся в слове. Сириус первым нарушил молчание, потому что, вероятно, не мог позволить слишком серьёзному моменту остаться без его вмешательства. — Ну что, мисс Блэк, — сказал он, поворачиваясь к Нарциссе и всё ещё явно наслаждаясь новым обращением, — как тебе первый официальный вечер свободы среди людей, которые когда-то научили твоего сына хватать меня за хвост? Нарцисса посмотрела на него, потом на Андромеду, на Драко, на Гарри и на Тедди, спящего в подушечной крепости с деревянным драконом в руках, и улыбнулась уже без всякой осторожности. — Шумно, — сказала она, медленно осматривая гостиную, где подушки лежали несимметрично, чашки стояли не там, где должны были, а Сириус выглядел слишком счастливым для человека, который пытался делать вид, что просто шутит. — Неприлично. Совершенно несимметрично. — И? — спросил Сириус, наклоняясь вперёд и почти переставая скрывать надежду. — И прекрасно, — ответила Нарцисса. Гарри смотрел на Нарциссу Блэк, которая спокойно смеялась над чем-то, сказанным Андромедой, на Сириуса, который делал вид, что не слишком счастлив, хотя его лицо выдавало его с позором, на Драко со спящим Тедди на коленях, на Лили, поправляющую подушку у края дивана, и думал, что иногда самая большая победа над старыми фамилиями выглядит не как громкое отречение, не как разрушенная стена и не как дуэль, а как вечер, где никто больше не должен прятать, к кому он на самом деле принадлежит. И когда Нарцисса позже уходила через камин, уже не миссис Малфой, а мисс Блэк, с Драко рядом и лёгкой улыбкой на лице, Сириус всё-таки не выдержал и сказал ей на прощание: — До скорого, Цисси, — произнёс он, прислонившись к каминной полке и стараясь выглядеть так, будто эта фраза не значила для него слишком много. Нарцисса остановилась на самом краю зелёного пламени и посмотрела на него через плечо. — Теперь действительно до скорого, Сириус, — ответила она, и в её голосе было обещание, которое не нуждалось ни в печатях, ни в скрытых письмах, ни в чужом разрешении. Драко, прежде чем шагнуть за ней, задержался рядом с Гарри. — Поттер, — сказал он, поправляя манжету и снова возвращая себе привычное выражение лица, хотя глаза его всё ещё были слишком светлыми от пережитого вечера. — Если ты кому-нибудь расскажешь про “Дако”, я буду отрицать всё. — Тедди свидетель, — сказал Гарри, скрестив руки на груди и улыбаясь с той невыносимой уверенностью, которая обычно предвещала беду. — Он ребёнок, — ответил Драко, бросив быстрый взгляд на спящего Тедди, которого Римус уже осторожно забирал у него с колен. — С блондинистыми волосами и отличным вкусом, — добавил Гарри. Драко посмотрел на него с усталой угрозой. — Я всё ещё ненавижу вашу семью, — сказал он, но голос его был слишком тихим, чтобы эта фраза могла кого-нибудь убедить. Гарри улыбнулся. — Знаю, — ответил он, не двигаясь с места. — И ты всё ещё невыносим, — добавил Драко, задерживаясь на секунду дольше, чем требовала вежливость. — Знаю, — повторил Гарри, и на этот раз улыбка стала мягче. Драко уже хотел отвернуться, но всё-таки задержался ещё на секунду, и голос его стал ниже, тише, почти незаметнее на фоне потрескивающего пламени. — Спасибо, — сказал он. Гарри не стал спрашивать за что. Не стал шутить. Не стал делать вид, что не понял. — До скорого, Малфой, — сказал он только. Драко кивнул, шагнул в камин вслед за Нарциссой, и зелёное пламя на мгновение озарило гостиную Поттеров, где на полу всё ещё стояла кривая подушечная крепость, на столе остывал чай, Сириус улыбался в сторону пустого камина, а Гарри вдруг понял, что некоторые двери, однажды открывшись, уже не закрываются так легко.