Часть 90. Не только письма

Когда зелёное пламя камина выпустило Нарциссу и Драко обратно в Малфой-мэнор, дом встретил их той самой тишиной, к которой Драко привык настолько давно, что раньше почти не замечал её, но после вечера у Поттеров эта тишина вдруг показалась не величественной, не правильной и не фамильно достойной, а просто огромной, пустой и слишком ровной, будто стены всё ещё ждали голоса Люциуса, его холодных шагов по мрамору, его коротких приказов, его взгляда, от которого даже воздух в комнате становился осторожнее, хотя самого Люциуса уже не было рядом и, как сказала Нарцисса за столом у Поттеров с той лёгкой улыбкой, от которой у Драко до сих пор странно сжималось в груди, больше не было никакого права называть этот дом своим через неё. Нарцисса сняла перчатки первой. Она сделала это медленно, спокойно, без спешки, будто возвращалась не с вечера, который изменил что-то в их жизни, а с обычного визита, но Драко слишком хорошо видел её руки, слишком хорошо помнил, как в последние дни эти же пальцы перебирали бумаги, ставили подписи, закрывали папки, а Люциус молчал напротив неё так, будто проигрывал партию, в которой до последнего был уверен, что фигуры принадлежат только ему; теперь всё сложилось в голове Драко с такой ясностью, что стало почти странно, как он не понял раньше, хотя в Малфой-мэноре действительно можно было неделями смотреть на печати, пергаменты, холодные ужины и людей, не говорящих друг другу ни слова, и всё равно считать это просто очередной формой семейного порядка. — Ты устал, — сказала Нарцисса, снимая вторую перчатку и бросая на сына короткий, внимательный взгляд, в котором не было ни давления, ни требования признаться, но было то тихое материнское знание, от которого Драко всегда становилось труднее держать лицо. — Нет, — ответил Драко почти сразу, машинально поправляя манжету, хотя сам слышал, как неубедительно прозвучало это отрицание после вечера, где он успел узнать о разводе матери, вспомнить собственное младенчество, построить крепость для Тедди и пережить Гарри Поттера в особенно невыносимом виде. — Разумеется, — произнесла Нарцисса, чуть наклонив голову и складывая перчатки одну на другую с такой аккуратностью, будто давала ему время спрятаться за привычной сухостью. — Тогда, полагаю, ты просто выглядишь так, будто за один вечер пережил собственное детство, развод матери, подушечную крепость, младенческие воспоминания с яблоком и ребёнка, который решил стать блондином из семейной солидарности. — Если ты собираешься перечислять это в таком порядке, — сказал Драко, прикрывая глаза на секунду и выдыхая медленнее, чем обычно, — я, возможно, всё-таки признаю усталость, но только потому, что само перечисление звучит как нападение. — Семейные вечера редко бывают милосердны, — ответила Нарцисса, подходя ближе и слабо улыбаясь, причём эта улыбка была уже не улыбкой миссис Малфой, которую она когда-то надевала как украшение на чужом приёме, а улыбкой Нарциссы Блэк, свободной, чуть насмешливой и почти тёплой. Драко посмотрел на неё и вдруг понял, что за весь вечер у Поттеров она ни разу не выглядела измученной. Не так, как после официальных ужинов, где Люциус следил за каждым словом. Не так, как после семейных разговоров, в которых тишина всегда была частью наказания. Не так, как в те дни, когда она закрывала дверь кабинета слишком осторожно, будто сам воздух мог донести её мысли до чужих ушей. Теперь она стояла в холле собственного дома, в светлом плаще, с убранными волосами и спокойными руками, и Драко впервые за долгое время увидел не женщину, которая выдержала, а женщину, которая вышла. — Я рада, что мы поехали, — сказала Нарцисса, чуть отводя взгляд в сторону лестницы, но не потому, что ей было неловко, а потому что она, кажется, тоже позволяла себе привыкнуть к тому, что теперь может говорить такие вещи вслух. Драко хотел ответить чем-нибудь безопасным. Хотел сказать, что Поттеры, как всегда, были слишком громкими. Хотел заметить, что Сириус Блэк злоупотребляет правом существовать в одном помещении с нормальными людьми. Хотел сделать вид, что этот вечер был просто странным, утомительным, неприлично семейным и абсолютно не тронувшим его. Но перед глазами у него снова возникла гостиная Поттеров: Нарцисса, смеющаяся рядом с Андромедой, Сириус, произносящий “мисс Блэк” так, будто это было заклинание, Гарри, который смотрел на Драко слишком внимательно и не смеялся в тот момент, когда смеяться было бы проще, и Тедди, засыпающий на его коленях с блондинистыми волосами и деревянным драконом в руках. — Я тоже, — сказал Драко тихо, опуская взгляд на собственные пальцы, потому что два слова уже показались ему слишком открытыми. Нарцисса услышала больше, чем он сказал, потому что она всегда слышала его так, как никто другой в этом доме не умел, но не стала требовать продолжения, не стала касаться его лица, не стала превращать это признание в сцену, а только мягко кивнула, будто позволяла ему оставить себе право на молчание. — Завтра я велю убрать из кабинета часть вещей Люциуса, — сказала она, проходя к лестнице и останавливаясь у первой ступени, словно это было обычное хозяйственное распоряжение, а не начало новой жизни. Драко поднял голову слишком быстро. — Уже завтра? — спросил он, и сам не понял, что в его голосе было сильнее — удивление, осторожность или почти жадная надежда, которую он не успел скрыть. Нарцисса обернулась, положив руку на перила, и в её улыбке появилась та самая спокойная радость, которая за столом у Поттеров заставила Сириуса едва не взорваться счастьем. — Я слишком долго ждала, Драко, — сказала она, глядя на него так прямо, как будто впервые за много лет могла позволить себе не прятать решимость под холодностью. — Теперь не вижу смысла ждать ещё. Драко кивнул. Не сразу. Сначала просто смотрел на неё, на эту женщину, которая была его матерью, Нарциссой Блэк, больше не миссис Малфой, больше не частью чужого голоса за столом, и только потом кивнул, потому что всё в нём, даже самые упрямые, самые малфоевские, самые испуганные части, хотели, чтобы завтра наступило быстрее. В своей комнате он долго не зажигал весь свет. Только одна лампа горела на письменном столе, выхватывая из темноты пергамент, серебряную чернильницу, аккуратную стопку старых писем и письмо Астории, лежавшее поверх остальных так, будто оно само каким-то образом выбралось наверх, хотя Драко прекрасно помнил, что перекладывал его туда собственными руками ещё до вечера у Поттеров. Он сел не сразу. Сначала подошёл к окну и долго смотрел на тёмный сад, где дорожки лежали слишком ровно, кусты были подстрижены слишком безупречно, а фонтан внизу шумел так сдержанно, словно даже вода в Малфой-мэноре знала, что ей не полагается быть громкой; раньше этот вид казался ему частью дома, привычной, холодной и почти естественной, но теперь после гостиной Поттеров, где подушки валялись несимметрично, Тедди засыпал на его коленях, Сириус смеялся слишком громко, а Нарцисса произносила “мисс Блэк” так, будто наконец открывала окно, этот сад вдруг показался не величественным, а ожидающим. Всё ожидало. Дом ожидал, пока из него вынесут Люциуса не телом, а вещами, правилами, привычками, тем страхом, который всегда оставался в комнатах даже после его ухода. Нарцисса ожидала утра, чтобы начать переставлять мебель, убирать чужие печати, отдавать распоряжения уже не как жена, обязанная поддерживать фасад, а как женщина, которая решила, что хватит. А Драко, к собственному раздражению, ожидал письма. Точнее, он ожидал не письма. Он ждал ответа на то, что ещё не написал. Это было настолько глупо, что он почти услышал голос Поттера в голове, самодовольный, тёплый и совершенно невыносимый: “Сказал человек, который до сих пор не признался в чувствах девушке, которая ему нравится.” Драко резко отошёл от окна, сел за стол и взял перо с таким видом, будто собирался не писать письмо, а выиграть дуэль. Астория,

вечер у Поттеров прошёл приемлемо.

Он посмотрел на строчку, нахмурился и зачеркнул её так резко, что кончик пера почти прорвал пергамент. Астория,

Поттеры, как всегда, были невыносимы, Сириус — громок, Тедди — чрезмерно уверен в своём праве менять цвет волос, а моя мать теперь…

Драко остановился. Перечитал. Снова зачеркнул. Потом откинулся на спинку кресла, провёл ладонью по лицу и с таким раздражением посмотрел на пергамент, будто тот лично виноват в том, что обычные формулировки перестали работать. Письма всегда были удобны. В письмах можно было отмерять расстояние между словами, можно было прятать слишком честную мысль между двумя замечаниями о Поттере, можно было позволить себе чуть больше, чем вслух, но всё равно оставить достаточно места для отступления; с Асторией письма были особенно опасны именно потому, что она читала не только строки, но и пустоты между ними, видела, где он менял тему, где становился резче, где слишком долго объяснял то, что на самом деле не требовало объяснений, и каждый раз отвечала так спокойно, будто не собиралась вытаскивать его из укрытия силой, потому что и так знала: рано или поздно он выйдет сам. Он снова опустил перо. Астория,

я мог бы написать тебе длинное письмо о вечере у Поттеров, о Сириусе, который теперь, кажется, собирается произносить “мисс Блэк” при каждом удобном случае, о Тедди, который почему-то решил, что “Дако” является приемлемой формой обращения, и о Поттере, который, как обычно, был невыносим настолько уверенно, что это почти требует отдельного исследования.

Но я не хочу писать обо всём этом письмом.

Я хочу рассказать тебе сам.

Если ты свободна завтра после обеда, я был бы рад увидеть тебя.

Не в гостиной, где все делают вид, что случайно проходят мимо.

В саду.

Драко.

Он перечитал письмо. Оно было слишком прямым. Недостаточно прямым. Слишком честным. Недостаточно честным. Совершенно неприемлемым. И всё же, вместо того чтобы зачеркнуть его, Драко аккуратно сложил пергамент, запечатал его и отдал сове прежде, чем успел придумать три убедительные причины не делать этого. После этого он почти час ходил по комнате, делая вид, что просто не хочет спать, хотя на самом деле каждое шуршание за окном заставляло его поворачивать голову быстрее, чем было достойно человека с фамилией Малфой, а когда ответ пришёл уже ближе к полуночи, он открыл его сразу, даже не попытавшись выдержать приличную паузу. Драко,

я свободна завтра после обеда.

И мне нравится, что ты написал “я хочу рассказать тебе сам”, а не спрятал это между тремя язвительными замечаниями о Поттере.

Хотя замечания о Поттере тоже можешь оставить.

До завтра.

Астория.

Драко долго смотрел на письмо. Потом сложил его и положил не в общую стопку, а отдельно, рядом с лампой. Потом, разумеется, сказал пустой комнате: — Невыносимо самонадеянно, — пробормотал он, но голос прозвучал слишком тихо и почти довольно, чтобы это оскорбление могло считаться убедительным. И впервые за весь вечер улыбнулся так, чтобы никто этого не увидел. Утро в Малфой-мэноре действительно началось с движения. Не шумного, не хаотичного и не похожего на поттеровское утро, где кто-нибудь обязательно уронил бы чашку, Сириус объявил бы это знаком судьбы, а Джеймс попытался бы доказать, что чашки падают к удаче, но всё-таки движения: домовики снимали со стен несколько портретов, которые Люциус особенно любил располагать там, где они могли наблюдать за каждым входящим, из кабинета выносили тяжёлые коробки с документами, Нарцисса, стоя у двери в светлом платье и с идеально ровной осанкой, спокойно отдавала распоряжения, а Драко, проходя мимо, вдруг понял, что дом не рушится от того, что вещи Люциуса исчезают. Наоборот. Дом будто впервые за долгие годы начинал дышать. — Ты сегодня куда-то собираешься? — спросила Нарцисса за завтраком, поднимая взгляд от чашки и касаясь пальцами ручки так невинно, что Драко немедленно насторожился. — В сад, — ответил он, аккуратно ставя чашку на блюдце и стараясь звучать так, будто прогулки по саду всегда требовали от него выбора мантии за полчаса до выхода. — Один? — спросила Нарцисса, чуть повернув голову, и в уголках её губ появилась та самая улыбка, из-за которой Драко сразу понял: она уже всё знает или, что хуже, достаточно знает, чтобы догадаться. — Это допрос? — спросил он, поднимая глаза и выпрямляясь в кресле, будто завтрак внезапно стал официальным заседанием. — Материнский интерес, — ответила Нарцисса, беря кусочек тоста с таким спокойствием, будто за этим столом вообще никогда не происходило ничего подозрительного. — Материнский интерес в нашем доме обычно звучит как политическая разведка, — заметил Драко, отодвигая тарелку и замечая, к собственному раздражению, что снова поправляет манжету. — Как грубо, — сказала Нарцисса, мягко улыбнувшись и опуская взгляд именно на его руку. — Я всего лишь хотела сказать, что сад сегодня выглядит гораздо лучше, чем в последние недели. — Сад выглядит одинаково последние десять лет, — ответил Драко, убирая руку от манжеты так резко, будто поймал себя на преступлении. — Вовсе нет, — сказала Нарцисса, поднимаясь из-за стола и мягко проводя пальцами по краю скатерти. — Сегодня в нём будет человек, ради которого ты уже третий раз поправляешь манжету. Драко медленно опустил взгляд на свою руку, убедился, что она всё ещё лежит рядом с манжетой, и тут же убрал её на колено. — Это ничего не значит, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Разумеется, — сказала Нарцисса, подходя к двери и останавливаясь на пороге. — И если ты сейчас скажешь, что это обычная прогулка, я сделаю вид, что поверила, но только из материнской вежливости. — Ты слишком много общалась с Сириусом, — сказал Драко, прищурившись и пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля над разговором. — Возможно, — ответила Нарцисса, оглядываясь через плечо, и в её улыбке было столько лёгкости, что Драко снова почувствовал почти болезненную радость от того, что теперь она может улыбаться так в собственном доме. — Но, в отличие от Сириуса, я умею вовремя уйти. Она действительно ушла, оставив его одного за столом, и Драко, вместо того чтобы возмутиться вслух, только выдохнул и снова поправил манжету, на этот раз уже с раздражением на самого себя. Астория пришла после обеда. Не слишком рано, чтобы это выглядело нетерпением, и не слишком поздно, чтобы он мог обвинить её в желании заставить его ждать, хотя, честно говоря, он уже успел пройти по садовой дорожке туда и обратно столько раз, что один из садовников, заметив его в третий раз у розовых кустов, предпочёл исчезнуть в другую часть сада с мудростью человека, который не хочет становиться свидетелем молодого малфоевского волнения. Астория появилась у боковой арки в светлом платье, без лишних украшений, с собранными волосами и тем спокойным выражением лица, которое всегда раздражало Драко тем, что в нём не было ни холодности, ни робости, ни желания казаться более значительной, чем она была; она просто шла к нему по дорожке, уверенная, внимательная, слишком хорошо понимающая, и с каждым её шагом все заранее подготовленные фразы Драко становились всё менее пригодными. — Драко, — сказала она, остановившись рядом и чуть наклонив голову, причём голос её звучал ровно, но глаза сразу стали мягче, когда она увидела, что он, конечно, стоит слишком прямо и держит руки за спиной слишком аккуратно. — Астория, — ответил он, кивнув так, будто встречал её на официальном приёме, а не сам позвал в сад, потому что письма вдруг стали недостаточными. — Ты выбрал сад, — сказала Астория, медленно переводя взгляд с дорожки на живую изгородь, потом обратно на него, и в этом взгляде уже была тихая улыбка. — Это уже почти смелый поступок. — Сад принадлежит дому, — ответил Драко, поворачиваясь, чтобы идти рядом с ней, и чуть замедляя шаг, чтобы она сама выбрала расстояние между ними. — Я не уверен, что прогулка по собственной территории считается смелостью. — Если учесть, что в гостиной ты мог бы спрятаться за чаем, креслом и формальностями, — сказала Астория, спокойно принимая его темп и проходя рядом так близко, что край её рукава почти коснулся его руки, — сад выглядит почти как признание в том, что ты действительно хочешь говорить. Драко на секунду задержал дыхание. — Ты всегда начинаешь разговор с нападения? — спросил он, не глядя на неё и делая вид, что тёмные листья изгороди требуют исключительного внимания. — Только когда собеседник заранее готовит оборону, — ответила Астория, и в голосе её прозвучала едва заметная улыбка. — Ты слишком уверена в себе, — сказал Драко, бросив на неё короткий взгляд и сразу пожалев об этом, потому что она, конечно, заметила слишком многое. — Нет, — сказала Астория, аккуратно обходя упавший лепесток на дорожке. — Я просто хорошо тебя читаю. — Это не одно и то же? — спросил он, чуть приподнимая бровь. — Нет, — повторила она, и теперь уже посмотрела на него. — Но, думаю, тебе удобнее считать иначе. Драко хотел возразить, хотел сказать что-нибудь о самонадеянности, о том, что некоторые люди слишком легко принимают наблюдательность за право вмешиваться, о том, что сад не является местом для психологических разборов, но вместо этого почему-то сказал совсем другое: — Моя мать сегодня велела убрать часть вещей Люциуса из кабинета, — произнёс он, глядя вперёд и чувствуя, как собственная откровенность неприятно царапает горло. Астория не улыбнулась и не стала говорить “это хорошо” слишком быстро, за что Драко был ей благодарен больше, чем собирался показывать. — И как это выглядело? — спросила она, замедлив шаг, чтобы он мог отвечать без необходимости смотреть прямо на неё. Драко несколько секунд молчал, следя за тем, как тень от живой изгороди ложится на дорожку. — Странно, — сказал он наконец, и это слово было слишком слабым, но хотя бы честным. — Я думал, дом должен стать… не знаю. Пустым. Разбитым. Неправильным. Но он просто стал тише. — Тише иначе? — спросила Астория, осторожно поворачивая к нему голову. Драко посмотрел на неё и впервые за всю прогулку не отвёл взгляд сразу. — Да, — сказал он после паузы. — Раньше тишина в доме всегда означала, что кто-то ждёт, когда ты ошибёшься. Сегодня она просто была тишиной. Астория кивнула, и в этом движении не было жалости, только понимание, от которого становилось легче и опаснее одновременно. — Ты написал, что хотел рассказать мне сам, — сказала она мягко, не отрывая взгляда от дорожки впереди. — Я рада, что ты начал с этого. — Я начал с этого, потому что это произошло утром, — сказал Драко, тут же пытаясь вернуть разговору безопасную форму и чувствуя, как привычная защита поднимается сама собой. — Конечно, — ответила Астория, даже не споря, но улыбка в её голосе стала заметнее. — Исключительно хронология. — Именно, — сказал он, хотя сам услышал, что слово прозвучало слишком резко. — И совершенно не потому, что это важно, — добавила она, глядя на него краем глаза. Драко медленно выдохнул через нос. — У вас с Поттером стало отвратительно много общего, — сказал он, пытаясь спрятаться за раздражением, как за последней приличной стеной. — Он тоже заметил, что ты избегаешь прямых формулировок? — спросила Астория, и голос её стал почти ласковым. — Поттер замечает слишком много для человека, который половину времени занят собственным отражением в чужих глазах, — сказал Драко, и эта фраза, наконец, прозвучала достаточно привычно, чтобы он почувствовал себя устойчивее. — Но в этот раз он был прав? — спросила Астория, останавливаясь у поворота дорожки и чуть разворачиваясь к нему. Драко остановился. Она тоже остановилась, но не подошла ближе сразу, давая ему одну лишнюю секунду, за которую он мог бы отступить, если бы всё ещё хотел. Он больше не хотел. Именно это раздражало сильнее всего. — Я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать Поттеров, — сказал Драко, медленно поворачиваясь к ней и делая вид, что смотрит на тёмные листья живой изгороди, хотя на самом деле слишком хорошо чувствовал её рядом. — И не для того, чтобы пересказывать семейный вечер, хотя Сириус Блэк, конечно, приложил все усилия, чтобы стать отдельной исторической катастрофой. — Тогда зачем? — спросила Астория, чуть повернув к нему голову, и голос её был таким спокойным, что Драко почти пожалел, что выбрал сад, где нельзя было спрятаться за чашкой, письмом или каким-нибудь удачно подвернувшимся оскорблением в сторону Поттера. Драко сжал пальцы за спиной. — Потому что письма стали недостаточными, — сказал он наконец, произнося каждое слово так осторожно, будто оно могло выдать больше, чем он собирался позволить. — Потому что я жду твоих ответов раньше, чем успеваю убедить себя, что не жду. Потому что, когда что-то происходит, я думаю не о том, кому стоит рассказать, а о том, как именно это поймёшь ты. Астория остановилась окончательно. Драко тоже остановился, но посмотрел на неё не сразу, будто несколько секунд ему было легче выдерживать тишину, чем её взгляд. — Драко, — сказала она мягко, делая полшага ближе, но не настолько, чтобы лишить его возможности дышать. — Не перебивай, — ответил он слишком быстро, резко поднимая глаза, и сам понял это, потому что тут же выдохнул и чуть тише добавил: — Я и так говорю это крайне неудачно. — Нет, — сказала Астория, глядя на него внимательно и совсем без насмешки. — Ты говоришь это очень похоже на себя. — Это должно меня утешить? — спросил он, наконец повернув к ней голову и пытаясь зацепиться за иронию. — Немного, — ответила она, и уголок её губ дрогнул так мягко, что он почувствовал себя почти обезоруженным. — Астория… — начал Драко, опуская голос и не зная, собирается ли продолжить или просто выиграть ещё секунду. — Я знаю, — сказала она. Драко замер. На этот раз по-настоящему. — Что именно ты знаешь? — спросил он осторожно, и его голос тут же стал таким ровным, будто он попытался закрыть дверь уже после того, как она всё увидела. Астория улыбнулась едва заметно. — Всё, что ты сейчас пытаешься сказать так, чтобы не произнести прямо, — ответила она, делая к нему один маленький шаг. — Я знаю, что ты ждёшь мои письма, знаю, что перечитываешь отдельные строки, хотя никогда в этом не признаешься, знаю, что ты зовёшь это вежливостью, привычкой, удобной перепиской или чем угодно ещё, если это помогает тебе сохранить лицо. — Самонадеянно, — сказал Драко, но в голосе его уже не было настоящего сопротивления, только последняя попытка оставить себе хоть какую-то защиту. — Возможно, — согласилась Астория, делая ещё один шаг ближе и не отводя глаз. — Но я редко ошибаюсь в том, что касается тебя. Драко хотел ответить сразу, хотел найти что-нибудь острое, точное и безопасное, но слова почему-то не пришли, потому что Астория стояла перед ним слишком спокойно, слишком уверенно и слишком близко к правде. — И что ты предлагаешь? — спросил он наконец, чуть приподнимая подбородок, будто вопрос был вызовом, хотя на самом деле он прозвучал почти просьбой. Астория посмотрела на него так, будто ждала именно этого. — Перевести наши отношения на новый уровень, — сказала она просто, произнося это без лишней торжественности, но с такой ясностью, что у Драко на секунду исчезла вся привычная язвительность. Драко моргнул. — Это звучит как формулировка из делового соглашения, — сказал он после короткой паузы, потому что его разум, очевидно, решил спасаться юридическим тоном. — Я решила подобрать выражение, которое не заставит тебя сбежать, — ответила Астория, и теперь её улыбка стала чуть заметнее. — Я не сбегаю, — сказал Драко, выпрямляясь. — Ты стратегически отступаешь, когда разговор становится слишком честным, — уточнила она, чуть склоняя голову. — Это разные вещи, — сказал он, хотя сам слышал, как слабо это прозвучало. — Конечно, — сказала Астория, и теперь её улыбка стала теплее. — Поэтому я скажу точнее: я не хочу быть только девушкой, которой ты пишешь письма, Драко. Он молчал. Астория не отвела взгляда. — И я не хочу, чтобы ты был только человеком, который прячет всё важное между замечаниями о Поттере и излишне аккуратными формулировками, — продолжила она, говоря спокойно, но так мягко, что каждое слово ложилось не как давление, а как приглашение. — Я хочу, чтобы мы перестали делать вид, будто между нами ничего не меняется. Драко медленно выдохнул. — Ты всегда так уверенно говоришь о вещах, которые нормальные люди предпочли бы оставить неопределёнными? — спросил он, но голос его уже стал ниже, тише и почти беззащитнее. — Только когда неопределённость становится скучной, — ответила Астория, и в её глазах мелькнуло веселье. — Скучной? — переспросил он, чуть прищурившись. — Очень, — сказала она, делая ещё один шаг ближе. — Особенно когда оба всё понимают. Драко посмотрел на неё, потом на дорожку, потом снова на неё, и в его лице наконец дрогнуло что-то похожее на сдачу, только не унизительную, а почти освобождающую. — Я не хочу, чтобы ты была только письмами, — сказал он тихо, опуская взгляд на её руку, которая была совсем рядом. — И не хочу делать вид, что мне всё равно, когда ты слишком долго не отвечаешь. — Вот, — сказала Астория, и улыбка её стала совсем мягкой. — Уже лучше. — Не привыкай командовать, — сказал Драко, но в его голосе уже не было прежней угрозы, только попытка оставить за собой хоть одну привычную роль. — Поздно, — ответила она, не отступая. — Астория, — произнёс он, и в её имени прозвучало предупреждение, просьба и что-то ещё, что он не смог бы назвать даже под угрозой. — Драко, — ответила она так же тихо, и от этого стало хуже, потому что она не насмехалась, не торопила и всё равно была совершенно права. Они стояли так близко, что ему уже не нужно было придумывать ещё одну формулировку, но он всё равно нашёл одну, потому что иначе это был бы не он. — Значит, новый уровень, — сказал он, чуть наклоняя голову и наконец позволяя себе посмотреть на неё без защиты. — Предупреждаю, я невыносим в новых обстоятельствах. — Я заметила, — ответила Астория, чуть улыбаясь. — Но почему-то всё равно пришла. Драко тихо усмехнулся. Это было не то, что он планировал. Он вообще ничего подобного не планировал, потому что планы предполагали контроль, а в последние сутки контроль, очевидно, решил покинуть его жизнь вместе с Люциусом, оставив после себя мать, которая улыбалась как мисс Блэк, Поттера, который слишком хорошо переводил с малфоевского, Тедди, который называл его “Дако”, и Асторию, которая стояла перед ним в саду и спокойно говорила, что всё знает. — Ты понимаешь, что после такой фразы я должен сказать что-нибудь достойное, — произнёс Драко, чуть опуская взгляд на её руку, которая была совсем рядом, но всё ещё не касалась его. — Не обязательно, — сказала Астория, тоже посмотрев на его руку. — Иногда достаточно сделать что-нибудь честное. Это было почти нечестно с её стороны. Драко медленно протянул руку. Не резко. Не драматично. Не так, будто совершал подвиг. Просто осторожно коснулся её пальцев, давая ей все возможности отстраниться, хотя по тому, как она смотрела на него, уже понимал: она не отстранится. Астория переплела их пальцы сама. У Драко на секунду сбилось дыхание, и он тут же возненавидел собственное тело за предательство, но Астория, разумеется, заметила, только не сказала ничего, потому что иногда она была милосерднее Поттера. — Это считается новым уровнем? — спросил Драко, глядя на их руки и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Началом, — сказала Астория, чуть сжимая его пальцы. — Ты слишком самоуверенна, — сказал он, но большим пальцем почти незаметно коснулся её ладони. — Ты уже говорил, — ответила она, опустив взгляд на их руки. — Я повторяю важные тезисы, — сказал Драко, чувствуя, что ему становится слишком трудно не смотреть на неё. — Тогда повтори другой, — попросила Астория, поднимая глаза. Драко посмотрел на неё. — Какой? — спросил он, хотя уже знал ответ. Астория чуть улыбнулась, но теперь в этой улыбке было столько мягкого вызова, что он почувствовал себя почти пойманным. — Что письма стали недостаточными, — сказала она. Драко смотрел на неё несколько секунд, потом наклонился чуть ближе, не настолько, чтобы это стало слишком смело, но достаточно, чтобы между ними осталось совсем мало воздуха. — Письма стали недостаточными, — сказал он тише, и на этот раз в этих словах не было ни защиты, ни попытки спрятаться. Астория улыбнулась. — Хорошо, — произнесла она почти шёпотом, но не отпустила его руку. — Это всё, что ты скажешь? — спросил Драко, чуть приподнимая бровь, потому что внезапно ему оказалось мало её спокойного “хорошо”. — Нет, — ответила она, чуть сжимая его пальцы. — Но я не хочу испортить момент, сказав слишком много. — Неожиданная сдержанность, — сказал он, и уголок его губ дрогнул. — Я учусь у тебя, — ответила Астория. — Плохой выбор наставника, — сказал Драко, но голос стал мягче. — Возможно, — сказала Астория, и её взгляд стал теплее. — Но хороший выбор человека. Драко замолчал. Он не был готов к таким фразам, потому что они не давали возможности привычно спрятаться за раздражением, и всё же сейчас, стоя в саду, где тишина больше не принадлежала Люциусу, держа за руку девушку, которая знала больше, чем он успевал сказать, он впервые за очень долгое время подумал, что, возможно, не всё важное должно приходить как угроза. Иногда оно приходит как письмо. Иногда как открытая дверь. Иногда как человек, который говорит “я знаю” и остаётся. Они гуляли ещё долго. Драко рассказал ей о вечере у Поттеров гораздо подробнее, чем собирался: о Сириусе, который произносил “мисс Блэк” так, будто это новый титул, о Гарри, который издевался над ним из-за Тедди, о Нарциссе, смеявшейся над воспоминаниями про яблоко, о подушечной крепости, о том, как странно было услышать от матери “развелась” и не почувствовать катастрофы; Астория слушала, иногда задавала короткие вопросы, иногда улыбалась, иногда просто шла рядом, и Драко вдруг понял, что рассказывать ей вслух действительно совсем не то же самое, что писать, потому что письма позволяли выбрать правильную дистанцию, а её присутствие делало дистанцию ненужной. — Значит, Тедди назвал тебя “Дако”, — сказала Астория, когда они уже возвращались к дому по другой дорожке, и в её голосе было слишком много спокойного веселья. Драко закрыл глаза на секунду. — Я надеялся, что ты пропустишь эту часть, — сказал он, не разжимая их пальцев. — Ты рассказал её сам, — напомнила Астория, бросив на него взгляд. — Под влиянием обстоятельств, — ответил он, выпрямляясь. — Каких? — спросила она, и в её голосе снова появилась та мягкая насмешка, которая заставляла его чувствовать себя слишком понятным. Драко посмотрел на их всё ещё переплетённые пальцы. — Отвлекающих, — сказал он. Астория улыбнулась. — Мне нравится “Дако”, — сказала она, будто проверяла границу. — Не привыкай, — ответил Драко, мгновенно поворачивая к ней голову. — Поздно, — сказала она. — У вас с Поттером действительно отвратительно много общего, — произнёс Драко, но не отпустил её руку. Когда Астория ушла ближе к вечеру, Драко ещё несколько минут стоял у садовой арки, хотя это было совершенно бессмысленно, потому что она уже скрылась за поворотом, а потом всё-таки вернулся в дом, стараясь не выглядеть так, будто внутри у него стало слишком много света для одного человека. Нарцисса встретила его в коридоре. Конечно. Она стояла у открытой двери библиотеки с книгой в руках и таким спокойным выражением лица, которое могло обмануть только человека, никогда не имевшего матери. — Хорошая прогулка? — спросила она, не поднимая бровей, что было с её стороны почти актом милосердия. — Обычная, — ответил Драко, проходя мимо и слишком поздно понимая, что “обычная” после двух часов в саду звучит почти как признание. — Довольно длинная для обычной, — сказала Нарцисса, переворачивая страницу книги, хотя Драко был почти уверен, что она не читала ни строчки. — Сад большой, — произнёс он, останавливаясь у лестницы и не оборачиваясь. — Разумеется, — сказала Нарцисса, и улыбка всё-таки дрогнула на её губах. — Драко? Он остановился, но не повернулся сразу. — Да? — спросил он, стараясь, чтобы голос не прозвучал слишком мягко. — Я рада, — сказала она тихо. Он выдохнул. Не раздражённо. Скорее так, как выдыхают люди, которым больше не нужно защищаться от каждого тёплого слова. — Я тоже, — сказал он, и только потом поднялся к себе. В комнате он первым делом сел за стол, хотя ещё утром был уверен, что после встречи с Асторией точно не станет ничего писать, потому что Поттеру и без того нельзя было давать новые поводы для самодовольства, но молчать теперь казалось почти нечестным, особенно после того, как Гарри, будь он проклят за свою раздражающую проницательность, оказался прав. Драко взял чистый пергамент. Подумал. Зачеркнул первую строку ещё до того, как написал её. Потом всё-таки начал. Поттер,

твоя способность быть невыносимым иногда, к сожалению, приносит практическую пользу.

Я не буду уточнять, в чём именно, потому что твоё самомнение и без того представляет угрозу общественной безопасности.

Если ты решишь, что понял, о чём речь, оставь это при себе.

Если ты кому-нибудь скажешь, я всё отрицаю.

Д. Малфой.

Он отправил письмо раньше, чем успел передумать, потому что уже имел опыт с такими вещами: если дать себе время, можно было придумать слишком много причин отступить. Ответ пришёл на следующее утро. Разумеется, слишком быстро. Малфой,

значит, признался.

Я великолепен.

Г.

Драко посмотрел на письмо. Потом медленно, очень тщательно сложил его пополам. Потом ещё раз. Потом достал палочку, направил на пергамент и несколько секунд смотрел на него с выражением человека, который всерьёз рассматривает возможность уничтожить улику. В конце концов он не сжёг письмо. Он просто убрал его в нижний ящик стола, туда же, где уже лежало несколько писем Астории, одно письмо Рона, которое он всё ещё называл ошибкой совиной логистики, и тот самый пергамент Гарри с фразой “дверь будет открыта”. — Невыносим, — сказал Драко пустой комнате, закрывая ящик и отводя взгляд от стола так быстро, будто письмо могло заметить его улыбку. И, к собственному неудобству, улыбнулся.