Часть 91. Там, где не нужна палочка

Рон Уизли понял, что совершил, возможно, самую безрассудную вещь за всё лето, ровно в тот момент, когда стоял перед зеркалом в своей комнате, пытался решить, выглядит ли рубашка слишком новой для человека, который просто собирается “прогуляться с Гермионой”, и одновременно слышал снизу голос Джинни, которая уже второй раз за утро слишком громко спрашивала у матери, не видел ли кто-нибудь Рона, потому что “некоторые люди сегодня подозрительно долго выбирают, какие рукава лучше подходят для обычного дня”. Он не должен был нервничать. По крайней мере, так он говорил себе последние два часа, пока завтракал слишком быстро, трижды вставал из-за стола, забывая, зачем встал, ронял вилку, огрызался на близнецов ещё до того, как они успевали что-нибудь сказать, и пытался не смотреть на Гермиону слишком явно, когда она сидела рядом с Джинни, пила чай, листала какую-то маггловскую книжку и выглядела так, будто вообще не понимает, что сегодня происходит что-то опасное, важное и совершенно не похожее на обычную прогулку. Хотя, конечно, Гермиона понимала. Гермиона всегда понимала слишком много. И именно это делало всё ещё хуже. После того как Гарри написал о Драко и Астории короткое, невозможно самодовольное письмо, где, не называя ничего прямо, всё равно ухитрился дать понять, что Малфой наконец перестал прятаться за письмами, Рон несколько дней ходил по Норе с ощущением, что кто-то подвинул мир на полшага вперёд, а он почему-то всё ещё стоит на месте, держит руки в карманах и делает вид, что не замечает, как Гермиона поднимает глаза от книги, когда он входит в комнату. Гарри и Джинни уже давно перестали быть просто Гарри и Джинни. Драко, что само по себе звучало почти оскорбительно для порядка вещей, каким-то образом оказался способен позвать Асторию на встречу и не умереть от собственной сдержанности. А Рон всё ещё знал Гермиону лучше почти всех на свете, мог спорить с ней до хрипоты, мог заставить её закатить глаза одной фразой, мог заметить, что она устала, раньше, чем она сама в этом признавалась, мог защищать её даже тогда, когда она была в состоянии защитить себя в десять раз лучше, и всё равно не мог произнести простую мысль так, чтобы не испортить её нелепой шуткой. Он не хотел быть для неё просто Роном. Вернее, он хотел быть Роном, но не тем Роном, с которым удобно спорить, которому можно доверить сумку с книгами, которого можно отругать за опоздание и за которого можно переживать, когда он делает что-нибудь глупое. Он хотел быть тем Роном, рядом с которым она улыбается не потому, что он сказал что-то смешное, а потому что он рядом. Эта мысль была настолько огромной, что он ненавидел её почти так же сильно, как боялся потерять. Именно поэтому он, сам не до конца понимая, откуда взялась смелость, накануне вечером спросил Гермиону, не хочет ли она сходить с ним в маггловский кинотеатр, о котором она как-то рассказывала Джинни, а потом, когда Гермиона подняла на него глаза и на секунду стала совершенно неподвижной, добавил слишком быстро, что просто хочет посмотреть, как магглы ухитряются делать движущиеся картинки без колдографий, и что это, разумеется, не обязательно, и что если у неё есть дела, он совершенно не… Гермиона тогда сказала “я хочу”. И Рон с тех пор не знал, как нормально дышать. — Ты собираешься на прогулку или на собеседование в Министерство? — спросила Джинни, появляясь в дверях его комнаты без стука и прислоняясь плечом к косяку с таким видом, будто пришла исключительно насладиться зрелищем чужой паники. — Выйди, — сказал Рон, резко разворачиваясь от зеркала и тут же хватая с кровати первую попавшуюся мантию, чтобы сделать вид, будто он совершенно не выбирал между двумя рубашками последние десять минут. — Это не ответ, — заметила Джинни, складывая руки на груди и окидывая его взглядом с головы до ног так безжалостно, что Рон сразу почувствовал себя младшим братом, которого собираются разобрать на части. — Хотя рубашка отвечает за тебя достаточно громко. — Это обычная рубашка, — пробормотал Рон, глядя в сторону окна и чувствуя, как уши уже начинают предательски теплеть. — Конечно, — сказала Джинни, медленно кивая и улыбаясь так, будто это “конечно” означало ровно обратное. — Обычная рубашка, которую ты погладил. — Мама погладила, — ответил Рон слишком быстро, после чего понял, что это не спасло ситуацию. — Значит, ты попросил маму погладить рубашку, — сказала Джинни, и её улыбка стала ещё шире. — Для обычной прогулки. — Джинни, — сказал Рон, сжимая мантию в руках и стараясь вложить в её имя всю угрозу, на которую был способен человек, уже проигравший разговор. — Рон, — отозвалась она тем же тоном, но глаза её смягчились, когда она заметила, что он действительно нервничает, а не просто злится. — Ты же понимаешь, что если будешь так паниковать, Гермиона решит, что ты ведёшь её не в кино, а на дуэль. — Я не паникую, — сказал Рон, слишком резко поправляя воротник. — Ты поправил воротник пять раз за минуту, — ответила Джинни, проходя в комнату и останавливаясь рядом с ним у зеркала. — И выглядишь так, будто собираешься сдать экзамен по предмету “как не выглядеть идиотом перед Гермионой”. Рон открыл рот, чтобы огрызнуться, но слова не вышли сразу, потому что это было слишком близко к правде. — А если я всё испорчу? — спросил он наконец, тише, чем хотел, глядя не на сестру, а на своё отражение, где рыжие волосы, веснушки и слишком заметные уши вдруг показались ему особенно неподходящими для человека, который собирается на свидание с Гермионой Грейнджер. Джинни перестала улыбаться. — Тогда она скажет тебе, что ты всё испортил, — сказала она честно, подходя ближе и поправляя складку на его рукаве быстрым, почти незаметным движением. — Потом объяснит, как именно, потом даст тебе шанс исправиться, потому что это Гермиона, а потом всё равно останется рядом, потому что это ты. Рон посмотрел на неё. — Это должно успокоить? — спросил он, пытаясь нахмуриться, но голос у него получился слишком благодарным. — Нет, — сказала Джинни, отступая на шаг и снова становясь привычно насмешливой. — Это должно было напомнить, что ты уже нравишься ей таким, каким ходишь по дому, споришь, краснеешь и делаешь вид, что не боишься маггловского кинотеатра. — Я не боюсь кинотеатра, — сказал Рон, хватаясь хотя бы за это. — Конечно, — ответила Джинни, направляясь к двери. — Ты просто подозреваешь, что кресла там могут быть заколдованы без палочек. — Магглы не умеют заколдовывать кресла, — сказал Рон, но прозвучало это недостаточно уверенно. — Вот и скажешь это Гермионе, — бросила Джинни через плечо, уже выходя из комнаты. — Девушки обожают, когда на свидании обсуждают безопасность мебели. Когда Рон спустился вниз, Гермиона уже ждала у двери, и вся его тщательно собранная решимость едва не рассыпалась сразу, потому что она была одета по-маггловски, просто и красиво, в светлую блузку и юбку, волосы её были собраны не так строго, как обычно, несколько прядей выбились у висков, а в руках она держала маленькую сумку, которая почему-то окончательно доказала Рону, что это действительно не похоже на обычный день. — Ты готов? — спросила Гермиона, поднимая на него глаза, и голос её прозвучал ровно, но пальцы на ремешке сумки сжались чуть сильнее. — Да, — ответил Рон, слишком быстро кивая и тут же запуская руку в волосы, потому что не знал, куда деть ладони. — То есть почти. То есть готов. Абсолютно. — Убедительно, — сказала Гермиона, и уголки её губ дрогнули. — Я просто проверял, не забыл ли что-нибудь, — сказал Рон, хлопая себя по карманам и внезапно пугаясь, что действительно что-то забыл. — Деньги. Палочка. Хотя палочку, наверное, нельзя доставать. Билеты, кажется, покупают там. Или заранее. Или ты уже… — Рон, — мягко перебила Гермиона, шагнув ближе и чуть наклонив голову, чтобы он наконец остановился. — Всё нормально. — Я знаю, — сказал он, выдыхая и смотря на неё так, будто в её “нормально” было больше магии, чем в половине заклинаний, которые они учили в школе. — Просто не хочу выглядеть полным идиотом в твоём мире. Гермиона замерла. Ненадолго. Но достаточно, чтобы он понял: сказал что-то слишком честное. — Это не экзамен, — произнесла она тише, и в голосе её появилось то самое тепло, от которого Рону становилось одновременно легче и страшнее. — И это не только мой мир. — Для меня всё равно твой, — сказал Рон, отводя взгляд к двери, потому что прямо смотреть на неё после такой фразы было почти невозможно. — Я в нём как папа в отделе резиновых уточек, только, надеюсь, менее заметно. — Менее заметно, — сказала Гермиона, улыбаясь уже открыто, и эта улыбка сделала утро гораздо опаснее. — Пока. — Отлично, — пробормотал Рон, расправляя плечи. — Значит, у меня ещё есть шанс окончательно опозориться позже. — Именно, — ответила Гермиона, открывая дверь и выходя первой, но потом обернулась и протянула ему руку не слишком явно, будто предлагала помощь на ступеньке, хотя никакой помощи там не требовалось. — Пойдём. Рон посмотрел на её руку. На секунду у него в голове не осталось ни кинотеатра, ни денег, ни маггловских правил, ни голоса Джинни, который наверняка сейчас звучал бы как “не смотри так долго, идиот”. Он взял её руку. — Пойдём, — сказал он, и голос его стал спокойнее, чем он ожидал. Кинотеатр оказался огромным, шумным, пахнущим сладкой кукурузой, пылью от кресел, маггловскими духами и чем-то жареным, что сразу отвлекло Рона от большей части тревог, потому что еда, в отличие от маггловских приборов, была хотя бы понятной категорией существования. — Это всё попкорн? — спросил он, останавливаясь перед стойкой и глядя на большие бумажные вёдра так, будто магглы наконец создали что-то по-настоящему разумное. — Да, — сказала Гермиона, становясь рядом и с улыбкой наблюдая за тем, как его глаза становятся всё шире. — Кукуруза, масло, соль или сахар. — Агрессивная кукуруза, — сказал Рон с уважением, наклоняясь чуть ближе к витрине. — Она выглядит так, будто взорвалась и решила, что это нормально. — В каком-то смысле так и есть, — ответила Гермиона, прикрывая улыбку ладонью, но не удержалась и тихо рассмеялась. — Ты смеёшься надо мной? — спросил Рон, поворачиваясь к ней и стараясь выглядеть оскорблённым, хотя её смех заставил его почти забыть, что он собирался нервничать. — Немного, — призналась Гермиона, опуская руку и глядя на него с таким теплом, что слово “немного” прозвучало почти ласково. — Но не зло. — Это важное уточнение, — сказал Рон, кивая и снова глядя на меню над стойкой. — Потому что я пока не уверен, в какой момент здесь надо вести себя уверенно. — Можно просто заказать попкорн и напитки, — сказала Гермиона, доставая из сумки маггловские деньги и сразу замечая, как Рон смотрит на них с напряжённым уважением. — Они все разные, — сказал он, нахмурившись и наклоняясь ближе к её ладони. — Как магглы вообще понимают, какая бумажка сколько стоит? — На них написано, — ответила Гермиона, разворачивая купюру так, чтобы он увидел цифру. — На галлеонах тоже можно было бы написать покрупнее, — сказал Рон, принимая у неё несколько монет и тут же перекладывая их с таким видом, будто держит хрупкие зелья. — Мне заплатить? Гермиона посмотрела на него чуть удивлённо. — Хочешь? — спросила она мягко, и в её голосе не было ни проверки, ни ожидания, только спокойное разрешение быть неловким и всё равно стараться. — Да, — сказал Рон, слишком быстро выпрямляясь. — То есть если это нормально. Я пригласил. Гермиона несколько секунд смотрела на него, и он уже решил, что сказал что-то ужасно старомодное или глупое, но потом она просто вложила деньги ему в ладонь и чуть сжала его пальцы. — Тогда плати, — сказала она, улыбаясь. — Только не называй кассира гоблином. — Я не собирался, — возмутился Рон, но тут же бросил быстрый взгляд на парня за стойкой и понизил голос. — Хотя он так быстро считает, что мог бы работать в Гринготтсе. — Рон, — прошептала Гермиона, прикрывая рот рукой и одновременно краснея от смеха. — Молчу, — сказал Рон, поднимая руки вместе с деньгами и делая шаг к стойке с выражением человека, вступающего в переговоры с неизвестной цивилизацией. — Один большой попкорн. И два… напитка. Тех, которые не шипят подозрительно. — Рон, — снова сказала Гермиона, уже смеясь почти беззвучно у него за спиной. — Ладно, шипящие тоже подойдут, — поправился он, бросив на неё быстрый взгляд и покраснев до ушей, когда кассир совершенно спокойно начал пробивать заказ. Когда они вошли в зал, Рон остановился на верхней ступеньке и замер. Огромный экран впереди пока был тёмным, но даже в полумраке казался достаточно большим, чтобы в нём могло поместиться пол-стадиона для квиддича, ряды кресел уходили вниз мягкими волнами, люди шептались, шелестели пакетами, искали места, а Гермиона, заметив, что Рон перестал идти, не стала тянуть его за собой и только остановилась рядом. — Всё хорошо? — спросила она, чуть наклоняясь к нему и говоря тише, потому что в зале почему-то сразу хотелось говорить шёпотом. — Это огромное, — сказал Рон, не отрывая взгляда от экрана, и в его голосе было столько настоящего, почти детского потрясения, что Гермиона перестала улыбаться насмешливо и улыбнулась совсем иначе. — Они правда просто смотрят на стену? — На экран, — поправила Гермиона, мягко касаясь его локтя, чтобы направить к их ряду. — Это стена, которая притворяется окном, — сказал Рон, осторожно спускаясь по ступенькам и держа попкорн так, будто он был единственной знакомой вещью в помещении. — Очень маггловское поведение. — Магглы обычно не считают стены подозрительными, — сказала Гермиона, проходя между креслами и показывая ему их места. — Потому что слишком доверчивы, — ответил Рон, садясь рядом с ней и тут же подпрыгивая, когда кресло мягко откинулось под его весом. — Оно двигается. — Это кресло, Рон, — прошептала Гермиона, закрывая глаза на секунду, чтобы не рассмеяться слишком громко. — Я заметил, — сказал он, медленно откидываясь и проверяя спинку плечом. — Просто оно слишком услужливое. — Постарайся не вступать с ним в конфликт, — сказала Гермиона, устраиваясь рядом и ставя сумку на колени. — Я буду вежлив, пока оно тоже, — ответил Рон, но голос у него стал тише, когда свет в зале начал гаснуть. Когда фильм начался, Рон первые десять минут почти не ел попкорн, что само по себе было событием, потому что смотрел на экран с таким выражением лица, будто магглы только что лично бросили вызов всем законам колдографий, портретов и здравого смысла; он вздрагивал каждый раз, когда звук становился громче, наклонялся к Гермионе, чтобы прошептать вопрос, тут же вспоминал, что она просила не разговаривать слишком много, закрывал рот, выдерживал примерно полторы минуты и снова наклонялся к ней, потому что терпение никогда не было его сильной стороной. — Они не видят нас? — прошептал он, когда герой фильма резко посмотрел прямо в камеру. — Нет, — ответила Гермиона, наклоняясь к нему и чувствуя, как его плечо почти касается её плеча. — Это запись. — А если он смотрит именно сюда? — спросил Рон, понижая голос ещё сильнее и подозрительно щурясь на экран. — Он не смотрит именно сюда, — сказала Гермиона, но улыбнулась в темноте, потому что в его искренней настороженности было что-то невозможное милое. — Магглы очень странные, — пробормотал Рон, наконец беря горсть попкорна. — Но кукуруза у них отличная. — Я рада, что ты нашёл точку опоры, — прошептала Гермиона, стараясь не смеяться слишком громко. — Всегда начинаю с главного, — ответил он, и в темноте его локоть случайно коснулся её локтя. Они оба замерли. Не потому, что это было что-то необыкновенное: они касались друг друга сотни раз, случайно сталкивались плечами в коридорах, хватали друг друга за руки в опасности, сидели рядом в библиотеке и спорили над домашними заданиями. Но в полумраке кинотеатра, где никто не смотрел на них, где не было Гарри, Джинни, близнецов, учителей, уроков и привычной необходимости срочно спорить о чём-нибудь безопасном, это случайное касание вдруг стало слишком заметным. Рон не отдёрнул руку. Гермиона тоже. И фильм на экране продолжал двигаться, шуметь, менять сцены, а Рон почти перестал понимать, что происходит в сюжете, потому что всё его внимание сосредоточилось на одном крошечном месте, где его рукав касался рукава Гермионы. — Ты перестал задавать вопросы, — прошептала Гермиона спустя какое-то время, не поворачивая головы, но в голосе её было слишком много осторожной улыбки. — Я сосредоточился, — прошептал Рон, тоже не поворачиваясь и глядя на экран так напряжённо, будто от этого зависела судьба фильма. — На сюжете? — спросила она, едва заметно наклоняя голову. — На… атмосфере, — ответил он, и даже в темноте почувствовал, как уши становятся горячими. Гермиона тихо улыбнулась и больше ничего не сказала, но когда через несколько минут её рука случайно — или не совсем случайно — оказалась на общем подлокотнике, Рон посмотрел на неё так быстро, будто экран взорвался, потом медленно, невероятно осторожно положил свою руку рядом, не касаясь её пальцев, но оставляя между ними такое маленькое расстояние, что оно казалось громче любого признания. И только ближе к концу фильма, когда на экране герои бежали под дождём, а музыка становилась всё громче и торжественнее, Гермиона сама чуть сдвинула пальцы. Рон задержал дыхание. Её мизинец коснулся его руки. Он не двигался несколько секунд, потому что боялся сделать что-то не так, но потом всё-таки повернул ладонь совсем чуть-чуть, и их пальцы задели друг друга уже не случайно. Гермиона не отняла руку. Рон не отнял свою. И когда в зале вспыхнул свет, они оба отдёрнулись почти одновременно, слишком быстро, слишком виновато, будто только что были пойманы на гораздо более серьёзном нарушении, чем сидение рядом в маггловском кинотеатре. — Фильм был… интересный, — сказала Гермиона, вставая с кресла и слишком тщательно поправляя ремешок сумки на плече. — Да, — ответил Рон, поднимаясь следом и хватая почти пустое ведро от попкорна, чтобы занять руки. — Особенно момент, где машина взорвалась без заклинания. Это было либо гениально, либо ужасно безответственно. — Думаю, второе, — сказала Гермиона, всё ещё не глядя на него прямо. — Я так и подумал, — пробормотал Рон, а потом, не выдержав, бросил на неё быстрый взгляд. — Тебе понравилось? Гермиона повернулась к нему, и мягкий свет зала сделал её глаза теплее, чем обычно. — Да, — сказала она, чуть улыбнувшись. — Очень. Рон почувствовал, что ответ был не только про фильм, и от этого чуть не забыл, как идти по лестнице. На улицу они вышли уже ближе к вечеру. Лондон шумел вокруг них совсем по-другому, чем магический мир: автобусы проходили мимо с тяжёлым выдохом, машины отражали в стёклах последние золотые полосы света, люди спешили по тротуарам, кто-то смеялся у входа в кафе, кто-то говорил по телефону, кто-то нёс бумажные пакеты, а над всем этим висело тёплое летнее небо, в котором ещё не было темноты, но уже появлялась мягкая вечерняя синь. Гермиона предложила пройтись вдоль набережной, и Рон согласился так быстро, будто до этого всю жизнь мечтал гулять именно вдоль маггловской реки, хотя на самом деле просто не хотел, чтобы день заканчивался. Темза лежала рядом широкой тёмной лентой, отражая огни мостов и окон, ветер шевелил волосы Гермионы, выбивая из них всё новые пряди, и Рон, идя рядом, то и дело ловил себя на том, что смотрит не на воду, не на здания, не на маггловские лодки, а на то, как она придерживает волосы рукой и улыбается чему-то своему. — Ты весь фильм почти не дышал, — сказала Гермиона, когда они отошли от толпы и пошли медленнее вдоль перил, причём голос её был лёгким, но взгляд осторожно проверял, можно ли уже говорить о том, о чём они оба молчали с момента общего подлокотника. — Дышал, — возразил Рон, засунув руки в карманы и тут же пожалев, потому что теперь не знал, как случайно снова коснуться её руки. — Просто экономно. — Экономно? — переспросила Гермиона, поворачиваясь к нему с улыбкой. — Да, — сказал Рон, пожимая плечами и глядя на реку. — В маггловских кинотеатрах всё очень громкое, большое и подозрительное, надо распределять силы. — Ты ел попкорн почти весь фильм, — заметила Гермиона, мягко смеясь. — Это тоже часть выживания, — сказал он, бросая на неё быстрый взгляд. — Если маггловская стена с движущимися людьми вдруг решит напасть, лучше встретить опасность сытым. — Я почти уверена, что экран не собирался нападать, — сказала Гермиона, качая головой. — Почти? — переспросил Рон, резко поворачиваясь к ней. — Вот видишь, даже ты не уверена полностью. Гермиона рассмеялась, и этот смех оказался для него лучше любого заклинания, потому что в нём не было привычного раздражения, не было усталости, не было “Рон, ну правда”, а было чистое, тёплое удовольствие от того, что он рядом и говорит глупости именно так, как умеет только он. Они шли дальше, и разговор то становился лёгким, то обрывался паузами, которые уже не были неловкими, но всё равно дрожали чем-то невысказанным; Рон рассказывал, что его отец наверняка захотел бы разобрать проектор на части, Гермиона объясняла, что магглы вообще-то не любят, когда незнакомые люди разбирают технику в общественных местах, Рон говорил, что это просто показывает недостаток научного любопытства, а Гермиона отвечала, что в его семье научное любопытство слишком часто заканчивается взрывом в сарае. — Ты сегодня стараешься, — сказала Гермиона вдруг, когда они остановились у перил, и ветер с реки чуть поднял край её юбки. Рон замер. — Это звучит так, будто я обычно не стараюсь, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но в голосе тут же появилась защита. — Нет, — ответила Гермиона, поворачиваясь к нему и сразу понимая, что задела не то место. — Я не это имела в виду. — Тогда что? — спросил Рон, отводя взгляд к воде, где отражались огни, и чувствуя, как вся лёгкость вечера вдруг становится хрупкой. Гермиона некоторое время молчала, выбирая слова так, как выбирала их всегда, когда они были важнее учебников и правил. — Ты пришёл в мой мир, — сказала она наконец, и голос её стал мягким, почти осторожным. — Не потому что тебе было удобно, не потому что ты всё понимал и не потому что хотел показать, что знаешь лучше, а потому что хотел быть рядом. Рон сглотнул. — Я всё равно выглядел идиотом, — сказал он тихо, потому что это было легче, чем принять её слова полностью. — Иногда, — сказала Гермиона, и когда он резко повернул голову, она уже улыбалась. — Но очень милым идиотом. — Милым? — переспросил Рон, краснея так быстро, что сам это почувствовал. — Да, — сказала Гермиона, и улыбка её стала нежнее. — Милым. — Я не знаю, как отвечать на такое, — признался он, проводя рукой по волосам и беспомощно усмехаясь. — Можно просто не спорить, — предложила она, чуть склонив голову. — С тобой? — сказал Рон, поднимая брови. — Это вообще законно? — Сегодня можно, — ответила Гермиона, и от того, как она сказала “сегодня”, у него снова сбилось дыхание. Они смотрели друг на друга слишком долго. Ветер с реки стал прохладнее, где-то позади смеялись люди, по мосту медленно полз автобус, вода тихо билась о камень, а Рон вдруг понял, что если сейчас снова пошутит, если снова спрячется за едой, маггловскими странностями, попкорном, автобусами или кинотеатром, то этот вечер всё равно останется прекрасным, но он сам потом будет ненавидеть себя за то, что испугался именно тогда, когда Гермиона стояла перед ним и смотрела так, будто тоже ждала. — Это было свидание? — спросил он внезапно, останавливаясь посреди набережной и глядя на неё так, будто вопрос вырвался сам, пока мозг ещё пытался решить, можно ли было оставить его внутри. Гермиона тоже остановилась. — А ты как думаешь? — спросила она, чуть сильнее сжимая ремешок сумки, и только это маленькое движение выдало, что она нервничает не меньше. — Я думаю, что если скажу “да”, а ты скажешь “нет”, мне придётся броситься под ближайший маггловский автобус, — сказал Рон, потому что даже в самый страшный момент его рот, очевидно, пытался выжить отдельно от разума. — Рон! — воскликнула Гермиона, резко шагнув ближе и одновременно испуганно нахмурившись. — Не насмерть, — поспешно добавил он, поднимая руки и краснея ещё сильнее. — Просто достаточно драматично, чтобы сменить тему. Гермиона смотрела на него несколько секунд. Потом выдохнула, и её лицо стало мягче. — Да, — сказала она, делая ещё один шаг ближе. — Это было свидание. Рон застыл. — Правда? — спросил он тише, и в этом слове было столько неверия, что Гермиона вдруг перестала улыбаться. — Правда, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — То есть я не всё испортил? — спросил Рон, неловко опуская руки и тут же снова не зная, куда их деть. — Ты перепутал монеты, чуть не назвал кассира гоблином, три раза спросил, почему в кино нельзя перемотать скучную сцену, и пытался объяснить мне, что попкорн — это, цитирую, “агрессивная кукуруза”, — сказала Гермиона, загибая пальцы и постепенно снова улыбаясь. — Звучит плохо, — сказал Рон, морщась. — А мне понравилось, — сказала Гермиона, и голос её стал таким тёплым, что он почти перестал слышать шум улицы. — Правда? — повторил он, хотя понимал, что звучит глупо. — Правда, — сказала она, и теперь её глаза блестели не от ветра. Рон смотрел на неё и вдруг почувствовал, что все слова, которые он когда-либо говорил легко, исчезли, а остались только те, которые давались с трудом. — Я боялся, что ты согласилась просто потому, что тебе было жалко, — сказал он, выдыхая и наконец отворачиваясь к реке, потому что признание было слишком некрасивым и слишком настоящим. — Или потому что мы друзья. Или потому что все вокруг уже как будто что-то решили, а мы всё ещё… Он замолчал, потому что не знал, как закончить. Гермиона подошла ближе и остановилась рядом, почти плечом к плечу. — Мы всё ещё что? — спросила она тихо, не торопя его, но и не давая ему сбежать. — Делаем вид, — сказал Рон после долгой паузы, глядя на воду. — Что если я спорю с тобой, ревную к учебникам, злюсь, когда ты не ешь нормально, и помню, как ты смотришь, когда хочешь заплакать, но не собираешься никому показывать, то это просто потому, что мы друзья. Гермиона задержала дыхание. Он всё ещё не смотрел на неё. — Рон, — сказала она, и голос её дрогнул так тихо, что он почувствовал это сильнее, чем если бы она закричала. — Я знаю, что я не Гарри, — сказал он слишком быстро, будто если остановится, то уже не сможет продолжить. — И не Драко со всеми его красивыми фразами, и не кто-то, кто умеет выглядеть уверенно, даже когда внутри у него пожар. Я часто говорю не то, делаю не то, злюсь не тогда, забываю подумать раньше, чем сказать, и иногда сам не понимаю, почему ты вообще всё ещё рядом. — Рон, — повторила Гермиона, но теперь в её голосе было уже не только волнение, а почти боль. — Но я хочу быть рядом с тобой, — сказал он наконец, поворачиваясь к ней и глядя так открыто, что привычная неловкость уже не успела закрыть его лицо. — Не просто рядом, когда Гарри тоже рядом. Не просто рядом за столом, на уроках или в Норе. Я хочу быть тем, кому ты рассказываешь первой. Тем, кто идёт с тобой в маггловское кино и не понимает половину правил, но всё равно идёт, потому что это важно для тебя. Тем, кто держит тебя за руку не случайно в темноте, а потому что хочет. Гермиона смотрела на него, и глаза её блестели уже совсем явно. — Ты держал меня за руку не случайно? — спросила она, и голос её был тихим, но в нём появилась слабая улыбка сквозь волнение. — Не начинай с самого страшного доказательства, — сказал Рон, нервно усмехнувшись и краснея до ушей. — Я и так сейчас, кажется, признаю всё, включая преступления, которых не совершал. — Я тоже не случайно, — сказала Гермиона, и эти слова прозвучали так просто, что Рон замолчал. Он смотрел на неё. — Что? — спросил он, будто ему нужно было услышать это ещё раз, иначе разум не соглашался принимать информацию. — Я тоже не случайно коснулась твоей руки, — сказала Гермиона, делая шаг ближе и чуть поднимая подбородок. — И не случайно согласилась пойти с тобой. И не случайно предложила пройтись по набережной. И не случайно ждала, что ты наконец спросишь, свидание ли это. — Ты ждала? — спросил Рон, поражённо моргая. — Да, — ответила Гермиона, и теперь в её голосе появилось то самое упрямство, которое он любил в ней даже тогда, когда оно доводило его до бешенства. — Потому что я тоже устала делать вид. — Ты? — спросил Рон, и в этом “ты” было столько изумления, что Гермиона почти рассмеялась, но не стала. — Да, я, — сказала она, чуть нахмурившись и одновременно улыбаясь. — Я устала делать вид, что мне всё равно, когда ты смотришь на меня дольше обычного, а потом резко отворачиваешься. Устала делать вид, что не замечаю, как ты переживаешь, когда я устаю, и как злишься на весь мир, когда мне больно. Устала делать вид, что ты для меня просто Рон, с которым я спорю, хотя ты давно уже не просто Рон. Он застыл. — Давно? — спросил он, и голос его стал совсем тихим. Гермиона сделала ещё один маленький шаг, и теперь между ними оставалось так мало места, что Рон видел, как дрожит выбившаяся прядь у её щеки. — Давно, — сказала она, глядя прямо на него. — Просто ты очень долго не спрашивал. — Я идиот, — выдохнул Рон. — Иногда, — сказала Гермиона, и её улыбка стала почти нежной. — Но мой. Рон перестал дышать. На самом деле, возможно, он дышал, потому что иначе упал бы прямо там, на маггловской набережной, что стало бы не лучшим завершением свидания, но ему казалось, что всё остановилось: река, шум машин, ветер, люди, даже собственное сердце, которое сначала провалилось куда-то вниз, а потом ударило так сильно, будто пыталось наверстать всё сразу. — Твой? — спросил он, и это слово вышло почти шёпотом. Гермиона вдруг покраснела, словно только теперь поняла, насколько прямо это сказала, но не отступила. — Если ты хочешь, — сказала она, и голос её стал мягче, уязвимее, чем он когда-либо слышал. Рон посмотрел на неё, на её растрепавшиеся от ветра волосы, на блестящие глаза, на руку, которая сжимала ремешок сумки так крепко, будто она тоже боялась, и вдруг понял, что если сейчас снова начнёт говорить слишком много, то испортит то, что впервые в жизни можно было сделать просто. Он протянул руку. Не уверенно, не красиво, не как герой из фильма, который они только что смотрели, а по-роновски — немного неловко, с дрожащими пальцами и огромным страхом сделать что-то не так. Гермиона вложила свою руку в его. — Я хотел бы сделать одну вещь, — сказал Рон, глядя куда-то ей за плечо, потому что смотреть прямо на Гермиону в этот момент было почти невозможно. — Какую? — спросила она, хотя по тому, как её голос стал тише, Рон понял, что она, возможно, уже догадалась. — Очень важную, — сказал он, нервно сглатывая и большим пальцем едва заметно касаясь её ладони. — И, вероятно, такую, после которой ты либо разозлишься, либо начнёшь объяснять мне, что я выбрал неподходящий момент. — Рон, — сказала Гермиона, и в её голосе было столько нежности, что он наконец посмотрел на неё. — Да? — спросил он, совсем теряя остатки храбрости и одновременно понимая, что отступить уже невозможно. — Спроси уже, — сказала она, чуть улыбаясь сквозь волнение. Он посмотрел на неё, на её губы, которые она прикусила так быстро, будто тоже нервничала, на её глаза, в которых было гораздо больше нежности, чем раздражения, и вдруг понял, что все его страхи — быть недостаточно умным, недостаточно смелым, недостаточно особенным — не исчезли, но стали меньше, потому что она стояла перед ним и не ждала от него идеального Рона. Она ждала его. — Можно тебя поцеловать? — спросил он тихо. Гермиона улыбнулась. — Можно, — ответила она, и в этом коротком слове было столько тепла, что Рон почти забыл, что должен двигаться. — Хорошо, — выдохнул он. — Отлично. Просто уточнил. — Рон, — сказала Гермиона, чуть сжимая его руку. — Да? — спросил он, моргая. — Сейчас, — произнесла она мягко. — Точно, — сказал он, и наконец наклонился. Поцелуй вышел не идеальным, не кинематографичным и не похожим на те красивые сцены, где герои точно знают, куда деть руки и как дышать; Рон коснулся её губ осторожно, почти боясь, что она передумает, Гермиона сначала замерла, а потом поднялась на носки и положила ладонь ему на щёку, и от этого простого движения у него внутри всё сорвалось с места, будто кто-то наконец открыл дверь, которую он слишком долго подпирал с другой стороны. Он целовал её неловко, бережно, с таким количеством невысказанного страха и счастья, что, наверное, любой прохожий, взглянувший на них со стороны, сразу понял бы: это не случайность, не игра и не летняя глупость, а два человека, которые слишком долго шли рядом, спорили, обижались, возвращались, держались друг за друга в опасности и только теперь позволили себе признать, что всё это давно было больше дружбы. Когда они отстранились, Гермиона всё ещё держала ладонь на его щеке. Рон смотрел на неё так, будто мир только что стал совершенно новым и при этом наконец встал на место. — Я, кажется, не умер, — сказал он первое, что пришло в голову, и тут же зажмурился, потому что романтичнее фразы, конечно, придумать было невозможно. Гермиона секунду смотрела на него. Потом рассмеялась. Сначала тихо, потом сильнее, уткнувшись лбом ему в плечо, и Рон, красный до кончиков ушей, всё-таки тоже начал смеяться, потому что это было так по-ихнему, так ужасно, прекрасно, неловко и настоящее, что никакая идеальная фраза сюда бы не подошла. — Ты невозможен, — сказала Гермиона, не отстраняясь сразу и всё ещё улыбаясь ему в плечо. — Но теперь твой? — спросил Рон, осторожно обнимая её одной рукой и чувствуя, как сердце снова начинает биться слишком быстро. Гермиона подняла голову. — Да, — сказала она, глядя на него так серьёзно, что он перестал улыбаться. — Мой. — Тогда я переживу, — сказал Рон тихо, и на этот раз в его голосе не было шутки. Они ещё долго стояли у перил, держась за руки и глядя на реку, хотя на самом деле оба почти не видели воду: Гермиона рассказывала, что в кино он задавал вопросы слишком громко, Рон доказывал, что шёпот в маггловском зале устроен несправедливо, потому что там и так всё гремит, Гермиона призналась, что ей понравилось, как он пытался заплатить сам, Рон признался, что до сих пор не понимает половину монет, но готов тренироваться, если она согласится на второе свидание, и после этой фразы они оба замолчали так резко, что даже шум набережной будто стал тише. — Второе свидание? — спросила Гермиона, поворачиваясь к нему и пытаясь выглядеть спокойной, хотя улыбка уже выдавала её полностью. — Если первое засчитано, — сказал Рон, сжимая её пальцы и глядя на неё с новой, ещё неуверенной, но уже настоящей смелостью. — Засчитано, — ответила Гермиона, чуть наклоняя голову. — С замечаниями. — Я знал, что будут замечания, — сказал Рон, закатывая глаза, но улыбался так широко, что жалоба не получилась. — Во-первых, не называй попкорн агрессивной кукурузой при кассире, — сказала Гермиона, подняв палец и сразу возвращаясь к привычной, любимой им манере объяснять всё по пунктам. — Это было точное описание, — возразил Рон, наклоняясь к ней ближе. — Во-вторых, не подозревай кресло в преступных намерениях, — продолжила она, но голос её дрогнул от смеха. — Оно первое начало, — сказал он уверенно. — В-третьих, — сказала Гермиона, и её взгляд стал мягче, — если захочешь снова держать меня за руку, не жди середины фильма. Рон посмотрел на неё. Потом медленно, уже без случайности, переплёл их пальцы. — Учту, — сказал он, и в этот раз не покраснел сразу, только улыбнулся так тепло, что Гермиона снова опустила глаза. Гарри оказался в Норе ближе к вечеру, когда Рон и Гермиона ещё гуляли где-то в маггловском Лондоне, а Джинни, делая вид, что совсем не ждёт подробностей, сидела на кухне с чашкой чая и слишком часто поглядывала на часы. Он пришёл через камин почти буднично, с растрёпанными волосами, летней мантией через плечо и тем самым выражением лица, которое сразу говорило: он приехал не только увидеть Джинни, но и первым узнать, вернётся ли Рон с видом человека, пережившего свидание. — Ты рано, — сказала Джинни, поднимая взгляд от кружки и стараясь не улыбнуться слишком явно, хотя Гарри уже видел, что она довольна его появлением. — Я соскучился, — ответил Гарри, отряхивая с рукава каминную пыль и глядя на неё с такой спокойной самоуверенностью, будто эта фраза вообще не могла смутить человека. — Поттер, — сказала Джинни, чуть прищурившись, но уголки её губ всё равно дрогнули, — ты приехал узнать, как прошло свидание Рона и Гермионы. — Я умею совмещать важное с приятным, — сказал Гарри, подходя ближе и наклоняясь к ней так, будто собирался сказать что-то исключительно серьёзное. — Сначала ты, потом катастрофа твоего брата в маггловском кинотеатре. — Какая заботливая расстановка приоритетов, — сказала Джинни, откидываясь на спинку стула и позволяя ему сесть рядом. — Я стараюсь быть идеальным гостем, — ответил Гарри, садясь напротив и сразу беря печенье с тарелки. — Ты даже не спросил, можно ли, — заметила Джинни, глядя на его руку. — Я почти член семьи, — сказал Гарри, надкусывая печенье с совершенно невинным видом. — Не расслабляйся, Поттер, — сказала она тихо, но уже улыбаясь. — Никогда, Уизли, — ответил он, и взгляд его стал мягче ровно на секунду, прежде чем из гостиной донёсся шум камина. Когда Рон и Гермиона вернулись в Нору уже почти к сумеркам, Рон был уверен, что сможет вести себя нормально. Это убеждение продержалось ровно до кухни. Джинни сидела за столом с кружкой чая, Гарри — рядом с ней, явно заглянувший в гости и явно слишком довольный жизнью, Фред и Джордж спорили у буфета о чём-то подозрительно похожем на взрывающуюся карамель, а миссис Уизли, к счастью, была в кладовой, иначе Рон не пережил бы сразу весь семейный взгляд. — О, — сказала Джинни, едва Рон и Гермиона вошли, и подняла глаза от кружки так медленно, что Рон сразу понял: всё пропало. — Вы вернулись. — Очевидно, — сказал Рон, слишком резко снимая куртку. — Как кино? — спросил Гарри, переводя взгляд с Рона на Гермиону и обратно, причём улыбка у него была такая невинная, что её хотелось немедленно заподозрить. — Нормально, — ответил Рон, бросая куртку на спинку стула и тут же понимая, что сказал слишком быстро. — Очень познавательно, — сказала Гермиона, проходя к столу и аккуратно ставя сумку на стул, но румянец на её щеках сделал слово “познавательно” совершенно бесполезным. Фред и Джордж одновременно повернулись. — Познавательно? — спросил Фред, прищуриваясь и медленно опуская банку, которую держал в руках. — В маггловском кино? — добавил Джордж, улыбаясь так, будто жизнь внезапно подарила им новый смысл. — Не начинайте, — сказал Рон, показывая на них пальцем и сразу краснея, что, конечно, только ухудшило положение. Джинни посмотрела на Гермиону, потом на Рона, потом на их руки, которые уже не держались, но, видимо, всё ещё выглядели так, будто недавно держались, и медленно улыбнулась в кружку. — Ну наконец-то, — сказала она, даже не поднимая голоса. — Что наконец-то? — слишком резко спросил Рон. — Рон, — сказала Гермиона, краснея ещё сильнее и чуть касаясь его локтя, чтобы он не начал семейную войну прямо сейчас. — Ничего, — ответила Джинни, делая глоток чая и глядя поверх кружки так, будто это “ничего” было самым громким словом в комнате. — Просто лето становится всё интереснее. Гарри отвернулся к окну. Слишком поздно. Рон заметил, как у него дрогнули плечи. — Ты смеёшься? — спросил Рон, поворачиваясь к нему с угрозой в голосе. — Нет, — сказал Гарри, даже не пытаясь повернуться обратно, потому что лицо наверняка выдало бы его полностью. — Я просто рад за маггловское кино. — За кино? — переспросил Рон подозрительно. — И за агрессивную кукурузу, — добавила Гермиона тихо, но с такой улыбкой, что Рон тут же перестал злиться. Фред медленно повернулся к Джорджу. — Агрессивная кукуруза, — сказал он, с благоговением прикладывая руку к груди. — Мы обязаны это использовать, — ответил Джордж, так же торжественно кивая. — Нет, — одновременно сказали Рон и Гермиона, и прозвучало это настолько синхронно, что Джинни поставила кружку на стол и закрыла лицо рукой. Гарри больше не выдержал и рассмеялся. Рон посмотрел на Гермиону. Гермиона посмотрела на Рона. И вместо того чтобы спорить, краснеть, оправдываться или делать вид, что ничего не произошло, они оба улыбнулись — маленькой, неловкой, общей улыбкой людей, которые ещё не привыкли к тому, что теперь могут быть не только рядом, но и вместе. А позже, когда шум кухни снова стал обычным шумом Норы, когда близнецы уже строили планы по созданию сладости под названием “агрессивная кукуруза”, когда Джинни делала вид, что не смотрит на них слишком довольно, а Гарри, конечно, смотрел именно так, Рон осторожно коснулся пальцев Гермионы под столом. Гермиона не отдёрнула руку. Она только переплела их пальцы и продолжила слушать Джинни так спокойно, будто ничего особенного не происходило. Но Рон сидел рядом с ней, чувствовал её ладонь в своей и думал, что маггловские свидания, кинотеатры, подозрительные кресла, набережные, автобусы и взрывающаяся кукуруза, возможно, были одним из лучших изобретений мира, потому что именно в мире, где не нужна была палочка, он наконец решился взять за руку девушку, которую давно уже боялся потерять сильнее всего.