Часть 92. Там, где вспыхнула искра

В Норе в тот вечер было слишком шумно даже по меркам Норы, хотя Гарри давно уже научился различать разные виды уизлевского шума и почти никогда не путал обычный семейный гул с тем особенным, немного взвинченным весельем, которое возникало только тогда, когда у кого-нибудь случалось что-то важное и все остальные делали вид, что не собираются это обсуждать, хотя на самом деле уже обсуждали, обсуждают и будут обсуждать ещё минимум неделю. Рон и Гермиона вернулись с маггловского свидания накануне, и это одно слово — свидание — теперь словно висело в воздухе между тарелками, чашками, подколами близнецов, довольной улыбкой Джинни и тем выражением лица Гарри, которое он старательно прятал за кружкой чая, потому что если бы Рон заметил, насколько он рад за них, ему пришлось бы либо оправдываться, либо слушать возмущённое “не смотри так, это не смешно”. Гермиона сидела рядом с Роном за столом и пыталась выглядеть так, будто ничего особенного не произошло, но время от времени, когда его рука случайно касалась её руки, она чуть опускала глаза, а Рон краснел до ушей так стремительно, что Фред с Джорджем уже начали спорить, можно ли использовать его лицо как индикатор температуры в новых экспериментальных сладостях. Джинни смеялась над этим громче всех, легко, свободно, с тем самым блеском в глазах, из-за которого Гарри каждый раз ловил себя на мысли, что может смотреть на неё слишком долго и всё равно не насмотреться, хотя раньше он, конечно, назвал бы это слабостью, случайностью, плохим освещением, последствиями древней магии или ещё какой-нибудь удобной ложью, лишь бы не признать, что в какой-то момент Джинни Уизли стала для него не просто рыжей девчонкой, которая спорит громче всех и умеет смотреть так, будто видит насквозь. Теперь она была его девушкой. Но даже это слово почему-то казалось меньше того, что происходило внутри, когда она поворачивалась к нему через стол, ловила его взгляд и улыбалась не для всех, а только для него, чуть насмешливо, чуть вызывающе, будто спрашивала: “Ну что, Поттер, опять задумался слишком серьёзно?” Гарри действительно задумался слишком серьёзно. Он думал о том, как странно всё сложилось за последние недели: Драко написал ему письмо, которое даже через десять язвительных формулировок всё равно кричало о том, что Малфой перестал прятаться за перепиской с Асторией; Рон вернулся с маггловского свидания с видом человека, который пережил попкорн, кинотеатр, признание и поцелуй и теперь не знает, как не улыбаться слишком явно; Гермиона стала мягче в тех местах, где раньше мгновенно поднимала защиту; Джинни смотрела на всё это с почти старшей, почти довольной уверенностью, будто сама давно знала, что лето дотащит их всех до тех слов, которые они боялись произнести. И только Гарри, который обычно не боялся ни слов, ни взглядов, ни слишком громкой уверенности в себе, вдруг понял, что у него с Джинни всё ещё есть что-то, о чём они не говорили до конца. Не ссора. Не недосказанность. Не страх, что Мэгиэл решил за них, потому что после всего, что между ними произошло, это было бы слишком простым объяснением для слишком сложного чувства. Скорее место, к которому они подошли, но всё ещё стояли рядом с ним, делая вид, что можно задержаться ещё на пару шагов в привычных подколах, “Поттер”, “Уизли”, “не расслабляйся” и тех взглядах, где уже давно было больше, чем они произносили вслух. — Ты сегодня странный, — сказала Джинни, появляясь рядом так тихо, что Гарри понял: она специально подошла без предупреждения, чтобы поймать его именно в тот момент, когда он опять задумался и забыл надеть самодовольную улыбку. — Я всегда странный, — ответил Гарри, поворачиваясь к ней и тут же опираясь плечом о дверной косяк так, будто всё это время стоял здесь исключительно эффектно, а не потому что на кухне стало слишком много чужого счастья, от которого захотелось найти своё и наконец назвать его правильно. — Нет, — сказала Джинни, чуть прищурившись и скользнув взглядом по его лицу так внимательно, что он почувствовал себя разобранным на отдельные мысли. — Обычно ты странный громко, а сейчас странный молча. — Тонкое наблюдение, — сказал он, чуть наклоняя голову и улыбаясь краем губ. — Стоит записать в твоё досье на меня. — У меня нет досье, — ответила Джинни, складывая руки на груди и глядя на него так, будто сама идея досье была оскорбительно недостаточной для объёма её знаний о Гарри Поттере. — Конечно, — сказал Гарри, кивая с самым серьёзным видом. — У тебя целый архив. — Не льсти себе, — сказала она, но улыбнулась, и улыбка мгновенно разрушила строгость её голоса. — Максимум пара папок с пометкой “невыносим”, “самодоволен” и “иногда полезен”. — Иногда полезен? — переспросил Гарри, изображая глубокую боль. — После всего, что я сделал для твоей семьи, твоей команды и твоего хорошего настроения? — Особенно после всего, что ты сделал для моего хорошего настроения, — ответила Джинни, поднимая бровь. — Оно слишком часто улучшается, когда ты получаешь по самолюбию. — Жестоко, Уизли, — сказал Гарри, но в голосе его уже звучал смех. — Зато честно, Поттер, — сказала она, а потом вдруг чуть смягчилась, словно увидела за его улыбкой то, что он пытался спрятать. — Пойдём прогуляемся? Гарри посмотрел на неё внимательнее. — Ты предлагаешь мне сбежать с семейного ужина? — спросил он, понижая голос, будто это была самая опасная авантюра за лето. — Я предлагаю тебе выйти на воздух, пока близнецы не придумали, как превратить “агрессивную кукурузу” Рона в сладость с побочным эффектом, — ответила Джинни, бросив быстрый взгляд на кухню, где Фред и Джордж как раз наклонились над чем-то подозрительным. — То есть ты спасаешь меня? — спросил Гарри, чуть придвигаясь ближе. — Я спасаю кухню, — сказала Джинни, но уже потянулась к его руке. — Обидно, — произнёс он, переплетая их пальцы и вдруг чувствуя, как внутри становится тише от одного этого простого движения. — Переживёшь, — ответила она, сжимая его руку чуть крепче. Они вышли из Норы почти незаметно, хотя в этом доме, конечно, нельзя было выйти действительно незаметно: миссис Уизли успела крикнуть им вслед, чтобы они не задерживались слишком долго, Фред присвистнул так, будто провожал героев в великое приключение, Джордж пожелал им “романтической безопасности”, Рон пробормотал что-то угрожающее в сторону близнецов, а Гермиона улыбнулась в кружку так, будто прекрасно понимала, что иногда людям нужно уходить от шума именно для того, чтобы услышать самое важное. Вечер снаружи был тёплым, но уже не дневным: солнце почти ушло за линию деревьев, воздух пах травой, водой и чем-то летним, мягким, немного пыльным после долгого жаркого дня, а небо над дальними холмами начинало темнеть, сохраняя у края золотую полосу, которая отражалась в каждом окне Норы, в каждом мокром листе у тропинки и в волосах Джинни, где рыжие пряди вспыхивали так, будто кто-то зажёг внутри них маленькие огни. Гарри не колдовал. Он даже не думал об этом. Всё вокруг и без него было таким странно красивым, что вмешиваться казалось почти грубым: дорожка сама вела их вниз, к небольшому озеру недалеко от Норы, где летом Уизли иногда купались, где Джинни в детстве училась бросать плоские камни, где Рон однажды, по словам Фреда, пытался поймать рыбу голыми руками и проиграл рыбе с унизительным счётом. Это озеро не было хогвартским. Оно не лежало под тенью замка, не хранило в себе отражение башен, не помнило серое небо того дня, когда Гарри впервые пытался понять Мэгиэл по помятому пергаменту и думал, что Джинни Уизли появилась рядом исключительно для того, чтобы испортить ему концентрацию. Но вода всё равно пахла водой, трава всё равно была влажной у берега, ветер всё равно цеплял волосы Джинни, а в том, как она остановилась у самой кромки и посмотрела на отражения первых звёзд, вдруг было что-то такое, что резко вернуло Гарри назад — к другому озеру, другому вечеру, другому себе, который ещё не понимал, почему его так раздражает, когда Джинни сидит рядом с Дином слишком спокойно. — Забавно, — сказала Джинни, будто тоже подумала о том же, и чуть повернула голову, не отпуская его руку. — Кажется, все важные странности с тобой у меня почему-то начинаются у воды. — Все? — спросил Гарри, становясь рядом и глядя то на озеро, то на неё. — Ну, самые раздражающие точно, — ответила она, и уголки её губ дрогнули. — Помнишь озеро в Хогвартсе? — Уточни, — сказал Гарри, хотя уже прекрасно понял, о чём она говорит. — Там было много озера и много моего великолепия. — Там было много твоего самомнения и один очень несчастный пергамент, — сказала Джинни, поворачиваясь к нему всем корпусом. — И ещё один мальчик, который пытался сделать вид, что понимает древнюю магию лучше всех на свете. — Я понимал древнюю магию лучше всех на свете, — ответил Гарри с таким лицом, будто это было очевидным историческим фактом. — Ты пытался заморозить воду и потерял концентрацию от одного моего “привет”, — сказала Джинни, поднимая бровь. — Ты подкралась, — сказал он, делая вид, что это объясняет всё. — Я подошла обычным шагом, — возразила она, усмехнувшись. — Для тебя обычным, — сказал Гарри, чуть наклоняясь к ней. — Для древней магии это было вероломное вмешательство. — Древняя магия, значит, не выдержала моего присутствия? — спросила Джинни, и в голосе её появилась та самая искра, из-за которой все их старые споры никогда не заканчивались вовремя. — Я не выдержал твоего присутствия, — сказал Гарри, а потом, поймав её взгляд, поправился с улыбкой. — В смысле тогда. Тогда я не выдержал. — А сейчас? — спросила она, слишком невинно глядя на него из-под ресниц. — Сейчас я натренирован, — ответил Гарри, сжимая её пальцы. — Сомнительно, — сказала Джинни, но не отпустила его руку. Они опустились на траву у берега, почти там, где земля чуть уходила вниз, и озеро казалось ближе, чем было на самом деле; вода тихо плескалась о камни, на небе проступали первые огни, естественные, настоящие, не вызванные ничьей палочкой, и их отражения дрожали на поверхности так мягко, будто вечер сам решил сделать всё красивым, не спрашивая разрешения у Гарри Поттера. — Ты буквально упал на меня, — сказала Джинни, подтянув колени ближе и глядя на воду с таким видом, будто пересказывала не воспоминание, а старое дело, по которому Гарри давно следовало признать виновным. — Это было тактическое падение, — ответил Гарри, устраиваясь рядом и опираясь ладонями о траву позади себя, причём улыбался он так уверенно, будто в тот день действительно всё рассчитал, а не просто потерял равновесие из-за пергамента с Мэгиэлом и упрямой рыжей девчонки, которая выхватила его у него из рук. — Тактическое, — повторила Джинни, медленно поворачивая к нему голову и приподнимая бровь с тем самым выражением, которое всегда означало, что сейчас его уверенность будут разбирать на части. — Гарри, ты споткнулся. — Я драматично сократил дистанцию, — сказал он, чуть наклоняя голову, и в его глазах вспыхнула весёлая искра, от которой Джинни когда-то хотелось одновременно врезать ему, переспорить и почему-то не уходить первой. — Ты рухнул на меня, — сказала она, ткнув его пальцем в плечо и тут же сдерживая улыбку, потому что теперь этот момент уже не жёг неловкостью, а стал почти смешным. — Причём с таким лицом, будто это я нарушила законы гравитации. — Ты украла мой пергамент, — напомнил Гарри, перехватывая её палец и удерживая его на секунду дольше, чем требовалось для обычного спора. — Мэгиэл, между прочим, мог счесть это нападением. — Я не украла, — возразила Джинни, выдёргивая палец, но не отодвигаясь от него ни на дюйм. — Я провела проверку безопасности. — Моего пергамента? — спросил Гарри, глядя на неё так, будто она только что призналась в международном преступлении. — Твоей способности не выглядеть так, будто древнюю магию доверили самому самодовольному человеку в Хогвартсе, — сказала она, и в голосе её было столько невинности, что Гарри тихо фыркнул. — Мне можно доверять древнюю магию, — сказал он, оскорблённо выпрямляясь и тут же получая от неё взгляд, полный сомнения. — Ты тогда пытался заморозить озеро, ревновал меня к Дину, потом зачем-то приплёл Чжоу Чанг и стоял с таким видом, будто вообще не понял, почему я ушла, — сказала Джинни, загибая пальцы и с каждым пунктом всё сильнее улыбаясь, хотя в самой глубине этой улыбки ещё оставалась тень того старого укола, который уже не болел по-настоящему, но всё равно был частью их истории. — В мою защиту, — сказал Гарри, чуть поморщившись и проводя рукой по волосам, — я действительно не понял. — Вот именно, — ответила она, покачав головой, но без прежней обиды, потому что теперь это было уже не больное место, а доказательство того, как далеко они ушли от той травы у школьного озера, помятого пергамента в её руке и его растерянного взгляда ей вслед. — Ты был ужасно умён во всём, кроме очевидного. — А ты была ужасно упряма, — сказал Гарри, поворачиваясь к ней ближе и глядя так, будто это было не обвинение, а одна из причин, по которым он до сих пор не мог отвести от неё взгляд. — Я и сейчас упряма, — сказала Джинни, вскинув подбородок. — Я заметил, — ответил он, и его улыбка стала мягче. Несколько минут они молчали, но это молчание не было пустым: в нём шуршала трава, плескалась вода, где-то далеко от Норы доносился смех, почти неразборчивый и тёплый, а над озером всё ярче проступали вечерние огни, так естественно и спокойно, что Джинни вдруг чуть прищурилась, глядя на небо, и бросила на Гарри подозрительный взгляд. — Это ты? — спросила она, кивнув на отражения света в воде. — Нет, — ответил Гарри, подняв обе руки с видом человека, которого несправедливо обвиняют в слишком красивом закате. — Впервые за вечер природа решила быть эффектной без моей помощи. — Уверен? — спросила Джинни, всё ещё глядя на него с сомнением. — Я бы взял больше драматизма, — сказал он, пожав плечом. — Может быть, пару огней в форме молнии, чтобы ты не забывала, с кем имеешь дело. — Вот поэтому тебе нельзя доверять древнюю магию без надзора, — сказала она, но улыбнулась. Гарри хотел ответить что-то лёгкое, очередное, привычное, но взгляд его сам собой опустился к её руке, лежавшей на траве между ними, и мысль, которую он носил в себе уже несколько дней, вдруг стала слишком ясной, чтобы снова отложить её под видом шутки. Джинни заметила эту перемену мгновенно. Она всегда замечала. — Что? — спросила она, чуть прищурившись, но голос её прозвучал мягче, чем обычно, потому что его улыбка ещё не исчезла полностью, но стала тише, осторожнее, словно он собирался сделать что-то не для того, чтобы выиграть спор. — Ничего опасного, — ответил Гарри, поднимая ладонь и чуть поворачивая её к небу. — После этих слов обычно становится опаснее, — сказала Джинни, но не отодвинулась, только посмотрела на его руку внимательнее. Гарри улыбнулся краем губ, потом сосредоточился, и воздух над его ладонью дрогнул едва заметно, как поверхность воды от брошенного камешка. Мэгиэл откликнулся мягко. Не так, как в опасности, не так, как в лабиринте, не так, как тогда, когда магия требовала силы, воли и почти яростного намерения. Сейчас Мэгиэл слушался почти бережно, будто древняя магия поняла, что от неё не хотят ни победы, ни защиты, ни доказательства власти. Сначала в ладони Гарри появилась тонкая линия света. Потом эта линия свернулась в серебряную нить. Потом стала браслетом — лёгким, изящным, будто сплетённым из лунного отблеска на воде и чего-то более древнего, чем обычное заклинание. На середине браслета проступила маленькая фигурка лошади: тонкая, живая, пойманная в движении, с выгнутой шеей и поднятой передней ногой, словно она вот-вот сорвётся с места и побежит по воздуху. Джинни перестала улыбаться. Она смотрела на браслет, потом на маленькую лошадь, потом снова на Гарри, и удивление на её лице было таким искренним, что он вдруг почувствовал себя гораздо более уязвимым, чем ожидал. — Лошадь… — сказала она тихо, осторожно протягивая пальцы, но ещё не касаясь подарка, будто боялась, что он исчезнет, если она двинется слишком резко. — Откуда ты знаешь? Гарри опустил взгляд на браслет и на секунду стал непривычно серьёзным. — Я видел, — сказал он, и голос его стал ниже, спокойнее. — Один раз. Ты тренировалась. Недалеко от поля. Думала, что тебя никто не видит. Джинни резко подняла на него глаза. — Ты подсматривал? — спросила она, но возмущение вышло не таким уверенным, как ей хотелось, потому что маленькая серебряная лошадь всё ещё блестела у него на ладони, и сердце у неё почему-то стучало слишком быстро. — Я проходил мимо, — ответил Гарри, чуть усмехнувшись, но тут же снова стал серьёзнее, потому что это было слишком важно, чтобы прятать за обычной наглостью. — А потом увидел, как у тебя получилось. Джинни молчала. — И не подошёл? — спросила она уже тише, словно сама не знала, почему именно это оказалось важным. — Нет, — сказал Гарри, качнув головой. — Не подошёл. — Почему? — спросила она, глядя на него внимательнее. — Потому что это было твоё, — ответил он просто, и от этой простоты у неё дрогнули пальцы. — Ты стояла одна, злилась, пробовала снова, потом ещё раз, потом ещё, и когда Патронус наконец стал чётким, ты улыбнулась так, будто сама себе доказала что-то важное. Я не хотел влезать в этот момент и делать его про себя. Джинни смотрела на него так, будто он сказал что-то гораздо более сильное, чем собирался. — Ты мог подойти, — сказала она, но голос её стал совсем негромким. — Мог, — согласился Гарри, осторожно беря её руку. — Но тогда ты, скорее всего, сказала бы, что я мешаю, потом обозвала бы меня самодовольным, потом я ответил бы что-нибудь ужасно умное, и мы оба испортили бы момент. — Звучит похоже на нас, — сказала Джинни, но улыбка у неё вышла не насмешливой, а растерянно-тёплой. — Вот именно, — ответил Гарри и бережно застегнул браслет на её запястье. Серебряная лошадка легла у самого пульса. Джинни долго смотрела на неё, двигая рукой так осторожно, будто проверяла, настоящий ли браслет, а потом провела пальцем по маленькой фигурке и выдохнула почти неслышно. — Красиво, — сказала она, не поднимая глаз. — Я старался, — ответил Гарри, но без привычного победного тона. — Не расслабляйся, — сказала Джинни автоматически, всё ещё не отрывая взгляда от браслета. — Даже после подарка? — спросил он, чуть наклоняясь к ней. — Особенно после подарка, — ответила она, наконец поднимая глаза, и в них уже возвращалась знакомая искра. — А то сейчас решишь, что один эффектный браслет из света и древней магии даёт тебе право быть невыносимым весь вечер. Гарри замер. Джинни тоже поняла, что сказала лишнее, только на полсекунды позже. — Эффектный? — переспросил он тихо, и улыбка у него стала такой, что ей сразу захотелось столкнуть его в озеро. — Я сказала не это, — ответила Джинни слишком быстро, опуская руку на колено так, будто можно было спрятать браслет от его самодовольства. — Нет, именно это, — сказал Гарри, поворачиваясь к ней всем корпусом. — “Эффектный браслет из света и древней магии”. Очень точная формулировка, Джин. — Я случайно, — сказала она, прищурившись. — Тем лучше, — ответил он, всё ещё улыбаясь. — Случайные признания честнее. — Это не признание, — сказала Джинни, ткнув его в плечо. — Это почти отзыв, — сказал Гарри, перехватывая её руку раньше, чем она успела ткнуть его ещё раз. — Это предупреждение, — ответила она, но пальцы её не вырвались из его ладони. — Положительное предупреждение, — сказал он, глядя на неё с невозможной серьёзностью, которая делала его только более невыносимым. — Гарри, — сказала Джинни, стараясь вложить в его имя угрозу, но получилось слишком мягко, и она сама это услышала. — Джинни, — отозвался он тем же тоном, чуть наклоняясь ближе. — Ещё слово, и браслет утонет вместе с тобой, — сказала она, но уголки её губ уже дрожали. — Он водостойкий, — ответил Гарри с полной уверенностью. — Проверим? — спросила она, приподнимая бровь. — Ты бы не стала топить древнюю магию, — сказал он, и глаза у него смеялись. — Я бы стала топить тебя, — сказала Джинни, и теперь уже улыбалась открыто. — Справедливо, — ответил Гарри, смеясь, и звук его смеха, тёплый и редкий в такой мягкости, вдруг сделал весь берег ещё тише. Они снова начали спорить о том, кто на самом деле виноват в той первой катастрофе у школьного озера, потому что Гарри настаивал, что если бы Джинни не выхватила пергамент, всё прошло бы идеально, Джинни утверждала, что если бы Гарри не выглядел так, будто ему срочно нужно сбить корону мокрой травой, она бы вообще не вмешалась, а потом они оба сошлись на том, что Мэгиэл, вероятно, первым понял, что оставлять их наедине у озера без происшествий было бессмысленно. — Ты тогда смотрел так, будто я украла у тебя наследство, — сказала Джинни, вытирая пальцами слезинку от смеха, которую тут же попыталась спрятать, потому что Гарри и так получил слишком много поводов выглядеть довольным. — Ты украла у меня пергамент с древней магией, — ответил Гарри, наклоняясь к ней так, будто всё ещё собирался предъявить официальное обвинение. — Это почти наследство. — Ты драматизируешь, — сказала она, качая головой. — Я вообще-то тогда был очень сдержан, — возразил он, прикладывая руку к груди. — Ты навис надо мной на траве и выглядел так, будто сам не понял, что произошло, — сказала Джинни, снова начиная улыбаться. — Это не сдержанность, это потеря управления. — Управление было временно осложнено, — сказал Гарри, не отводя от неё взгляда. — Моей гениальной стратегией? — спросила она, подхватывая его тон. — Твоей невозможной привычкой появляться именно тогда, когда я пытаюсь сосредоточиться, — ответил он, и слова прозвучали легче, чем взгляд. — Значит, я уже тогда сбивала тебе концентрацию, — сказала Джинни, будто случайно, но тут же поняла, что дала ему слишком удобную фразу. Гарри улыбнулся медленно. — Очень сильно, — сказал он, понизив голос. — Я это сказала не для того, чтобы ты выглядел так довольным, — сказала Джинни, тут же нахмурившись, хотя лицо всё равно осталось слишком тёплым после смеха. — А я выгляжу довольным? — спросил он, наклоняясь ближе. — Ты выглядишь так, будто сейчас начнёшь гордиться тем, что мешал мне злиться на тебя качественно, — ответила она, отодвигаясь всего на пару дюймов, но явно не настолько, чтобы действительно увеличить расстояние. — Ты злилась очень качественно, — сказал Гарри, и пальцы его всё ещё держали её руку. — Просто дышала неровно. Джинни открыла рот. Закрыла. Посмотрела на него так, будто он только что вернул ей её же старую неловкость. — Ты невозможен, — сказала она наконец, но улыбка предала её раньше, чем голос успел стать строгим. — Ты иногда говоришь это так, будто это комплимент, — ответил Гарри. — Не надейся, — сказала Джинни, но плечом чуть коснулась его плеча. Он хотел ответить очередной шуткой, хотел сказать что-то про то, что надежда у него вообще отлично развита, хотел продолжить спор до того момента, пока она не рассмеётся снова, но Джинни как раз рассмеялась сама — тихо, открыто, запрокинув голову и прижав ладонь к губам, будто пыталась не дать ему слишком много поводов для самодовольства, а он вдруг замолчал. Слишком резко. Она заметила это сразу, потому что всегда замечала, когда его уверенность переставала быть игрой. — Что? — спросила Джинни, всё ещё улыбаясь, но уже внимательнее, мягче, осторожнее. Гарри смотрел на неё — на выбившуюся рыжую прядь у щеки, на браслет у запястья, на улыбку, которая ещё не успела исчезнуть, на глаза, в которых было озеро, вечер и вся их долгая дорога от “я тебя терпеть не могу” до этого места. И он понял, что если сейчас снова спрячется за шуткой, то просто испугается самого честного момента за всё лето. — Я тебя люблю, Джин, — сказал он тихо. Джинни замерла. Улыбка не исчезла сразу, словно не успела понять, что с ней делать, а потом медленно дрогнула, потому что секунду назад они спорили о пергаменте, падении, озёрах, Чжоу, дыхании и слишком эффектном браслете, и она ждала от него чего угодно: очередной наглости, победной усмешки, подкола, самодовольного “признай, я великолепен”, — но не этих слов, не так внезапно, не так просто и не так без защиты. — Что? — спросила она почти шёпотом, и теперь в её голосе не было ни вызова, ни привычного “Поттер”, только потрясение. Гарри не отвёл взгляда. — Я тебя люблю, — повторил он, уже чуть тише, но увереннее, будто первое признание сорвалось с него само, а второе он выбрал сознательно. — Не потому что Мэгиэл. Не потому что озеро. Не потому что я однажды упал на тебя и почему-то забыл, зачем вообще тянулся за пергаментом. Я люблю тебя потому, что это ты. Джинни смотрела на него молча. — Потому что ты смеёшься надо мной так, будто имеешь на это полное право, — сказал он, делая шаг ближе уже не телом, а голосом, потому что между ними и так почти не осталось защиты. — Потому что злишься, когда я становлюсь слишком самодовольным. Потому что видишь меня не только Поттером. И потому что даже когда ты называешь меня Поттером, я всё равно слышу, что ты давно знаешь меня как Гарри. Джинни медленно вдохнула. Её пальцы сжались на браслете, маленькая лошадка дрогнула у запястья, и впервые за весь вечер она не нашла ни одной быстрой колкой фразы, чтобы выиграть себе время. — Гарри, — сказала она наконец. И от того, что это было именно “Гарри”, а не “Поттер”, он сам будто на секунду перестал дышать. — Я не ожидала, что ты скажешь это сейчас, — призналась Джинни, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых всё ещё было удивление, но уже появлялось что-то более тёплое, глубокое и почти испуганно-счастливое. — Мы же только что спорили о том, кто виноват в твоём падении. — Ты, — сказал Гарри автоматически, но так тихо, что это прозвучало почти нежно. Джинни коротко рассмеялась сквозь волнение и тут же покачала головой. — Ты невозможен, — сказала она, поднимая руку к его лицу и касаясь пальцами его щеки так осторожно, будто проверяла, настоящий ли он в этот момент. — Я знаю, — ответил он, накрывая её пальцы своей ладонью. — Нет, не знаешь, — сказала Джинни, и голос её дрогнул так едва заметно, что он понял: она тоже подошла к краю, за которым уже нельзя спрятаться за шуткой. — Ты не знаешь, каково это — стоять рядом с тобой и одновременно хотеть ударить тебя, поцеловать, переспорить, столкнуть в озеро и никогда не отпускать. Гарри замолчал. Джинни смотрела на него несколько секунд, словно сама удивлялась тому, что сказала так много, потом выдохнула, опустила взгляд на его пальцы, всё ещё держащие её руку, и наконец позволила себе улыбнуться не вызывающе, не победно, а так мягко, что у него почти заболело в груди. — Я тоже тебя люблю, Гарри, — сказала она тихо. — Не Поттера, который вечно улыбается так, будто уже выиграл. Не мальчика с древней магией. Не героя чужих ожиданий. Тебя. Гарри не перебил. Даже не улыбнулся сразу. Он просто смотрел на неё, будто каждое слово было чем-то слишком важным, чтобы испортить его привычной бравадой. — Потому что ты Гарри, — добавила она, и в этой простой фразе было больше, чем во всех длинных объяснениях, которые она могла бы придумать, если бы захотела спрятаться за словами. — Потому что ты видишь меня. Даже когда я не прошу. Даже когда я злюсь. Даже когда я забираю у тебя пергаменты и почти скидываю тебя в озеро. — Почти? — тихо переспросил он, и в голосе его осторожно вернулась искра. — Не порть момент, Гарри, — сказала она, и его имя в этой фразе прозвучало так мягко, что предупреждение стало почти нежностью. — Не буду, — ответил он почти шёпотом. — Хорошо, — сказала Джинни, чуть наклоняясь ближе и смотря уже не на воду, не на браслет, не на отражения огней, а только на него. — Тогда поцелуй меня. — Разрешаешь? — спросил Гарри, и в голосе его всё ещё держалась та самая знакомая игра, но под ней было что-то мягкое, почти счастливое. — Гарри, — сказала она, и его имя прозвучало как предупреждение, просьба и обещание одновременно. — Не заставляй меня передумать. Он поцеловал её медленно, без прежней спешки, без желания доказать, победить, удержать или ответить на вызов, и Джинни сразу обвила руками его шею, прижимаясь ближе так, будто все их ссоры, насмешки, ревность, кубок, пергамент у озера, падение, Мэгиэл и лето наконец сложились в один простой жест. Этот поцелуй не отменял магию. Не делал Мэгиэл ненужным. Не стирал прошлое. Он просто ставил всё на свои места: магия могла быть частью Гарри, озеро могло хранить их первую искру, прошлое могло оставить следы, но сейчас Джинни целовала его сама, и Гарри держал её не потому, что что-то древнее связало их сильнее выбора, а потому что он любил её и был любим в ответ. Когда они отстранились, Гарри не сказал ничего сразу. Он только смотрел на неё несколько секунд — на её глаза, на рыжую прядь у щеки, на браслет с маленькой серебряной лошадкой у запястья, на улыбку, которая всё ещё была немного растерянной после их слов, — а потом тихо усмехнулся, словно сам не до конца верил, что она сказала это вслух. — Что? — спросила Джинни, чуть прищурившись, но теперь в её голосе уже не было настоящей защиты, только привычная попытка не дать ему слишком много власти над моментом. — Ничего, — ответил Гарри, мягко проводя пальцами по её ладони и всё ещё не отпуская её. — Просто пытаюсь привыкнуть к тому, что ты сказала “Гарри” так, будто не собираешься сразу добавить “не расслабляйся”. — Не привыкай слишком быстро, — сказала она, но улыбнулась, потому что сама услышала, как мягко прозвучало его имя минутой раньше. — Поздно, — ответил он, притягивая её ближе и обнимая одной рукой за плечи. — Я уже всё запомнил. — Конечно запомнил, — пробормотала Джинни, устраиваясь рядом с ним на траве и позволяя себе на этот раз не спорить, когда он прижал её к себе. — Ты же Гарри Поттер. У тебя талант запоминать всё, что потом можно использовать против меня. — Только самое важное, — сказал он, чуть наклоняя голову к её волосам. — Самодовольный, — сказала она тише. — Любимый, — поправил Гарри почти неслышно, и в голосе его мелькнула осторожная улыбка. Джинни замолчала. Не потому что ей нечего было сказать. Просто слово легло между ними так тепло и странно, что спорить с ним оказалось невозможно. Она положила голову ему на плечо, и Гарри чуть крепче обнял её, не торопя, не требуя продолжения, не превращая молчание в игру. Перед ними лежало озеро, тёмное, спокойное, с дрожащими отражениями вечернего неба; где-то далеко за деревьями светилась Нора, но отсюда её шум почти не долетал, и казалось, что весь мир на несколько минут стал только водой, травой, прохладным воздухом и их дыханием, которое наконец перестало сбиваться от несказанных слов. Джинни смотрела на озеро долго. Гарри чувствовал, как её плечо под его рукой постепенно расслабляется, как пальцы её свободной руки снова и снова касаются браслета, будто она всё ещё проверяет, настоящий ли он, и ничего не говорил, потому что впервые за долгое время ему не хотелось заполнять тишину шуткой. — Я ведь тебя любила с первого курса, — сказала Джинни вдруг. Фраза прозвучала тихо. Почти буднично. Так, будто она сказала её не для драмы и не для того, чтобы открыть старую рану, а потому что тишина у озера наконец стала достаточно безопасной, чтобы выпустить наружу то, что много лет лежало где-то очень глубоко. Гарри не повернулся сразу. Он только опустил взгляд на её руку у браслета и медленно выдохнул. — Я знаю, — сказал он тихо. Джинни подняла голову с его плеча и посмотрела на него. — Знаешь? — спросила она, и в голосе её было не возмущение, а удивление, будто она не ожидала, что эта старая, спрятанная часть её жизни могла быть видна ему хоть краем. Гарри посмотрел на неё мягко. — Не тогда, — сказал он, осторожно убирая выбившуюся прядь от её лица. — Тогда я был слишком занят тем, чтобы не понимать очевидного. — Наконец-то признал, — сказала Джинни, но голос её был слишком тихим, чтобы это стало настоящей насмешкой. — Но потом понял, — продолжил Гарри, не отпуская её взгляда. — Не всё. Не сразу. Но понял, что ты очень долго пыталась смотреть на меня так, будто ничего не осталось. Джинни усмехнулась. Не весело. Скорее с той усталой нежностью к себе прежней, которую можно позволить только спустя годы. — Потому что ты стал невыносимым, — сказала она, снова опуская голову ему на плечо. — Очень сложно продолжать любить мальчика, который спас тебя от Тома Реддла, когда этот мальчик потом ходит по школе с лицом, будто ему принадлежит половина мира и как минимум все озёра. Гарри тихо рассмеялся, но не громко, чтобы не спугнуть её откровенность. — Все озёра? — переспросил он, касаясь губами её волос. — Особенно те, у которых он падает на девушек и делает вид, что это была стратегия, — сказала Джинни, и в её голос наконец вернулась знакомая искра. — Это была стратегия, — ответил Гарри, улыбаясь уже шире. — Это была катастрофа, — сказала она. — Очень удачная катастрофа, — сказал он, и рука его чуть крепче обняла её за плечи. Джинни подняла на него глаза. — Не расслабляйся, Гарри, — сказала она, и его имя в этой фразе прозвучало так мягко, что предупреждение стало почти признанием. Гарри посмотрел на неё, потом на озеро, потом снова на неё. — Никогда, Джин, — ответил он тихо. Они просидели у воды ещё долго, и время постепенно перестало иметь значение: Нора светилась вдалеке тёплыми окнами, летняя ночь окончательно опустилась на траву, естественные огни неба дрожали в воде и на серебряной лошадке у её запястья, а Гарри больше ничего не колдовал, потому что Мэгиэл уже сделал ровно то, что должен был сделать сегодня: не связал их, не решил за них и не заменил слова, а только помог ему подарить ей знак того, что он видел её настоящую ещё до того, как осмелился сказать, что любит. Когда они наконец поднялись, трава была влажной от росы, и Джинни, сделав пару шагов, вдруг остановилась, подняла руку и ещё раз посмотрела на браслет. — Он правда красивый, — сказала она, и на этот раз не попыталась спрятать признание за насмешкой. — Эффектный, — поправил Гарри, тут же получив от неё предупреждающий взгляд. — Не начинай, — сказала Джинни, но улыбка выдала её окончательно. — Из света и древней магии, — добавил он, не удержавшись. — Гарри, — сказала она, разворачиваясь к нему и делая шаг ближе так резко, будто собиралась снова ткнуть его в плечо, но вместо этого просто взяла за руку. — Всё, молчу, — ответил он, переплетая их пальцы и выглядя совершенно не раскаявшимся. — Ты никогда не молчишь вовремя, — сказала Джинни, качая головой. — Сегодня молчал, — ответил Гарри, и в голосе его вдруг снова стало тихо. — Когда было нужно. Джинни посмотрела на него, и вся её привычная насмешка на секунду смягчилась. — Да, — сказала она. — Сегодня молчал. Они пошли обратно к Норе медленно, не торопясь возвращаться к шуму, к подколам близнецов, к Рону, который, конечно, попытается сделать вид, что не заметил их долгого отсутствия, к Гермионе, которая заметит всё, к Джинниной семье, где любовь почти всегда звучала громко, спорно, тепло и немного хаотично. Гарри держал её за руку, чувствовал холодный металл браслета у её запястья каждый раз, когда их пальцы двигались, и думал о том, что когда-то у другого озера Джинни Уизли вырвала у него пергамент, он упал на неё, они оба были злы, упрямы и совершенно уверены, что терпеть друг друга не могут. Теперь она шла рядом, с его браслетом на руке, с его именем на губах и с его сердцем в руках. И, пожалуй, это действительно было лучше любой магии.