Глава 4. Когда ангелы возмутся за ружьë

****

       Когда ангелы возьмутся за ружьё... возможно, именно тогда наступит конец света?        Беларусь снова оказалась права – следующая встреча сделала некогда теплые разговоры бессмысленной тратой времени, и близкие души предстали друг перед другом врагами.        Пусть побледневшие зеленые глаза не пылали ненавистью, но они решительно смотрели вперед, в пугающую неизвестность его обезумевших глаз. И правда, Третий Рейх совсем потерял голову. Эта бесконтрольная жажда власти, захватившая черное сердце, пьянила. Льющаяся кровь действовала как дорогостоящее вино. Слезы убитых, гордость поверженных – все это доставляло тирану неописуемое наслаждение.        Беларусь, однако, не плакала. С раненых плеч струилась багровая кровь. Но девушка даже не вздрогнула. Не вырвалось всхлипа, не раздалось и звука мольбы. Она бесстрашно встретилась с ним взглядом. К ноге вертикально прислонилось брошенное ружьё, но вряд ли растерзанные руки могли хотя бы его поднять. Беларусь понимала это.        — Вот мы и встретились, — спокойно проронила девушка. — Среди океана крови и тысячи мертвых тел. Надеюсь, это именно то, что ты хотел, Рейх.        — Не помню, чтобы называл своего имени, — нацист недоверчиво прищурился. Ему не верилось в истинность спокойствия своего врага.        — Да, — Беларусь кивнула. — Но я знала его еще до нашей первой встречи. Сложно не знать, когда твой отец – внушительная страна.        Трава, поглощённая кровью, шелестела в поднимающейся тревоге и словно молила своего ангелочка бежать. Девушка оставалась глуха к этой просьбе.        — Почему ты не спасаешься? — тогда спросил Третий Рейх. Может, так услышит?        Беларусь некоторое время растерянно смотрела на него, после чего мило улыбнулась.        — Не могу. Просто не могу. Можешь считать, что это отданный мне приказ.        — И ты... совсем меня не боишься?        — Боятся неизведанного, а тебя я знаю.        Она вытянула вперед окровавленные руки, шагнула навстречу своему врагу. Упало оставленное ружьё. Рейх насторожился, приготовился отразить нападение.        Всего мгновение, и... ангелочек заключила тёплые объятия, обведя руки вокруг нацистской талии. Нападать она и не собиралась.        — Все в порядке, — прошептала девушка, уткнувшись головой в его мундир.        Даже теперь, встретившись на линии фронта, Беларусь продолжала доверять ему.        Неужели она верила, что чудовище ничего не сотворит с ней!?        Нет, не верила.        Знала это наверняка.        «Она постоянно оказывается права! — желчно бурлила нацистская грудь. — Как это бесит! Неужели нет ничего, в чем она ошиблась!?».        (— Рейх?... — едва слышно прошептала девушка).        «Ну уж нет! Не позволю! Больше ты никогда не будешь права! Вырву эту отраву из тебя с корнем!».        — Р-рейх...? Что случилось?        В мягком голосе впервые почувствовались нотки испуга. И они заставили вражескую кровь сладостно закипеть.        — Что ты... делаешь, Рейх?        — Не знаю, — он действительно не понимал, что собирается сделать.        Кровожадные руки схватились за основания крыльев. Белоснежные перышки пропахли пеплом, порохом и кровью. Теперь они серьёзно испачкались, склеились кашей крови, превратились грязными лохмотьями и перестали сверкать шелком. Точнее говоря... они переливались пеплом.        — Говоришь, самые светлые люди получают крылья, чтобы принести надежду отчаявшимся? — прошипел нацист. — Только меня ты спасти не смогла. Не смогла дать и надежду. Тогда я заберу еë сам!        — Нет... пожалуйста... — она до последнего верила, что происходящее – не больше, чем ошибка. Ведь он... не должен был так поступить! Но Беларусь была слишком наивна.        — Знаешь, а ведь я успел полюбить тебя, — руки сильнее сжали крылья.        — Н-нет, Рейх...! Стой... Я... Я тоже люблю тебя! Нет! Пожалуйста! Так не должно было случиться! — отчаянно кричал ангел.        Она ошиблась. Должно. По-другому случиться просто не могло.        Беларусь пыталась сопротивляться, вывернуться и освободиться из чудовищной хватки. Но только в учебниках о самозащите все выглядит настолько просто. Все же она – хрупкая девушка в солдатской форме, ангел в неподходящей ему одежде. По сравнению с нацистским чудищем, опьяненным жаждой уничтожать, она – беззащитная зверушка, оказавшаяся на краю пропасти.        На мгновение отпустив дрожащие крылышки, эти олицетворения несбыточной надежды, Рейх сильно сжал раненые плечи. Беларусь вскрикнула от неописуемой боли, оставила попытки вырваться и отвергнуть его. Дрожащее тело словно парализовало болью и непониманием.        Рейх сделал задуманное медленно, наслаждаясь каждой секундой. Отшвырнул остолбеневшую девушку, и та приземлилась, животом больно ударившись о камни. Тело не реагировало на попытки подняться, и не оставалось ничего, как растерянно смотреть на окровавленные изодранные ладони. Они всегда были такими нежными, созданными для кропотливой женской работы, что эти истертые мозолями пальцы теперь казались чужими. Словно Беларусь подменили руки и все оставшееся тело в целом.        Беззащитную спину сдавил тяжёлый нацистский сапог. Холодные руки вцепились в основания крылышек и потянули. Плавно растягивались связки, заскрипели кости, и закричала сдавленная грудь, предательски подкатывали слезы. Беларусь загнала себя в ловушку. И драгоценные крылышки, некогда сияющие солнцем, теперь в руках чудовища.        Из разодранной кожи полилась горячая кровь. Захрустели сухожилия и мышцы, звонко сжимались кости. Беларусь визжала в безумной агонии, и этот страшный крик становился музыкой в ушах тирана. Ему нравилось издеваться над доверием, всегда казавшимся чем-то неправильным; ломать искреннюю душу, наполняя еë смертельным ядом; отрывать каждую мышцу по отдельности, пока...        Первым с пронзительным хрустом оторвалось правое крыло. Оно продолжало болтаться на обрывке кровавой кожи, и нежная плоть показалась на месте облома.        — Нет!... Пожалуйста!... Рейх! — вместе с рыданиями вырвались неразборчивые слова. Пальцы вцепились в землю.        Вторым оторвалось левое крыло. Оно обмякло и повисло на лоскуте кожи, подобно первому.        Рейх не собирался останавливаться.        На секунду он почувствовал вину. Захотел исправить содеянное, вернуться назад и... нет, это почудилось именно что на секунду.        Чудовище резко потянуло обломавшиеся крылья, и лоскуты кожи вытянулись полосками, порвавшись у бедер. Спину вместе с разорванной одеждой затопило кровью. Обмякшие обрубки надежды находились в его руках.        — Нельзя доверять чудовищам, — усмехнулся Рейх, посмотрев на девушку.        — Причина... — едва слышно прошептала Беларусь, и тирану пришлось нагнуться, чтобы расслышать еë.        — Что?        — Тебе всегда хотелось знать причину, почему я доверяла тебе... — помертвевшие глаза Беларусь уставились в пустоту. — А причина в том... что я любила тебя. Теперь понимаю, почему Украина предупреждала меня... Какое это отвратительное чувство. Когда разрушают твою любовь...        Рейх слушал, и с каждой секундой тело его наполнялось необъяснимым, тяжелым отчаянием.        — Знаешь... я рассказала не всю правду. Крылья надежды появляются не у светлых людей... Они... пробуждаются, если страна кого-то очень сильно полюбит. Мда... любовь окрыляет, и в данном случае это не метафора.        — Но ты!        — Обладателям крыльев нельзя признаться в любви первыми! — перебила его Беларусь. — Тогда они не смогут принести любимому человеку свет надежды и своих чувств... Так говорилось в старых сказках. Когда ты сказал, что полюбил меня! Тогда я почувствовала такую радость! Ведь наконец смогла признаться в ответ. Я... Сказала, что люблю, не только чтобы остановить тебя! Я... Я ведь правда любила тебя!        Девушка горько заплакала. Слезы полились из помертвевших глаз, оплакивая свою вырванную любовь к человеку, что еë же и уничтожил.        На секунду он почувствовал... Нет, уже не на какую-то там секунду.        Рейх посмотрел на оторванные крылья. Не испачканные кровью перышки поблекли, сделались почти прозрачными, и на краях больше половины появились пятна цвета обескровленной бездны. Расползаясь по поверхности крыльев подобно чуме, они превратили некогда прекрасные перышки в океан бесконечного отчаяния. Мгновение, и крылышки рассыпались сотнями кусочками пепла. Не осталось ничего, только обрывки уничтоженной любви, которые понеслись по кровавой равнине, уносимые поднявшимся ветром.        Пытаясь обрести надежду, он безжалостно вырвал еë из чужого тела. И не заметил, что тем самым лишился еë света.        Беларусь приподнялась (Рейх перестал сдавливать ей спину, когда оторвал теперь испарившиеся крылышки). Дрожащая и истерзанная, она выпрямилась и развела руки в стороны, но уже не чтобы обнять его.        — Ты уничтожил мое доверие, мою любовь! — закричала девушка. — Вырвал вместе с крыльями! И... давай! Убей меня! Убей! Убей! Убей! Мне больше незачем жить! — она истерично рассмеялась. — Пристрели меня!        Захлёбывалась отвратительным мрачным смехом и отчаянными слезами. Смотрела на него, сломанная, точно кукла.        Его ангелочек превратился в пыль.        — Ненавижу тебя! Ненавижу! Какой же ты... отвратительный! И как я не замечала этого раньше!        — Если... — низко опустив голову, проговорил Рейх. — Крылья появляются у стран, что сильно кого-то любят... Значит, ты полюбила меня ещё до нашей встречи? Тогда у тебя были крылья...        Девушка обессиленно упала на колени.        — Видела издалека, — прошептала она. — И влюбилась в первого взгляда. Как глупо... — Беларусь резко подняла голову, ненавидящими глазами вцепившись в него. — Да какая уже разница! Если не можешь убить меня, тогда...        Девушка отыскала пальцами свое ружье, ранее свалившееся на землю. Руки тряслись и едва удерживали такую тяжесть, но отчаяние и ненависть оказались сильнее физической боли. Беларусь приподняла дуло, прицелившись в нацистскую грудь.        — Тогда я сама убью тебя!        Она нажала на курок без колебаний.       Когда ангелы возьмутся за ружьё... Возможно, именно тогда и наступит конец света?        Или он настанет, когда у ангела вырвут крылья?        В ту секунду, растянувшуюся в бесконечность, он был готов умереть.        Но Беларусь промазала.        Дрожала от физической боли рука, и пуля просвистела в нескольких миллиметрах от немецкого мундира.        Девушка обессиленно упала, продолжая реветь и неприятно смеяться от чувств, уничтоженных и появившихся. Рейх наблюдал за скорчившимся телом, думая: «Самым правильным решением будет застрелить еë и избавить от страданий».        Но нацист ушел. Не смог убить своего падшего ангела.