Раскаты грома

Три недели назад Так страшно Хансоку не было никогда в жизни. Он был уверен, что такое всепоглощающее, отупляющее, животное чувство страха человек вообще испытывать не способен. Но вот он, председатель крупнейшей компании Южной Кореи, человек, так долго управлявший из тени, тот, у которого почти получилось, сидит искалеченный на заброшенном складе и будет умирать, мать вашу, двенадцать часов! Руки онемели, запястья кровоточили от веревок, которые крепко держали мужчину привязанным к креслу. Ног он уже давно не чувствовал, но знал, что, когда сверло погрузится в них, они еще дадут о себе знать. Винченцо ушел недавно, значит, скоро установка придет в действие. Как там было? Пять миллиметров каждые пять минут? Гребаный мафиози, как он вообще нашел что-то подобное? Мысли путались от боли, кровопотери и страха, но Хансок знал, что этого недостаточно, чтобы умереть или хотя бы отключиться. Веревки тоже, хоть и были крепкими, не позволяли вскрыть запястья и умереть поскорее. Время текло неумолимо быстро и извательски медленно, и Хансок, задыхаясь и хрипя, смотрел на сверло у своей груди. Скоро оно придет в движение. Еще секунда. Или две. И начнется ад. Тут же ужасный, жужжащий звук наполнил помещение, и сталь неумолимо двинулась навстречу своей жертве. Хансок закричал, отчаянно, срывая напрочь голосовые связки и давясь слезами. Только это были не слезы отчаяния, грусти или, упаси боже, искупления. Нет, это были слезы страха и такой нечеловеческой ярости, что, казалось, она сожжет его заживо. Когда сверло погрузилось в плоть, Хансок почувствовал истинное значение слова боль. Он думал, что знал, что это, но сейчас… сейчас каждая клетка его тела восстала против хозяина, пожирая его такой душераздирающей агонией, что можно было бы умереть от болевого шока или потерять сознание, но, конечно, этого не произошло. Мысли метались, как перепуганные мошки на свету, картинки воспоминаний сменяли друг друга в хаотичном, беспорядочном танце, мелькая на задворках сознания. Устройство остановилось. Лишь первые пять минут из двенадцати часов. Слезы скатились по лицу, смешиваясь с кровью. Что он сделал не так? Где оступился, как этот ублюдок смог его переиграть? Хансок думал, перед глазами, пока он еще может ясно мыслить, встанет Вавилон. Корпорация, на которую потратил столько сил, которую он отобрал первой. Или, может, все лица убитых, доказывая, что в нем осталось что-то от человека? Нет, какая глупость. Лишь лицо Хансо, такое удивленное при выстреле, мерещилось где-то в тенях этого места, ставшего последним пристанищем председателя Чана. Нет, перед глазами Хансока, на удивление ярко, появилась она. Та, благодаря которой, он знал: Винченцо забрал у него не все. Хансок знал все слабости Винченцо, ему удалось отобрать у него мать, и почти - хоть и не преднамеренно - Чаён. Он даже заставил Кассано встать на колени. Винченцо тоже думал, что отнял у него все. Так и было, кроме одного. Одного человека, про которого не знал никто - а все, кто знал, были давно в могиле. Хансок бы рассмеялся, но даже каждый вдох был теперь борьбой, при каждом малейшем движении грудной клетки боль, и так невыносимая, становилась просто ужасающей. Джиён. Девушка-призрак, девушка с безупречной улыбкой и тихим смехом. Девушка, до последнего пытавшаяся видеть в нем хорошее и не боявшаяся всего плохого. Даже она не выдержала всего, что он сделал. Даже она ушла, и, сколько бы Хансок не пытался ее разыскать, оставляя после себя кровавые следы, найти девушку ему было не под силу. Интересно, если бы Винченцо держал около ее головы пистолет, встал бы Хансок на колени? Вопрос заставил задуматься, на секунду отвлек от агонии, затягивающей в бездны безумия. Мужчина видел ее сейчас так четко, как будто бы Джиён была здесь, хотя на самом деле последний раз они виделись пять лет назад. Интересно, она поменяла прическу? Все еще одевается в толстовку и спортивные штаны или стала носить брендовые вещи? Джиён стояла перед ним такой, какой он ее запомнил. Черные длинные волосы, ниспадающие из-под черного капюшона. Бледное лицо, на котором даже можно было разглядеть синие линии вен. Черные глаза, большие и выделяющиеся на контрасте так, что смотреть хотелось как можно дольше. И чем дольше смотришь, тем больше можно разглядеть. Упорство, даже упрямство, сильный стержень, дальше - страх, боль, одиночество. Но если смотреть очень долго, заглянуть в самые глубины, то найдешь маленький огонек безумия, искру, которую так пытались уничтожить и которая все равно тлела, ожидая своего часа. Может, поэтому Хансоку понравилась Чаён? Они были похожи буквально всем: походкой, манерой речи, даже наклоном головы, когда злились. Но Чаён была более громкой, и, сколько бы стажер Джун У не вглядывался в ее глаза, найти ту самую искру так и не смог. Пять минут истекли. Только мужчине показалось, что он проваливается в блаженное небытие, как установка снова пришла в действие. Крик, вырвавшийся из осипшего горла скорее хрипом, даже заглушил жужжание сверла - и звук шагов. Хансок уже начинал терять последние остатки рассудка, растворяться в всепоглощающей боли, теряя себя самого, забывая даже свое имя, как сверло остановилось, так и не продвинувшись дальше. Перед ним стояла она - его Джиён. Девушка выглядела старше, более худой - скулы обозначились резкими линиями, волосы короче, но это была все еще она. Какие игры может играть воспаленный разум на пороге безумия - девушка была как живая, в глазах ее застыл ужас, по щеке скатилась слеза. Это она из-за него? Хансок бы сказал что не стоит, если бы мог еще говорить - или хотя бы дышать. - Господи, Хансок, - голос, такой тихий, как будто ему не хватало сил прорваться сквозь темноту этого места, прошелестел рядом, обдул прохладным бризом. Если это галлюцинация, пусть она не заканчивается. - Что они с тобой сделали? Интересно, это очередной трюк Винченцо? Дать надежду, заставить поверить что спасение еще есть? Или Хансок наконец умирает? Но тогда вряд ли он может увидеть Джиён - они уж точно попадут в разные места после смерти. Мысли кружились роем пчел, картинка перед глазами то размывалась, то становилась неприятно, до рези в глазах четкой. По лицу скатилась еще одна слеза, смешиваясь с потом и кровью. И все же все, что Хансок мог - это выдать кривую, наверняка дико смотрящуюся на изуродованном лице усмешку. Еще секунду они просто смотрели друг на друга. Что-то рвалось внутри Хансока, что-то, что было невыразимо больнее кровоточащих ран - но что, мужчина не знал. А после девушка вдохнула, а затем медленно выдохнула - Джиён всегда так делала, когда нужно было собраться - и подошла ближе. - Терпи, - воображаемая Джиён сжала зубы и принялась осматривать установку, - я сейчас разберусь, как тебя вытащить. Вокруг все оцепила полиция, ищут Винченцо, так что выбираться придется вдвоем, но в получасе езды нас ждут врачи и укромное место. Ты только не умирай раньше времени, ладно? А еще она всегда много говорила, если волновалась. Хансок бы ответил, что довольно-таки жестоко просить его не умирать, когда смерть была бы сейчас высшим из благ. Он бы сказал, чтобы она убиралась и дала ему спокойно умереть. Он бы умолял ее никогда не уходить, ведь с ней ему всегда было лучше. Он бы наорал на нее, рассказал бы, как сильно ненавидит. Но единственное, что мог председатель Чан, это прохрипеть что-то нечленораздельное и тут же закричать от боли. - Тише, - холодная рука опустилась на горячую щеку, - ничего не говори. У тебя сильная потеря крови, и сверло, мать твою, в груди. Так что тихо. Джиён пропала из поля зрения, послышалось шуршание и звуки удара по клавишам. Хансок нахмурился, из последних сил собирая остатки разума. Прошло точно больше пяти минут, так почему пытка не продолжилась? Может ли быть такое, что Джиён и правда здесь, и это не горячка воспаленного разума? - Послушай, - девушка снова появилась в пределах досягаемости, и руки мужчины словно в конвульсии сжались, пытаясь выбраться из пут и дотронуться до нее, - я не смогу вытащить эту штуку из тебя безболезненно. Могу лишь повернуть сверло назад, и это будет так же мучительно больно. Но ты справишься, слышишь? Хансок бы сказал, что отдал бы все на свете - и даже Джиён - только бы больше не было так больно. Он бы сказал, что он больше не хочет спасения - лишь освобождения, но Джиён, как всегда, не дождалась ответа. Она вообще могла быть довольно пугающей и безапелляционной, эта маленькая хрупкая девчонка. Один раз, когда он забрал у нее последний пончик в столовой, она ругалась на него минут пять, да так, что позавидовал бы любой портовый рабочий. Мужчина усмехнулся: наблюдая за Джиён сейчас, он не мог разглядеть в собранной, деловой и несправедливо красивой женщине ту напуганную девочку, готовую драться насмерть из-за любой ерунды. - Тебе смешно? - Джиён подняла бровь, а может и нет, картинка расплывалась, а слова будто доносились из-под воды. Но только чтобы позлить девушку и услышать ее рассерженный голос - он Хансоку нравился больше всего - мужчина постарался найти в себе силы еще для одной усмешки. - Идиот! - девушка ударила по креслу, и Хансок замычал от боли. - Черт, прости, но тебе надо собраться, ладно? Сейчас будет больно. Установка снова заработала, и Джиён, а вместе с ней и заброшенный склад - все пропало, растворилось в удушающей боли. Хансок закричал, но крик этот был похож скорее на предсмертный хрип. Не слушавшиеся его руки сжались в конвульсии, но ладонь мужчины сжала другая, тонкая и хрупкая. Даже сквозь ад агонии, Хансок вдруг подумал, что может легко переломать ей пальцы. Но прохладное, ощутимое прикосновение дарило надежду, и Хансок хватался за нее с остервенением утопающего. Шум сверла и гадкий звук, которым сопровождалось вскрытие его грудной клетки, наконец затихли. Что-то горячее, вязкое потекло по груди, смешиваясь с уже засохшими ручейками. Поверх раны вдруг появилась белая повязка, а рука, что ее накладывала, немного дрожала. - Хансок, не отключайся, слышишь меня? Я сейчас подгоню машину и мы уедем, но мне нужно, чтобы ты был в сознании, - голос Джиён, в отличие от рук, дрожал заметно, и в нем слышалось панические нотки. - Джиён, - слова почти не походили на человеческую речь, но девушка все равно подняла голову. Черт, эти глаза. Она что, правда здесь? - Уходи. Он… он еще… может быть здесь. - В героя на закате жизни поиграть решил? - девушка зло смахнула слезу, размазав по белой щеке алую кровь. - Соберись и не ной. - Я.. идти … не смогу, - Хансок почти прошипел, вложил в слова всю злость, которая бушевала внутри. Он не может проиграть Винченцо еще в этом. Хотя бы о ней он знать не должен. - Сможешь, если жить захочешь, - Джиён кивнула ему, и в руке блеснул нож. Мужчина даже не напрягся, лишь подался вперед в ожидании удара. Кажется, они были в похожей ситуации, только нож тогда был у него. Веревки, сдерживающие руки, упали, следом и ноги оказались свободны. Хансок распахнул глаза. - Ты правда здесь? - что-то гадкое, страшное разворачивало свои крылья внутри, билось, как загнанная птица. Надежда. Хансок ненавидел это чувство, ведь надеются лишь те, кто не уверен в своей победе. - Я буду через минуту, - проигнорировав его вопрос, Джиён побежала прочь. Дверь склада лязгнула и закрылась. Хансок снова был наедине со своими демонами, один в темноте. Хансо все еще наблюдал за ним из тени, изо рта младшего брата лилась кровь, пока тот не переставая смеялся. И снова животный ужас сковал Хансока, побуждая мужчину попытаться встать самому. Прочь, прочь отсюда, даже если это нереально, а на самом деле он все еще кричит от непрекращающейся боли. Хансок сжал зубы, и попытался опереться на руки - затея провалилась, порванная пулей мышца в правой руке больше не работала. Тогда мужчина оперся на левую, пытаясь встать из кресла, но, как только перенес вес на ноги, ужасная боль от пули в одной их них заставила его рухнуть на колени. Рана в груди, наскоро перебинтованная Джаён, закровоточила с новой силой. Визг шин разбавил однообразие его хрипов, и в склад, выбив дверь, влетел старенький джип. Джиён снова подбежала, оставив машину совсем рядом, и наклонилась к Хансоку. - Слушай, тебе нужно сделать еще пару шагов, хорошо? - голос девушки иногда срывался на фальцет, отражаясь от пустых стен. Хансок снова напрягся, пытаясь передвинуться хоть на сантиметр, но потерпел неудачу. Внутри с новой силой разгоралась ярость, сжигая ненужную надежду или жалкую панику. Он обязан выжить. У него отняли все, но если он выживет… Если он выживет, то вернет все и даже больше. А главное, все же увидит, как Винченцо Кассано умирает, захлебываясь в собственной крови. Хансок сделал еще одно движение, отозвавшееся болью во всех уголках его тела, и крепко схватился за хрупкую руку Джиён. «Останутся синяки», отстраненно подумал мужчина, цепляясь еще сильней. Он воевал за каждый сантиметр пути, и Джиён была рядом. Прямо как раньше, вместе против всего мира, еще до того, как повернулись против друг друга. Кажется, путь до машины, эти жалкие пару метров, был самым сложным боем в жизни председателя Чана. Когда наконец он упал на сидение, чуть не отключившись от новой вспышки боли, а Джиён завела двигатель, мужчина позволил себе поверить, что выбрался. Прежде чем боль взяла свое и темнота забрала своего любимого дьявола, Хансок прошептал: - Ты ведь понимаешь, что сейчас сделала? - кровь брызнула на сиденье, но он продолжил. - Ты освободила чудовище. Теперь мирись с последствиями.