Unter dem Befehl

14.02.1943. 06:21 Утро медленно расползалось по горизонту, окрашивая небо в нежные приглушённые тона. Я, Oberbefehlshaber¹, вышел из казармы, чтобы осмотреть своих товарищей и заключённых. Холодный воздух щипал щёки, но в груди горело чувство долга: каждый выстрел, каждая атака были не просто стратегическими шагами, а призывом к славе, к вечной памяти предков. Я знал, что впереди нас ждут трудности, но в сердце моем не было места для сомнений. Я готов был сражаться до последней капли крови, потому что мы были едины, и наше предназначение — служить Рейху. Вспоминая времена, когда я впервые надел на свое искалеченное тело форму, я ощущал гордость. Это была не просто одежда — это был символ нашей преданности. Нашивки на погонах радовали глаз. Правда, всего один. Второй я потерял во время наступления на врагов. Вокруг меня витала горькая свежесть, заставляя дыхание морозить на губах, как злая шутка природы. Покрытые инеем деревья, подобно стражам, стояли параллельно мне, замершими в ожидании какой-то загадочной бури. Да, действительно. Время было неспокойное.  Мой черный мундир выделялся на фоне ослепительно белого пейзажа, а мое лицо, закруглённое холодным ветерком, хранило безмятежность, которую meine Untergebenen² боялись до безумия. Был на моей памяти один солдат, который даже под расслабленным моим взглядом умудрялся стеснительно опускать глаза в пол и краснеть, как маленькая школьница, а после моих тщетных попыток начать разговор, дабы убедиться, что он здоров и адекватен, находил причину смыться от меня куда подальше. Забавный парень. Опрятный, с курчавыми волосами и больной тягой писать статьи в газету. Имя начиналось как-то на «Э». Могли бы общаться. Жаль, что педик. Командирам с такими водиться нельзя. Снег хрустел под ногами, тая в каплях уйму несказанных слов и несбывшихся мечтаний. Я хотел быть великим ученым, прославить свою страну на весь мир, но что-то пошло не так. Однако я не особо расстраивался, мне, все-таки, нравилось наблюдать за тем, как люди падают мне в ноги и молят о пощаде. И совесть меня не мучала! *** Ветер завывал сквозь узкие щели недавно покрашенных (руками заключенных) зданий, а угловатая фигура командира, облачённого в безупречно отутюженную форму, уверенно шагала между рядами солдат. Его холодный взгляд изучал каждое лицо, каждое движение, словно охотник, выслеживающий добычу. В этом месте, полном страха и одиночества, он был олицетворением власти. Солдатам предстояло встретить его натянутую ухмылку. Командир остановился у одного из бараков, прислонившись к стене, словно намереваясь подслушать шёпот умирающих мечтаний, что витали вокруг. Его безмолвие было устрашающим. Каждый из них понимал, что для него они были всего лишь цифрами в отчётах, статистикой, которой можно пренебречь. На построении, когда первые лучи солнца заиграли на холодной земле, немецкие солдаты выстраивались в ровные шеренги, их серые униформы сливались с блеклой тенью раннего утра. Командир, стоя впереди, горделиво выпрямил спину и посмотрел на своих подчиненных: «Ruhm der Nation!³» Хоровой отклик прокатился по построению:«Ruhm dem Land! Ehre sei dem Reich!⁴» И еще раз. «Ruhm der Nation!» «Ruhm dem Land! Ehre sei dem Reich!» И еще один. «Ruhm der Nation!» «Ruhm dem Land! Ehre sei dem Reich!» Командир ухмыльнулся, а после нахмурился и вздохнул, словно готовясь выдать оглушающую тираду. Откашлялся. Все солдаты переглянулись, ожидая чего-то неизбежного. «Сегодня утром до меня дошло не очень приятное известие. Товарищи, кто позволил вам прошлым вечером играть в домино вместо работы? Это был мой приказ? Это был приказ от правительства? Вы позорите свою страну!» — гремел он, пронзая солдат недовольством и разочарованием.  Ordnung muss sein!⁵ Каждое слово, как острый меч, пыталось врезаться в сердца армии. «Я вижу перед собой слабых и трусливых свиней, а не мужчин, способных на подвиг!» — продолжал он, его пальцы, как стрелы, указывали на тех, кто худал мыслями о поражении. Внезапно, среди тихих вздохов и шороха погон, раздался смешок — короткий и неуместный. Голова командира резко повернулась на парнишку, который стоял во втором ряду, его единственный глаз блеснул гневом. Чувствуя на себе вес его порицания, солдат сконфузился, но было уже поздно. В душе командующего вспыхнула искра не только гнева, но и обиды на неуважение к его авторитету, к всему, что символизировала армия. Да как он посмел? —Эй, ты! Да, во втором ряду! Ко мне, живо! — Почему? — Подойди! Парень гулко сглотнул, шмыгнул носом, а после протиснулся через своих товарищей и встал напротив командира. Не раздумывая, он шагнул к солдату. Его рука неожиданно и резко опустилась на лицо юнца с такой силой, что тот едва успел закрыть глаза. Звук пощечины разнесся по строю, и внезапная тишина будто заморозила время.  Солдаты застыли, словно статуи, их лица отражали шок и недоумение. Некоторые из них обменялись взглядами, пытаясь понять, как реагировать на произошедшее. Командир, ощущая этот беспорядок в рядах, гордо развернулся и, не обращая внимания на юношу, вновь стал лицом к строю. Его голос, высокий и чуть сорвавшийся, пронзил тишину: «Уважение — это основа нашей дисциплины!» Молодой солдат, почувствовав, как слезы наворачиваются на глаза, попытался сдержать себя. Парень стиснул зубы, стараясь не дать слабину, но к горлу подступил непослушный ком. Он знал, что перед ним стоит не просто командир, а человек, который олицетворяет порядок и власть. Его определенно стоило бояться. «Мы здесь не для того, чтобы играть в игры. Каждый из вас должен понимать свою роль!» — его слова резали воздух. Но для юноши это было не просто словами. С каждой фразой он чувствовал, как гнетущая стыдливость оборачивается в злость. «Что я вообще здесь делаю?» — пронеслось у него в голове. Он хотел закричать, противостоять, но вместо этого молча стоял на месте.