Unangenehm

10:34 Мои шаги отдаются эхом по дороге, следуя за тем высоким деревом, стоящим у края концентрационного лагеря. Утренний свет потихоньку пробивается сквозь едва видимые облака, придавая всему окружению холодный блеск. Обходя периметр, я заметил, что всё, что окружало меня приобретает зловещее спокойствие. Каждая деталь здесь говорит о строгости, о безжалостной дисциплине, которая необходима в нашем деле. Лагерь, словно мрачный механизм, изо дня в день поддерживает порядок. Стоны за забором, который отделяет мир от этого места, звучат как напоминание о тяжкой ответственности, лежащей на наших плечах. Я должен держать все под контролем и не допускать беспорядков.  Ordnung regiert die Welt. Diejenigen, die Autorität besitzen, müssen sich ihrer Verantwortung bewusst sein¹. Череда сомнительных мыслей проносится в голове, но я сосредотачиваюсь на главной цели. Ежедневные рутинные задачи требуют от меня полной концентрации. Время идти дальше. Я остановился, осмотрев всё вокруг ещё раз и призадумался, но вдруг ко мне подбежал солдат. Он отдал честь и, словно выждав момент, чтобы собраться с мыслями, произнес: — Командир, прибыла новая партия заключённых! — Сколько их? — спросил я, возвращаясь в реальность. — Двадцать пять, — ответил он, — многие из них выглядят измождёнными. — Отлично.  Эти двадцать пять человеческих жизней, пришедших в этот мир скорби, — ещё одна часть механизма, что я обязан держать в руках.  — Соберите их в два часа на плацу, — произнес я, пытаясь сдержать чувство восторга в своей груди. — Я хочу видеть их всех. — Есть, сэр!  14:00 Время тянется медленно. На плацу, как будто ожившая тень, собираются новые заключённые. Их лица, обрамлённые грязными волосами и бесцветной кожей, заставили бы поежиться любого здорового человека, не бывавшего ранее на войне и в подобных местах. Я застыл, когда увидел ее — гнусавую жидовочку, она была одна среди двадцати четырех парней. Мне на секунду показалось, что ее волосы, кудрявые и искажающиеся от солнечного света, засияли малиновым отливом. Этот неожиданный цвет резко вырывался из серой обыденности лагеря, и у меня неприятно кольнуло в груди. Она стояла немного поодаль от остальных, на удивление непоколебимая, ее карие глаза со светлыми бликами, полные спокойствия, словно зеркало, отражали мир во всей его целостности. В те мгновения, когда я смотрел на нее, всё вокруг стало неважным — ни серьезные лица солдат, ни шепот подавленных голосов. Внутри меня охватило чувство, которое я не мог объяснить: что-то знакомое, вызывающее печаль и дежавю.  Внезапно мне вспомнилась та давняя встреча с женщиной, о которой всегда шептали за спиной. Она была любовницей моего отца, известного судьи, и, несмотря на свои пороки, обладала изяществом, которое невозможно было не заметить. Теперь, глядя на эту девушку, я почувствовал, как снова зреет внутри меня это чувство. Тоска, смешанная с отвращением, шептала мне, что я не должен испытывать подобные эмоции. Но я никак не мог отвести взгляд. Я ловлю себя на том, что судорожно дышу, пытаясь проглотить комок, засевший в горле. Её присутствие словно вытесняло реальность, звуки лагеря терялись в тишине, и я погружался в это странное созерцание. Ноги будто приросли к земле, и казалось, все другие парни исчезли, оставив только женский силуэт. Я с трудом оторвался от нее, вновь оглядел жидов с презрением и, с натянутой ухмылкой, произнес: «Теперь вы будете работать на немецкую власть. Ваши долги перед человечеством должны быть оплачены на деле. Ваше существование теперь под контролем Рейха. Трудитесь усердно, и, возможно, вы увидите завтрашний день. Но помните — любое неповиновение будет наказано». Тишина повисла в воздухе, аннигилируя все звуки, однако длилось это недолго. Раздался резкий крик. Один из заключенных вдруг вырвался из оцепенения и закричал: «Рейх падет!»   Я замер, не веря своим ушам, а после тихонько рассмеялся. Судьба этого рыжеватого и веснушчатого парнишки (и откуда такие берутся?), стоявшего рядом с той заключенной, о которой я говорил раньше, уже была предначертана. Я сделал пару шагов вперед и достал из кобуры пистолет. Вздохнул. Блестящий металл сверкнул на солнышке. Один мгновенный выстрел разорвал воздух, и боль пронзила колено заключенного. Он упал, вскрикнув от боли, осознав, что его слова, наполненные надеждой, встретились с бездушной реальностью. Кровь заключенного брызнула в воздух, и ее капли блеснули сквозь пространство. Одна из них попала мне на лицо, горячая и вязкая, придавая мгновению шокирующую изюминку. Я хмыкнул с азартом, вытирая это недоразумение со своего лица: «Еврейская кровь такая подлая, что никогда не знаешь, куда брызнет. Поэтому жиды такие противные». Девушка, стоявшая рядом с ним, охнула, ее лицо побледнело. Она дернулась, словно опаленная, и в ее глазах забегали искорки паники. Видать знала, чем это все может кончиться. Я вскинул бровь и посмотрел на нее. — Почему так переживаешь? Твой друг?  — Да. Мой друг.  Мое сердце участилось в ритме. Я попытался сосредоточиться, принести себе утешение, но каждый мой вдох обострял это состояние. Мысли бегали взад и вперед. Интрига возросла, и мне стало интересно, насколько близки их отношения. Парень, искаженный болью, корчился на земле, и с каждой секундой его мужество убывало. И почему он вдруг решил, что может позволить себе подобного рода бунтарство? У них был какой-то план? Я знал, что не могу терять времени. Надо будет ее опросить. Она выглядит так, будто знает что-то, чего не знаю я.  «Уведите их», — сказал я, отрывисто глянув на товарищей по службе, а после подошел к Джейку — одному из солдат, который всегда славился своей смекалкой и умением разбираться в людях, пока мои подчиненные провожали заключенных работать. Непринужденным тоном я сказал ему, что хочу, чтобы девушку отмыли и привели ко мне в кабинет вечером. Солдат кивнул, но в его глазах было непонимание.  — Герр, вы уверены? — Да, уверен.  — Но почему именно она? Неужто вы собираетесь… Я кашлянул и подарил ему осуждающий взгляд. — Я всё сказал.