Schatten der Lust

Моя комната была как склеп, задушенный тьмой, где запах сырости и прогнившей бумаги пропитывал воздух, словно трупный яд. Я сидел за столом, сжимая подброшенную Краусом бумагу, ее края, смятые, резали пальцы, будто пропитанные кровью. Лагерь затих, но каждый звук — хруст гравия под сапогами охранников, вой ветра в щелях, лай собак, рвущих ночь, — был шепот палача, что эта вшивая тварь уже донесла, что Сильвию вот-вот утащат в кандалах, что мой мир, моя душа — все умрет. Я видел ее у барака, ее взгляд, холодный, точно могильный камень, ее слова — «Ты сломанная деталь», — что грызли меня. Моя паранойя, этот гнойный нарыв: она с ними, с этими тенями, что шепчутся о побеге, она смеется надо мной, ее имя на этой бумаге — не ложь Крауса, а правда, что я, комендант, слеп, как мой пустой глаз, зашитый под повязкой. Но даже если она яд, я хотел ее, хотел так, что кровь в венах вскипала, что плоть моя, мерзкая, набухшая, пульсировала, как зверь, что рвался к ней, к ее коже, к ее дыханию, что было для меня как смрад агонии. Я должен был взять ее, должен был успеть, пока штаб не раздавил нас, пока эта бумага не стала ее виселицей, пока лагерь не задушил меня, как петля. Я ударил кулаком по столу, и звук, как треск костей, разнесся по комнате. — Сильвия! — рявкнул я, и голос мой был как вой загнанного пса. — Явись, сейчас! Она вошла. Я встал, пот стекает по спине, сердце колотится, как молот в кузнице ада, и желание, этот грязный, липкий жар, разъедал меня, как кислота. Я сунул бумагу ей под нос, сжимая ее так, что пальцы хрустнули. — Твое имя, — прорычал я, и голос мой дрожал, как у приговоренного. — Здесь, в плане побега. Ты с ними, Сильвия?  Она взглянула на бумагу, потом на меня. — Ты веришь этому? — сказала она, и голос ее был как скрежет ножа по кости. — Тогда зачем спрашивать? — Я должен знать. Они заберут тебя, Сильвия. Краус, штаб, они знают. Я не хочу…  Я схватил ее за руку, сжимая так, что кожа побелела, как у мертвеца, и она не вырвалась. Я рухнул на колени, не от стыда, а от огня, что пожирал меня, от мысли, что я должен взять ее, должен утонуть в ней, пока не поздно. Моя рука скользнула по ее запястью, и я, задыхаясь, как умирающий, прошептал: — Сильвия, я не могу…  Она молчала, но я уже не мог остановиться, мои руки, дрожащие, как у пьяницы, тянулись к ней, к ее телу, как к последнему куску мяса перед смертью, тогда я уверен — я каннибал. И я знал, что этот момент, этот мерзкий, грешный порыв, будет моим падением, но я хотел его, хотел ее, хотел успеть, пока все не обратилось в прах. Она стояла надо мной, выше, ее рост, как вызов, заставлял меня чувствовать себя жалким, грязью у ее ног. Ее холод, ее молчание резали меня, и я, задыхаясь, прохрипел: — Сильвия, пожалуйста… Ты же прекрасно знаешь, что сама этого хочешь. Не делай вид, будто не знаешь, о чем я… Она дернула руку, но я сжал сильнее, и ее запястье, тонкое, как кость птички, хрустнуло под моими пальцами. — Пусти, — сказала она, и голос ее был как лезвие, острый, холодный. — Ты спятил, комендант?  Я встал, шатаясь, и моя тень, длинная, как гроб, нависла над ней, но ее рост все равно делал меня меньше. Я шагнул ближе, прижимая ее к стене, и ее дыхание, пахнущее мылом, но для меня как смрад смерти, обожгло лицо. — Ты не понимаешь, — прорычал я, и мой голос был как скрежет ржавого железа. — Они заберут тебя, Сильвия.  Она уперлась ладонью мне в грудь, отталкивая. — Пошел ты, — выплюнула она. — Ты сам себя теряешь, ублюдок. Не я твой приговор, а ты. Я схватил ее за плечи, сжимая так, что ткань рубашки затрещала, и притянул к себе, чувствуя, как ее тело, жесткое, но такое хорошенькое, сопротивляется. Мое лицо было чуть ниже, но я выпрямился, почти касаясь ее лба своим, и мой единственный глаз, горящий, как уголь, впился в нее. — Ты не знаешь, что они сделают, — вою я. — Я хочу тебя, Сильвия. Это ведь я оставил тебя живой, я дал тебе возможность жить!  Она рванулась, пытаясь вывернуться, и ее ногти, острые, как когти, царапнули мне руку, оставляя красные полосы. — Нет, свинья! — крикнула она, и голос ее был как треск ломающегося льда. — Ты думаешь, я дам тебе себя, потому что ты боишься? Ты жалок! Я не отпускал, мои руки скользнули к ее талии, и я прижал ее к стене сильнее, чувствуя, как ее сопротивление, ее ругань, ее ненависть только разжигают меня. Моя паранойя, мой страх, что она исчезнет, что Краус победит, что лагерь задушит, смешались с этим грязным, гниющим желанием, и я знал, что не остановлюсь, не могу остановиться, даже если она проклянет меня, даже если я прокляну себя. — Сильвия, — прошептал я, и голос мой был как стон умирающего, — я должен… я не могу иначе. Она плюнула мне в лицо, и ее слюна, горячая, стекла по моей щеке, но я только сжал ее сильнее, и мои губы, мерзкие, жадные, потянулись к ней, как к последнему глотку жизни. Ее локоть врезался мне в ребра, и бол пронзила меня, но я опять сжал ее талию сильнее, мои пальцы впились в ее плоть, будто могли вырвать из нее согласие. — Похотливая тварь! — выплюнула она. — Думаешь, твоя власть дает тебе меня? Я лучше сдохну, чем позволю это тебе! Ее слова, должно быть, ранили, но я не слышал их, не хотел слышать. Моя рука, липкая от пота и крови, скользнула к ее шее, сжимая чуть сильнее, чем нужно, и я наклонился, мой единственный глаз, горящий, как уголь, впился в ее лицо, что было как маска ненависти. — Ты не понимаешь. Они заберут тебя, Сильвия. Ты моя, сейчас, здесь. Я не отдам. Я знаю лучше! Она ударила меня по щеке, ее ладонь, твердая, обожгла кожу, и я почувствовал вкус крови во рту (оказалось, что милая расцарапала меня). Мои губы касались всего, до чего вообще можно было дотянуться. Она билась, ее кулаки колотили мне в грудь, мои руки, дрожащие, как у умирающего, тянули ее рубашку, рвали ткань, делали все, чтоб как можно четче запомнить ее тело. — Убери свои грязные лапы, сволочь! — крикнула она, и ее голос сорвался в хрип, но в нем была не мольба, а ненависть, что жгла меня. — Ты хуже их всех, хуже этого лагеря! Я замер, ее слова, как пуля, пробили меня, и на миг я увидел себя — не коменданта, а тварь, гниющую под мундиром, чьи руки, липкие от греха, тянулись к ней, как к жертве. Но паранойя, страх, что она исчезнет, что Краус уже пишет донос, что лагерь задушит нас, пересилили, и я, задыхаясь, как утопающий, прижал ее сильнее, мои губы искали ее, мои руки рвали ее одежду, и я знал, что этот момент, этот мерзкий, грешный порыв, был моим падением, но я не мог остановиться, не мог отпустить, даже если она проклянет меня, даже если я уже проклят. Она плюнула снова, и ее слюна, горячая, попала мне в глаз. Какая гадость! Ничего не смог поделать, колени сами подгибались, и я, почти падая, потянул ее вниз, на пол. Ее тело сопротивлялось, ее локти били мне в ребра, ее колено врезалось в мой живот, но я, точно одержимый, точно демон, чьи когти рвут плоть, не отпускал. Мои руки, дрожащие, рвали остатки ее рубашки, и я видел ее грудь, смуглую, но сейчас, казалось, бледную, как мрамор могилы, и это зрелище, это мерзкое, грешное зрелище, только разожгло меня. — Сволочь, — шептала она, и ее голос, теперь тише, был стоном, но не мольбы, а ненависти, что жгла меня. — Ты сдохнешь за это, комендант. Ты будешь гнить! Я не слышал, не хотел слышать. Мои губы, кровоточащие, нашли ее шею снова, мои руки скользили по ее телу, и я, теряя себя, теряя все, что было мной, заставил мои колени давить на ее ноги, чтобы она не билась, и я, будто ее палач, что знает свой грех, но не может остановиться, потянулся к ее штанам, мои пальцы, дрожащие, как у умирающего, рвали ткань. Она все билась и билась, ее кулаки все молотили и молотили мне в спину, ее ногти все рыали и рвали мою кожу, и кровь, моя и ее, смешивалась с пылью, с грязью на полу. Я знал, что это грех, что это падение, но я хотел ее, хотел так, что душа выла, и я, так горячо любимый комендант, был уже не человеком, а последней тварью.  Я вошел в нее. Тельце моей жизни напряглось, а ее хрип, полный ненависти, был как музыка, что гремела какофонией в моих ушах. Мне нравилось это, нравилось, как ее сопротивление, ее кулаки, что молотили мне в грудь, только разжигали меня. Я двигался, мои бедра бились о ее, и каждый толчок был как удар молота, как экзекуция, что я вершил над ней, над собой, над этим лагерем. Я, задыхаясь, рычал, мои губы, кровоточащие, находили ее шею, ее ключицу, и я кусал, оставляя следы, что расползались, подобно синякам на трупе. Мне нравилось, как ее тело, несмотря на ненависть, поддавалось, как ее хрипы, ее проклятья все становились тише, как будто она, как и я, тонула в этом аду, в этой грязи, в этой мерзкой, грешной похоти, что была нашей виселицей. — Ты… тварь… — шептала она. Я не отвечал, мои руки, липкие от пота и крови, сжимали ее запястья, придавливая их к полу, и я двигался быстрее, каждый толчок был как удар, что калечил меня все сильнее, как будто я не брал ее, а казнил себя. Мне нравилось, как ее грудь вздымалась подо мной, как ее ноги, бьющиеся, цеплялись за мои. А как же глаз? Господи, мой единственный глаз смотрел на нее, на ее лицо, искаженное ненавистью, и это зрелище было для меня как вино, что я пил жадно, задыхаясь. Я чувствовал, как конец приближается, как жар сжимает меня, и я, задыхаясь, прижался к ней, мои губы, жадные, нашли ее ухо, и я прохрипел в который раз: — Сильвия…  Она не ответила, ее тело, напряженное, как струна, дрогнуло, и я, с последним толчком, излился в нее. Можно было бы представить, что это был болезненный желтоватый гной, что тек из моей души. Я рухнул на нее, мои легкие горели, пот, кровь, грязь смешивались, и я лежал на ней, чувствуя, как ее ненависть, ее молчание, ее дыхание, рваное, как у жертвы, были моими. Мне нравилось это, нравилось, как я взял ее, как я утонул в ней, но теперь, в этой тишине, в этом склепе, я знал, что этот грех, этот мерзкий, грешный порыв, был не победой, а моим концом, и лагерь, Краус, эта бумага ждали меня, чтобы добить. Бог меня не простит, я точно умру.  Ее тело, бледное, как труп, еще дрожало подо мной, и я был теперь уверен, черт возьми, уверен, что ей это нравилось, что она, эта дерзкая еврейка, эта ненавидящая меня тварь, хотела этого, нуждалась в этом, как сука в течке, что скулит под псом. Ее хрипы, ее проклятья, ее ногти, что рвали мою кожу, как мясо, — все это было ложью, маской, я знал, знал, что глубоко внутри, в ее гниющей душе, она жаждала меня, жаждала этого грязного, липкого акта, как я жаждал ее. Она хотела этого, я видел, как ее грудь вздымалась, как ее бедра, пусть и бьющиеся, поддавались мне, как ее дыхание, рваное, было не ненавистью, а похотью, что сочилась из нее. Она нуждалась в этом, в моей силе, в моей плоти, что разрывала ее, и я, тварь, что брал ее, был ее спасением, ее богом, ее приговором, и она, эта проклятая, знала это, хотела этого, даже если ее губы, искусанные, плевали язвой, даже если ее глаза, холодные, точно могила, жгли меня ненавистью. Я шепчу имя твое в тефиллот, Будто барух тебя возвеличит. Но Элухим мой — ты не придёшь, Ты меня искалечишь!