Schatten des Traums

Я резко сел на койке, сердце колотилось, как молот по наковальне, пот тек по лицу, рубашка липла к спине. Я хватал воздух, точно утопающий, и смотрел на пол, где, казалось, лежала она, Сильвия, с ее хрипами, проклятьями, ногтями, что рвали мою кожу, кровью, текущей по ее ногам. Ее тело дрожало подо мной, ее ненависть, ее «сволочь», ее «убери лапы» стояли перед глазами, как картина. Я жалел, что взял ее, что разорвал ее, как зверь, что мои руки оставили синяки, что ее кровь текла. Но это возбуждало, заставляло кровь кипеть, тянуло к ней снова. Я был уверен, что она хотела этого, что ее ненависть — маска, что она нуждалась во мне. Или нет? Мои пальцы сжали край койки, и я огляделся. Пол был сухой, без следов крови, без грязи. Койка не смята, как после борьбы. Где она? Где Сильвия? Я встал, ноги дрожали, как у пьяницы, и побрел к умывальнику. Кран заскрипел, выплюнул струю холодной воды. Я плескал ее на лицо, шею, руки, тер кожу до красноты, пытаясь смыть то, что сделал. Или не сделал? Вода стекала в раковину, чистая, без крови. Я смотрел в мутное зеркало: лицо искаженное, единственный глаз горел, другой, под повязкой, был пуст. Ее запах, ее хрипы были во мне, в легких, в крови. Я тер руки, скреб запястья, где, казалось, остались ее царапины, но кожа была чистой. Это был сон? Этот ад, эта похоть, эта кровь — только тень, нарисованная разумом? Я жалел, что мечтал об этом, что моя душа породила такой кошмар. Но возбуждение тянуло, шептало, что хочу ее. Сильвия лежала на своей койке в углу, свернувшись. Я подошел, пародия тапочек на моих ногах скрипела по полу. Минуты три спустя, она проснулась, пока я стоял и смотрел на нее, и села, потирая глаза. Служанка взглянула на меня, голос был ровным, как будто ничего не случилось. — Зачем ты так смотришь? Что-то случилось? Я замер. Сильвия перевернулась на другой бок и прикрыла глаза, не дожидаясь внятного ответа. — Ничего, — сказал я, голос хрипел. — Просто проверяю тебя. Она кивнула, не спрашивая, и что-то промямлила. Я все стоял, смотрел на нее. Я подошел к койке, сел на край, коснулся ее ноги. Птичка не отстранилась, но ее дыхание стало ровным, как будто она спала. Я сидел, глядя в тьму, и мысли кружились, как вихрь. Мне захотелось подорваться, и я это сделал. Я осторожно спустил ноги на пол, и я замер, боясь, что скрип разбудит ее. Сильвия лежала на своей койке в углу, свернувшись, дыхание ровное, но слабое, как у больной.  Я встал, ноги дрожали, как у пьяницы, и сделал шаг, стараясь не наступить на шаткие половицы. Говорю же вам, мое сердце колотилось, пот стекал по вискам, я вытер его рукавом, но он тут же выступил снова. Тебе не суждено понять. Не суждено никому из вас. Я подошел к столу, пальцы скользнули по дереву — сухое, без следов крови. Проверил мундир, висящий на стуле, провел руками по рукавам, карманам, искал пятна, царапины, что-то, что скажет, что это было не во сне.  Ничего.  Иду дальше, к окошку, в которое я порой смотрел вечерами, пока та делала что-то размытым фоном. Пальцы сжали подоконник, я смотрел на лагерь, где тени двигались в утреннем тумане. Лай собак доносился, как эхо из сна. Я вернулся к столу, взял кружку, выпил воду, пролил на пол. Лужа блестела, чистая, но я смотрел, ожидая увидеть красное. Пальцы дрожали, я поставил кружку, та звякнула, и я снова замер, глянув на Сильвию. Она не пошевелилась, дыхание осталось ровным. Я подошел к своей койке, ощупал простыню — сухая, холодная. Нет крови, нет грязи.  Я понял: это был кошмар. Но ее запах, ее хрипы были во мне, в легких, в крови. Теперь же я сел на край койки, сжал голову руками, пальцы впились в волосы. Страх душил, как петля: а что, если это не сон? Что, если я сделал это? Неважно, было оно или нет, но ты только прости мне это, милая.  И все же, нужно убедиться в правильности мыслей. Мои пальцы впились в кожу на предплечье. Я сжал, сильно, до боли, щипал, пока кожа не покраснела. Боль резала, но я не просыпался. Еще раз, сильнее, ногти впились, кровь выступила, но комната не исчезла. Я щипал запястье, кожу на шее, каждый укол бил, как молния. Комендант П. ничего не знал, ничего не понимал.  Я начал думать. А что, если бы эта вселенная, этот лагерь, этот ад не держали меня в своих когтях, если бы я не был никчемным, гниющим мусором под мундиром, кем бы я стал? Что было бы в другой?  В другой, я думаю, был иной мир, где я — Адам, а Сильвия — моя Ева, и мы стоим в саду, где нет колючей проволоки, только деревья, чьи плоды не отравлены грехом, но даже там, в этом раю, я бы сорвал яблоко, потому что моя слабость и тяга к физическому обладанию телом моего жестокого счастья всегда была во мне, как змеиный шепот, что толкает на падение, на изгнание, на вечную вину, где Бог, как мой отец-судья, прогоняет нас в пустыню, и я, Адам, тащу Еву за собой, обещая спасение, но зная, что это ложь, что я — причина ее страданий, ее крови, ее дрожи.  Или я был бы Орфеем, ведущим ее, мою Эвридику, из лагерного ада, спускаясь в Гадес, где мертвецы, как заключенные в бараках, стонут в темноте, и я, играя на лире, на своей проклятой лире власти, усыпляю Цербера, но в последний момент, на пороге света, оглядываюсь, потому что не могу поверить, что она следует за мной, и теряю ее навсегда в тенях, в этой мерзкой пустоте, где ее крик эхом отдается в моей душе, и я, Орфей, рву волосы, проклинаю себя, зная, что моя паранойя и мой страх — причина ее гибели, ее крови на моих руках.  А может, я был бы Давидом, что сражает Голиафа, этого гиганта долга, этого монстра лагеря, пращой своей воли, и Сильвия — моя Вирсавия, купающаяся в источнике, чистая, недоступная, и я, Давид, царь и грешник, шлю к ней слугу, чтобы привести ее в мой дворец, но потом, как в том мифе, убиваю Урию, своего верного воина, чтобы скрыть грех, чтобы обладать ею, и Бог, как мой штаб, посылает пророка Натана, чтобы обвинить меня. Я плачу и каюсь, но грех, эта мерзкая вина, остается, как пятно, что не смывается, и Сильвия, моя Вирсавия, рождает ребенка, что умирает, как наша любовь, и я, царь, остаюсь с пустыми руками, с кровью на душе.  Но здесь, в этом мире, я не Адам, не Орфей, не Давид — я Иуда, сжимающий тридцать сребреников власти, предающий ее каждым взглядом, каждым вздохом, и мой поцелуй, мой грех во сне, — это предательство, за которое я повешусь, как Иуда на осине, потому что нет Голгофы для искупления, нет воскресения, только эта вселенная, где я, никчемный, гнию заживо, и Сильвия, моя Ева, моя Эвридика, моя Вирсавия, уходит в тень, оставляя меня совсем одного. Слезы текли по лицу, горячие, капали на руки, на пол. Сначала я и не заметил, как плачу, как Сильвия проснулась, как села на койку, как ее глаза смотрели на меня. Она встала, шагнула ближе, голос ровный, но резкий, как лезвие:  — Что случилось, комендант?  Я замер, вытер слезы рукавом, горло сжалось, и я, шепча:  — Сон, Сильвия, просто сон.