Mein Frühling

Весна когда-то была для меня живой. Я, мальчишка, бежал по лугам, где трава щекотала пятки, одуванчики, желтые, как пролитое солнце, липли к пальцам, а ветер пах медом и свободой. Небо было синим, точно глазами моей матери, которых я почти не помнил, и я смеялся, падая в траву, чувствуя, как сердце бьется, как кровь течет, как жизнь дышит. Весна обещала, что я не стану отцом, не стану его ремнем, его холодом, его судом. Но здесь, в лагере, весна — ложь, грязь под сапогами, дым, что душит, крики, что рвут уши. Я сидел за столом, пальцы сжимали пистолет, холодный, точно правда, глаз горел от двух дней без сна. Ее вопрос тогда — «Что случилось?» — беспокоил меня, я не ответил, не мог, потому что правда — яд. Я посмотрел на Сильвию, она сидела на койке, зашивала рубашку, игла мелькала, волосы падали на плечи, мои лепестки. Она была весной — кожа чистая, глаза ясные, движения легкие, как ветер в мае. Она напевала, не глядя на меня, и я шептал себе, вгрызаясь в слова: «Ты прекрасна, Сильвия, ты весна, а я — зима, что давит тебя». Пистолет жег ладонь, и я знал, знал до крови в горле, что проще выстрелить в себя, чем в нее. Убить ее? Нет, я не смог бы, не смог бы сломать этот свет, эти глаза, этот голос, что пел птицами в мае. Проще нажать на курок, чтобы пуля пробила мой череп, чем тронуть ее, чем стать зверем из сна, что рвал ее, оставляя кровь. Я вытер пот, пальцы дрожали, и смотрел на нее, на ее жизнь, на ее весну, и моя вина пачкала все, чем она была. Я встал, ноги подкосились, пистолет звякнул о стол, и я замер, боясь, что она услышит. Она не подняла глаз, продолжала шить, игла втыкалась в ткань, как в мое сердце. Мне было ужасно плохо. В другой комнате из изящного кувшина водопадом лилась в граненый стакан вода. Чистая. Думая о том, кем был бы человек, не имея воды, командир вернулся к столу, пальцы коснулись пистолета, и я вновь шептал: «Проще убить себя, Сильвия, чем тебя». Она была слишком живой, слишком весной, а я — слишком мертвым, слишком грязью, чтобы дышать рядом. Я надел мундир, пуговицы путались под пальцами, и вышел, чтобы сбежать от ее света. Дверь скрипнула, холод ударил в лицо, лагерь гудел: собаки лаяли, охранники орали «Шнель!» (это была моя любимейшая фраза), заключенные шаркали ногами в грязи. Я шел к бараку, где ждал отчет, но взгляды все цеплялись за знаки. На доске у ворот, среди приказов, мелом было нацарапано: «Вина». Я замер, сердце сжалось. Я пошел дальше, у барака на стене, в пыли, кто-то вырезал: «Ты знал». Кровь стучала в висках, я тер глаз, но буквы остались. На листке, прицепленном к столбу, чернилами: «Убей себя». Я сорвал бумагу, сжал в кулаке, оглянулся — никто не смотрел. Это галлюцинации? Сон? Неужели я болен? Я снова щипал запястье, кожа горела, но лагерь не исчезал. Щипание, вероятно, начало походить на привычку. Слова были повсюду, как приговор, как правда, что я не смыл. Я шел, шаги вязли в грязи, и шептал: «Проще убить себя, чем тебя, Сильвия», но ее глаза жгли меня, как пуля, что ждала в моем пистолете. Я сидел в кабинете, пальцы комкали листок с надписью «Убей», сорванный в бреду, пот тек по вискам, сердце колотилось, как молот. Сильвия осталась в комнате, я тонул в ней. Я не выходил, не шагал по лагерю, не видел досок с приказами — все было здесь, в кабинете, в бумагах, что лежали на столе, в словах, что лезли отовсюду, как черви. Я развернул отчет, чернила расплывались: списки заключенных, номера, даты. Глаз скользил по строчкам, и там, среди цифр, вспыхнул ее номер — 4721. Я замер, пальцы сжали бумагу, горло сдавило. Сильвия? Бумаги шептались: «Вина», «Ты знал», «Убей их всех». В своих мыслях я рвал их, те отчеты, рвал их, клочки падали на пол, как пепел, но слова не исчезали. Герр схватил другой отчет, пальцы дрожали, чернила кричали. Один, другой… Ненужная писанина! Бред сивой кобылы! Это был 1943-й, апрель, лагерь дышал смертью, но я видел только ее, только весну, что не заслуживал. Вы, читатель, устали. Пора привести вас в чувства, пора напомнить, какой была война.  1943-й. Январь. Сталинград пал, немцы дрались, будто загнанные псы, но русские гнали их, ломали, как кости. Я читал сводки тогда, в кабинете, таком же сыром, как этот, дым из труб лагеря душил, как газ. Февраль. Геббельс орал по радио о «тотальной войне», его голос трещал, словно кости под сапогами, призывал драться до конца, но я знал — конец близко. Гиммлер слал приказы: ужесточить режим, сжигать тех, кто слаб, кто бунтует, кто дышит не так. В лагерях, как наш, работа кипела: заключенные копали, строили, умирали. Я видел их, тащивших камни, их глаза, пустые, как ямы, их руки, кровоточащие, как мои теперь, когда я щипал себя. Март. Варшавское гетто восстало, евреи дрались, подобно зверям, с камнями, с бутылками, с ненавистью, что жгла сильнее огня. Я читал донесения: СС сжигали дома, травили газом, убивали, как мух. Здесь, в лагере, мы тоже жали сильнее: больше проверок, больше плетей, больше дыма. Я подписывал списки — номера, не имена, — отправлял их в печи, в шахты, в смерть. Рейх был моим богом, моей верой, моим огнем. Я видел его величие, сын страны, стоявший в строю на парадах 1933-го, где знамена трещали под ветром, где крылья орлов, где шаги солдат били, где молоты, где фюрер говорил, и его голос сталью резал воздух, обещая мир, что будет нашим, что будет вечным. Рейх должен был встать над всеми, над грязью, над слабостью, над этими псами — русскими, евреями, всеми, кто ползал в пыли. Я верил, когда подписывал приказы, когда смотрел, как дым валит из труб, как заключенные падают в грязь под плетьми. Германия — это порядок, это сила, это кровь, очищенная от скверны. Я читал книги, где писали о расе, о земле, о судьбе, и мои руки, подписывая списки, дрожали от гордости, от чувства, что я — часть этого, часть машины, что раздавит всех. 1943-й был испытанием, но я видел, как мы поднимемся, как Берлин станет солнцем, а весь мир — тенью под его лучами. Я вставал по утрам, смотрел в зеркало, видел свой глаз, единственный, горящий, как уголь, и говорил себе: «Ты — солдат Рейха, ты — сталь».  Я видел фюрера, его лицо, как на плакатах, что висели в Берлине, — глаза горящие, усы, черной чертой вылитые над ртом, голос, что бил молотом, когда он кричал на митингах. Он был мал, худ, волосы зализаны, как у клерка, и я, глядя на него тогда, в 1933-м, думал: этот человек, этот коротышка с дрожащей рукой, он ли поведет нас? Его речи, длинные, как проповеди, иногда путались, он повторялся, заикался, потел, будто сам боялся своих слов. Я моргал, тер глаза, видел его на трибуне, как он машет рукой, как толпа ревет, а я, стоя в строю, чувствовал, как его голос вгрызается в меня. Да, он был странным, слишком громким, слишком нервным, но он был прав. Он видел мир, где Германия — светлое царство, где мы стоим над всеми, где нет грязи, нет слабости, только сталь, только порядок. Я верил ему, когда подписывал списки, когда смотрел, как заключенные падают под плетьми, как дым валит из труб. Он был хорош, он был нашим богом, его слова, как клинки, резали всех, кто ползал внизу. Я не могу перестать думать, пора заканчивать. Я закрыл глаза, пытаясь отряхнуть от себя все поганые мысли, и все завертелось, как кинолента, рваная, быстрая, шумная. Воспоминания хлынули, как кровь из раны: я в строю, 1933-й, знамена трещат, сапоги бьют по мостовой, как молоты, офицер орет, пот заливает глаза, винтовка жжет плечо, я марширую, грудь горит от гордости, Рейх — это я, я — это Рейх. Потом окопы, грязь липнет к сапогам, взрывы рвут воздух, я бегу, кричу, пуля свистит, товарищ падает, кровь хлещет, как река, я стреляю, не глядя, сердце колотится, шум в ушах, вопли толпы на митинге. Картины мелькают: я подписываю списки, плети бьют, заключенные падают, дым душит, я кричу «Шнель!», но голос тонет в шуме, в вое, в треске знамен.  Шум в ушах нарастает, как поезд, мчащийся в пропасть, я хватаю воздух, но он густой, как дым.  Темнеет в глазах, все тонет, лица, знамена, окопы, списки — чернота глотает их, как лагерь глотает людей.  Тишина.  Только капля.  Кап.  Где-то капает, медленно, как кровь.  Кап.  Я слышу ее, она бьет.  Потом тиканье часов, тик-тик.  Я открываю глаза, или нет, не знаю, чернота держит, но что-то холодное падает на нос.  Капля.  С потолка.  Я моргаю, трогаю лицо, мокрая, холодная, как правда. Кабинет возвращается, стол, бумаги, пистолет. Я шепчу: «Проще убить себя», но шум в ушах, тиканье, капля — они громче, они кричат, что я уже мертв. Так нелепо!