Два

      Утром Павлова сбегает, сбегает, как нашкодивший ребенок. От чего-то, кажется, будто бы проблема исчезнет сама, если делать вид, что ничего не произошло. Несмотря на то, что в общую комнату они вернулись вчера поздно, Ирина Алексеевна старается встать как можно раньше, лишь бы не пересечься с Брагиным. Но тот будто бы назло выходить на эту утреннюю гимнастику. — Ой, нормально, Брагин, да? — Приветствует вышедшего Олега Куликов. — Нас всех организовал, а сам проспал. Пионер вожатый.       Только сейчас она вспоминает, что именно Брагин и предложил эту чертову гимнастику.       Желает ей «доброго утра» с улыбкой. Глаза горят, энергия из него так и прет. А она всеми силами пытается отвлечься, останавливается поговорить с Кривицким. Сейчас даже это лучше, чем личная встреча с Олегом. На завтраке он, на ее счастье, садится с Ниной, но потом все же ловит в коридоре, в попытке второй раз за утро от него сбежать. — Ирина Алексеевна, — Брагин преграждает ей путь, буквально не давая подняться наверх, — нужно поговорить. — Да, ОлегМихалыч, — Ирина смотрит на него и тут же опускает взгляд в пол, — то, что произошло вчера… — Вы мне правда не безразличны, — уверенно перебивает ее Олег, опасаясь ее следующих слов. — Все это было ошибкой, — все же говорит она, — думаю, вы и сами это прекрасно понимаете. А сейчас я хочу подняться в свой номер и пойти кататься на лыжах. И давайте больше не будем возвращаться к данному разговору. — Я понял, — тихо цедит Олег.       Поездка на склон не задается с самого начала. На пункте проката невесть откуда возникает Кривицкий, в очередной попытке наладить с ней отношения, своими раздражающими разглагольствованиями. Особенно сейчас, когда все запуталось еще сильнее, хочется поскорее избавиться от его компании. Именно это она и делает, скатываясь вниз, оставляя Гену позади себя.       А затем происходит это. Ужасный шум, земля под ногами буквальна затряслась. Во всеобщем шуме она совсем не поняла куда двигаться, а потом темнота, разбавляемая откликами боли и знакомыми голосами. Понимает, что из снега ее достает Гена и, невесть откуда взявшийся, Иван Николаевич. Они оба героически помогают ей добраться до турбазы.       Относительно ясное сознание возвращается к ней уже в холле корпуса. Смотреть на собственную ногу страшно, также как осознавать, что до цивилизации здесь несколько километров. Хромов говорит, что нужно идти наверх. Там становится еще страшнее. Стоит шагнуть в комнату, перед ней разворачивается пугающая картина: Брагин, стоящий с окровавленными руками, буквально на живую зашивающий Нину. Пока Кривицкий и Иван Николаевич помогают ей устроиться на столе, в голове складывается пазл, становится ясно, что детский плач ей не послышался.       Олег старается закончить с Ниной как можно скорее, во-первых, она скоро придет в себя, во-вторых, за его спиной Ирина Алексеевна пьет эдельвейсовку, по его указанию. Так себе анестезия, но деваться некуда. — Брагина мне позови, — слышит он, когда Геннадий Ильич снова подает Павловой стакан.       И Олег безоговорочно слушается, быстро ополаскивает руки и идет к Павловой. Нога действительно выглядит плохо, неизвестно откуда кровит, но могло бы быть и хуже. Хорошо хоть жива осталась, а с остальным он разберется.       Ирина же в очередной раз убеждается, что без Брагина она не справится. Ни сейчас, ни вообще. Лежит на животе, пытаясь игнорировать боль, и тихо зовет его, когда с ногой заканчивают. — Что такое? — Олег тут же опускается на колени, оказываясь с ней на одном уровне. — Ты как? — Плечо, — сквозь боль произносит Ирина.       Брагину дважды повторять не надо. Просит Кривицкого помочь ему посадить Ирину Алексеевну и начинает уверенно ее раздевать. Ловит на себе косой взгляд Геннадия, но лишь разворачивает Павлову так, чтобы она оказалась спиной ко всем остальным. — Олег Михалыч, — осуждающе обращается к нему Кривицкий, когда Олег добирается до нижнего белья, — это мог бы сделать и я. — Геннадий Ильич, не мешайте, — одергивает его Брагин, — будто я там чего-то не видел.       Левое плечо действительно оказывается вывихнутым, а отек начавший распространяться вниз, только подтверждает это. Олег предупреждает ее, что планирует вправить его, спрашивает, когда та будет готова, и целует в лоб, прижимая к себе, когда ставит плечо на место. — Я рядом, — слышит она голос Брагина.       А дальше она почти ничего не помнит. Ни то, как Олег спасал сына Ирины Федоровны, ни ее саму. В глубинах сознания остались лишь плач ребенка и то, как Куликов с Ханиной разговаривали с Ниной.

***

      Первое новое воспоминание — это белый потолок и привычный запах больницы. Тело ломит с невероятной силой, ощущение, будто все мышцы вывернули, кости переломали и оставили ее так лежать. Горло пересохло, поэтому первое слово вырвется с хрипом. — Где? — Павлова говорит едва слышно, поэтому пытается снова, уже громче. — Где я? — Мы в больнице, — рядом раздается голос Брагина, которого она с самого начала не заметила, — в Минеральных водах. — А как? — Ирина пытается сесть на постели, одновременно жестикулируя, словно пытаясь обрисовать вопрос. — Алеников заставил все службы искать нас, — сообщает Олег, — нас забрали на вертолете. — Ясно, — глухо произносит она.       Олегу больно смотреть на ее попытки подняться. Он мягко подается вперед, садясь на самый край постели, поправляет подушку и усаживает Павлову, придерживая за руки. Сжимает тонкие запястья, замечает, насколько бледная у нее кожа, почти прозрачная. — Как ты себя чувствуешь? — Спрашивает он, наклоняясь еще ближе. — Будто меня на танке переехали, — честно отвечает, заглядывая в карие глаза. — Попросить еще тебя обезболить? — Брагин буквально не знает, чем он еще может ей помочь. — Почему ты здесь? — Вместо ответа спрашивает Павлова.       Он тоже не спешит отвечать. С минуту пристально смотрит, прожигая взглядом, пока не срывается. Наклоняется ниже, целуя женщину в приоткрытые губы. Та вздрагивает от неожиданности, но отстраняется не сразу. Кажется, даже делает это со вздохом разочарования. Или же ему просто кажется. — Олег Михалыч, — тихо говорит Ирина, — у вас есть жена. И ребенок. А у меня… тоже. — Все, что было в библиотеке, останется в библиотеке? — С горечью произносит Брагин. — Я рада, что вы меня понимаете, Олег Михалыч.