Глава 10 — Принятие

      Три дня пути врезались в меня, словно раскалённый ветер, что гнал меня через эту выжженную пустошь, где каждый шаг оставлял след в песке, вязком и цепком под тонкими спичками, что заменяли мне ноги. Я шёл вдоль реки, её зелёный свет слепил глаза, словно раскалённый луч, и пар поднимался с шипением, которое порядком так надоело и резало уши, как нож по стеклу. Камни, выжженные до чёрного блеска, словно прыгающие под ноги, торчали из песка, обрывки ткани цеплялись за ноги и не давали совсем уйти в себя.       Песок хрустел под ногами, и этот звук — бесконечный, раздражающий — стал моим единственным спутником, заглушая даже мысли, что роились в голове. Вдалеке маячили остовы — не то машин, не то домов, их края оплавились, будто кто-то выжег их раскалённым железом, и я смотрел на них, чувствуя, как пустота этого места давит на меня, словно хочет проглотить, а лианы на ногах шевелились, будто пытаясь убежать от неё. Река слева дышала своим ядовитым светом, и я держался подальше, зная, что один неверный шаг — и её пар сожжёт то, что от меня осталось.       Я не спал три дня, и это терзало меня сильнее, чем я мог ожидать, жгло изнутри, как угли, что тлеют без дыма, потому что тело держалось — лианы тянулись вперёд, не требуя отдыха, а я не понимал, почему усталость не приходит, и это пугало меня даже больше, чем пустота вокруг. Жажда — сухая, едкая, словно песок, что забился в горло — терзала меня впервые, и я гадал, почему она появилась только сейчас, чувствуя, как она растёт, требуя воды, которой я не мог достать.       За эти дни пустошь не раз показала мне чужие тени, что двигались в пыли, как призраки. Пустошь продолжала подбрасывать мне своих обитателей — зомби, что брели, волоча ноги, оставляя за собой след из чёрной слизи, крысы с лишними лапами скреблись в песке. Их движения были рваными, неестественными, и я гадал, что за сила могла так изуродовать жизнь. До пингвина — очень странного пингвина, провожавшего меня взглядом...       На второй день я услышал топот и хриплый крик, что пробивался сквозь завесу из песка. Я рухнул за обломок, лежавший рядом со мной — рваную плиту, покрытую липкой коркой, что цеплялась к рукам. Они вышли из-за дюны: трое, в лохмотьях, что хлопали на ветру, с дубинами и ножами в руках.       Один был огромный, выше двух метров, с кожей серой, как пепел, и длинной тонкой рукой, что волочилась по песку, другой — низкий, едва метр, с жёлтой кожей в пятнах, кашлял хрипло, таща мешок, что звякал металлом, третий шагал сзади, с ножом в короткой кривой руке, зубы торчали, как сломанные клыки. Люди? Едва ли — шрамы покрывали их лица, голоса рвали воздух грубостью, и я вспомнил папку из бункера, слова в ней о том, что «они пришли с севера». Возможно, это последние выжившие или же то, что от них осталось после войны. Они ушли, оставив следы из песка и хрипа, а я ждал, пока они стихнут, чувствуя, как тревога оседает внутри.       Их шаги затихли вдали, и я медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Песок под руками был холодным, а ветер гнал пыль мне в лицо, будто напоминая, что останавливаться нельзя. Я заставил себя подняться и двинуться дальше вдоль реки, надеясь, что она приведёт меня куда-то, где есть ответы.       Третья ночь принесла шок, что ударил в грудь, как молния. Я замер, не веря глазам. Идя вдоль берега, я услышал звуки — мягкие, липкие, словно капли смолы. Я упал за обрывок ткани, выцветший и потрёпанный ветрами пустоши. На холме двигались фигуры: пятеро, с телами, что блестели, будто лакированные, один был жёлтый, с длинными тонкими руками и головой, похожей на лимон, другой — красный, в форме леденца и с писклявым голосом, третий — коричневый кекс с пальцами, как сардельки.       Они говорили — тихо, пискляво и басисто, слова сливались в кашу, но среди них стояла она — высокая, розовая, с кожей, блестящей, как новая жвачка, её голос резал воздух, отдавая приказы, движения были плавными, властными. Узнавание сжало меня, и я понял — Принцесса Жвачка из сериала, что я видел в детстве на Земле, перед тем как стать стажёром и улететь к Весте.              Папка о войне, мутанты, вершина замка, что периодически мелькала вдалеке — всё сложилось в одну картину, и я осознал — это Ооо, мир из тех историй, где всё погибло и родилось заново, и я оказался в нём.       Не заметив меня, они двинулись дальше к реке, а я остался лежать, чувствуя, как понимание и страх борются во мне, сжимая горло, которого у меня, кажется, больше нет.       Три дня я не спал, и это открытие не просто тревожило — оно вгрызалось в меня, заставляя сомневаться в том, что за существо я теперь, потому что тело не знало усталости, ноги тянулись вперёд, как будто сами знали путь, и это рождало внутри холодный страх перед тем, что я мог потерять больше, чем думал.       Может, я умер? Переродился здесь, в этом теле, в этом мире? Тот загробный голос, что шептал в пустоте, когда я очнулся на корабле, звучал слишком реально, чтобы быть сном, и я вспоминал его теперь, ощущая, как он тянет меня к правде, которую я не хотел видеть.       Земля осталась далеко — я родился там, учился, стал стажёром, полетел к Весте на сигнал бедствия, а потом... шахты, крики, свет, что сжал меня, и пустота, поглотившая всё до конца. Я погиб в тот день, и этот голос — он дал мне новую жизнь, здесь, в Ооо, но как и почему — я не знал, и единственным, что тянуло меня к прошлому, было желание понять, что случилось в тот момент, когда я умер. Хотя корабль, его реактор, всё ещё гудящий где-то в песках, был далеко не самым безопасным местом.        Мало того, что в течение той пары дней, которые я шёл, он должен был начать излучать огромное количество энергии, преобразуемой в тепло, так ещё и гравитационные аномалии не дали бы подобраться к нему. Но это ещё цветочки, так как в течение следующих нескольких лет, если ничего не сделать, есть немаленький шанс, что он может просто рвануть и разворотить всё в радиусе нескольких километров. А может, и не рвануть вовсе, не набрав критическую массу...       Река вела меня вдоль дюн и обломков, её зелёный свет тускнел за спиной, пока на третий день я не увидел его — замок, что проступил за равнинами, сменившими песок, и я остановился, чувствуя, как тревога и надежда охватили меня. Он был невысокий, с башнями, что ещё только строились и гнулись под ветром, словно тростник, стены блестели — не камень, а что-то липкое и хлебно ржаное.       Я смотрел на него издалека, понимая — это не просто укрытие, а место, где я должен начать жить заново. Он был в половине дня пути, я решил идти туда, потому что если это её замок — замок той розовой девушки из сказок, принцессы ПБ — то это шанс выжить, обосноваться в этом мире, где всё чужое, и я чувствовал, как надежда тянет меня вперёд, несмотря на страх перед тем, что я мог там найти. В будущем это место будет одним из самых безопасных мест во всём Ооо.       Я шёл вдоль по краю равнин, когда заметил остатки некогда рабочей машины — широкий фургон, утонувший в земле, его бока были рваны, но одна стенка блестела, отражая свет треснувшим зеркалом, длинным и мутным, покрытым пятнами пыли. Я подошёл ближе, смахнул грязь рукой, и увиденное ударило меня, заставив замереть, пока тревога и понимание сжимали грудь, подтверждая то, что я подозревал, но не хотел видеть.       Передо мной была шарообразная голова, плечи, тонкие ноги и непропорционально большие руки, корпус — цилиндрический, как у дронов, что я чинил на Земле, тех, что летели со мной к Весте, но вместо металла — лианы и мох, густые и зелёные, что вились по остаткам электроники, один-единственный глаз — тёмный провал, окутанный растением.       Я смотрел на это тело, зная, что оно моё, но не понимая, как оно устроено, как оно стало таким и как может существовать в принципе. Я стал растением, что окутало дрон — или дроном, ассимилировавшим растение, а может, симбиозом того и другого. Я отступил, чувствуя, как жажда стала жечь сильнее, видимо, растительная часть всё-таки живая и требует питания.       Новые голоса раздались где-то впереди — конфетные люди. Трое еще зелёных бананов с копьями в тоненьких руках шли друг за другом, перекрывая обзор друг другу. Они шли от замка, по протоптанной дорожке, идущей вдоль равнины. Я ждал, пока их шаги стихнут, понимая, что это стражи принцессы, хоть и не такие, какими я их помнил, но это точно её создания.       Я стоял перед мутным стеклом, глядя, как лианы шевелятся на моём корпусе, будто живые. Провода внутри словно тихо гудели, хоть звука и не было. Провёл рукой по металлу — он был холодным, но тёплым там, где мох покрывал его, как кожа. Это был я, новый я, и от этой мысли голова кружилась. Шаги стражей затихли где-то вдали, и я повернулся к замку. Я сделал шаг, потом ещё один, чувствуя, как лианы тянут меня вперёд, будто знают дорогу лучше меня.       Я шёл к замку, прячась за камнями, пока зелёные стражи — бананы с копьями — шагали вдоль стен, их голоса пищали, как птицы. Ветер нёс сладкий запах, липкий и густой, стены блестели в закатном свете, башни гнулись под ветром. Голоса бананов стихли где-то за равниной, и я стоял, чувствуя, как жажда жжёт горло, а лианы на ногах дрожат, будто хотят идти дальше, к тому месту, что обещало безопасность, которую я не знал с тех пор, как умер. Я вспомнил сериал — Принцессу Жвачку, розовую, умную, ту, что строила мир из хаоса, и подумал, что если я найду слова, если докажу ей свою пользу, то смогу остаться, выжить здесь, в Ооо, где всё чужое. Прошлое — день моей смерти — лежало за спиной, где-то в песках, с реактором, что гудел и дымился, но я не оглянулся, потому что назад пути не было — только вперёд, к замку, к новому началу, что ждало меня за этими стенами, и я шагал, зная, что должен попытаться, несмотря на страх, что всё ещё шевелился внутри..