Глава 21 — Путь через пустоши

      «Страж» гудел, катясь по Пустошам Ооо, его свежесобранные колёса, ещё блестящие от сиропной смазки, оставляли чёткие следы на сухой, потрескавшейся земле, пока пыль поднималась клубами и оседала на моих лианах, заставляя их ёжиться, будто от щекотки. Бонни сидела за штурвалом, её розовые волосы были стянуты в неряшливый пучок, пальцы крепко сжимали рычаги, а взгляд то и дело скользил к мутному стеклу, словно она ждала, что из серой мглы, оставляемой машиной, выскочит что-то с липкими лапами и мармеладными глазами. Снежный Король развалился сзади, закинув ноги на спинку сиденья, и напевал что-то невнятное, пока трое пингвинов, которых он притащил с собой, пищали и катали по полу ледяной пирог, то и дело тыкая друг друга крыльями в борьбе за кусок побольше.       Мы ехали к кораблю — моему кораблю, который был напоминанием о той жизни, что теперь казалась сном из другого мира, где всё было проще и ярче. После дурацкого конкурса в Ледяном королевстве Бонни решила, что пора двигаться дальше: реактор сам себя не починит, а зверь внутри не станет ждать, пока мы закончим возиться с сосульками и платьями Снежного. Я не спорил — уловив её решимость, я занял место рядом с ней в кабине, глядя, как Пустоши тянутся за стеклом. Путь обещал быть долгим — три-четыре дня, если повезёт, и я знал, что конфетные зомби, которых я уже встречал раньше, будут путаться под ногами, оставляя за собой липкие следы сиропа и тот сладкий запах, что до сих пор стоял в памяти.       — Сколько ещё до корабля? — спросил я, глядя через стекло на серую равнину, усеянную обугленными домами, ржавыми кусками металла и редкими клочками мёртвой травы, что шуршали под ветром, словно шепчась о чём-то давно забытом.       Бонни чуть сдвинула рычаг, «Страж» плавно ускорился, и она бросила на меня взгляд, вытирая лоб рукавом, оставляя на ткани серый след от пыли.       — Дня три, если зомби нас не затормозят, или четыре, если Снежный опять решит заморозить дорогу, чтобы, как он говорит, «улучшить путь», — ответила она, кивнув назад, где тот уже размахивал руками, рассказывая пингвинам очередную байку с таким энтузиазмом, что чуть не опрокинул их пирог.       — Я не фокусничаю! — возмутился он, выпрямившись так резко, что венок из сосулек, слепленный утром из осколков льда, чуть не слетел с головы и не ткнулся мне в плечо, а корона, привязанная к бороде, не зацепила пол — Я вдохновляю, зелёный, послушай историю! Однажды я заморозил целое озеро с шоколадными рыбами, они плавали, такие вкусные, а потом — хрясь! — стали леденцами, но кто-то их съел, и…       — Снежный, заткнись, — оборвала его Бонни, не оборачиваясь, хотя я заметил, как уголок её рта дрогнул в улыбке, которую она тут же спрятала, кашлянув, чтобы скрыть смешок.       Он фыркнул, откинулся назад и начал шептать ту же историю пингвинам, которые пищали, то ли поддакивая, то ли требуя ещё пирога, пока один из них не уронил кусок под сиденье. Я хмыкнул, лианы стряхнули пыль, и я повернулся к Бонни, глядя на её профиль, освещённый тусклым светом кабины.       — Что это за место вообще, Пустоши эти? — спросил я, кивнув на равнину за стеклом. — Как они такими стали?       Она вздохнула, чуть сбавила ход и «Страж» затих, позволяя ветру завывать громче, протискиваясь в щели корпуса, пока её пальцы постучали по штурвалу, будто подбирала слова для долгого рассказа.       — Это остатки старого мира, — начала она, голос стал серьёзнее, но мягче, словно она вспоминала что-то далёкое. — До Великой Грибной войны Ооо было другим: города стояли, машины гудели, люди жили своей жизнью, но потом началась война — годы, когда они бросали бомбы, что рвали землю и небо, оставляя грибные облака, от которых и пошло название. Всё пало — города, народы, порядок, а потом магия вырвалась наружу, будто её держали взаперти, пока бомбы не разбили замки, и она смешалась с радиацией, с обломками, с тем, что не сгорело, оставив Пустоши, зомби, весь этот хаос, что теперь зовётся Ооо.       Я кивнул, вспоминая кадры сериала — что крутится в голове, как старая плёнка, полная огня и абсурда. Я видел это: города в дыму, облака, что закрывали солнце, крики, а потом тишина, из которой выросли конфеты, чудовища, магия, что текла по венам этого мира, как кровь. Её слова добавляли веса тому, что я знал, и я чувствовал пепел той войны, хотя видел её только на экране.       — А ты откуда взялась? — спросил я, глядя на неё, пока лианы шевельнулись, уловив её задумчивый тон. — Ты ведь не из той войны.       Её взгляд скользнул ко мне, чуть прищурившись, но с лёгкой улыбкой, будто ей нравилось, что я любопытен.       — Я родилась из Материнской Жвачки, — сказала она, сжимая штурвал, пока её голос стал тише, но твёрже. — Это была живая масса, что осталась после войны — магия, радиация, сахар, всё вперемешку, как сироп, что загустел и ожил, и я не первая, кто в ней родился — нас было много, роевое сознание, где все слышали друг друга, чувствовали, как один организм, голоса в голове, что гудели без остановки. Но я первая, кто отделился, стал сам по себе, взяла кусок той массы и решила жить отдельно, а мой брат Недди тоже оттуда, но он прячется от мира, предпочитая тишину, пока я начала строить своё — Конфетное королевство, чтобы защищать то немногое, что есть у меня в этом бардаке.       — Роевое сознание? — переспросил я, лианы дрогнули от любопытства, пока я пытался представить этот гул в голове. — Вы все думали вместе?       — Да, в Жвачке мы были как хор — мысли, чувства, всё общее, — кивнула она, глядя куда-то мимо меня, будто видела ту массу перед глазами. — Но я захотела быть собой, думать сама, без этого шума, и отделилась, чтобы строить что-то своё, а потом создала Конфетный народ — моих подданных, чтобы было кого вести, и это было давно, Лиан, но я до сих пор помню голоса в голове, пока я не ушла.       Я смотрел на неё, впитывая каждое слово, чувствуя, как её история ложится поверх того, что я знал из сериала, добавляя глубины её образу. Она была частью чего-то огромного, но выбрала одиночество, чтобы держать этот хаос в узде, и это делало её ближе, чем я ожидал.       — А те зомби, что тут бродят? — спросил я, вспоминая их липкие лапы и шипение, что до сих пор стояло в ушах после той стычки. — Откуда они взялись?       Её лицо помрачнело, она сглотнула, будто прогоняя ком в горле, и кивнула, не отводя глаз от штурвала.       — Моя ошибка, — сказала она тихо, но твёрдо, с ноткой горечи. — Лет сто назад я пыталась сделать Конфетный народ сильнее, смешала магию с сахаром, чтобы защитить их от того, что бродит в Пустошах, но магия вышла из-под контроля, радиация из земли вмешалась, и вместо солдат я получила их — они сбежали сюда, размножаются, как сорняки, жрут всё сладкое, что найдут, и теперь это главная напасть королевства, если не считать зверя в твоём корабле.       — Сто лет назад? — переспросил я, прищурившись, пока лианы шевельнулись от удивления. — Сколько тебе вообще лет?       Она усмехнулась, бросив на меня взгляд, полный лукавства, и чуть наклонила голову.       — Достаточно, чтобы видеть, как мир рушится и собирается заново, — ответила она, её голос стал легче, будто она отмахнулась от груза. — Я могу менять возраст, добавлять или убирать массу — магия и наука, Лиан, но зомби — мой провал, и когда-нибудь я их исправлю.       Я кивнул, чувствуя, как лианы уловили её решимость, что пробивалась сквозь усталость. Снежный вдруг влез в разговор, перегнувшись через сиденье и чуть не ткнув меня венком в глаз, отчего я инстинктивно отшатнулся.       — А я их замораживал! — заявил он, размахивая руками так, что пингвины пискнули и спрятались за его ноги. — Шёл по Пустошам, а они — хвать! — за мою мантию, я — бац! — и леденцы, только они оттаяли и стали злее, ха-ха!       — Снежный, не лезь, — буркнул я, отодвигая его лианой, которая чуть не зацепилась за его бороду, пока он фыркнул и отвалился, бормоча что-то пингвинам.       День тянулся медленно, «Страж» гудел, пустошь казалась бесконечной серой лентой, и я смотрел то на Бонни, то на горизонт, где иногда мелькали тени — то ли ветер гнал мусор, то ли зомби уже подбирались ближе. К вечеру мы остановились у кривого камня, что торчал из земли, как сломанный клык, облепленный сухими ветками, что шуршали под ветром, словно шептались о прошлом. Бонни заглушила двигатель, «Страж» затих и тишина Пустошей накрыла нас, тяжёлая и вязкая, как сироп, что застыл на холоде. Снежный выскочил наружу с воплем: «Проверю периметр!» и ускакал с пингвинами, которые тут же запутались у него в ногах, роняя куски пирога и пища, будто спорили, кто виноват.       Мы с Бонни остались у «Стража», развели костёр из веток, что нашли в багажнике, и огонь затрещал, бросая блики на её лицо, пока она сидела, глядя в пламя. Я подбросил ветку, искры взлетели, и тишина между нами стала уютнее, словно костёр растопил часть её напряжения, что копилось весь день.       — Война, значит, всё это сделала, — сказал я, глядя на огонь, пока его тепло пробиралось сквозь мох на моих руках. — А что ещё она оставила? Кроме зомби, что тут бродит?       Бонни вытащила из кармана карамельку в потёртой обёртке, начала вертеть её в пальцах, и её голос стал тише, будто она погружалась в воспоминания, что лежали глубоко под слоем сиропа и науки.       — Война оставила больше, чем Пустоши, — начала она, глядя на пламя, пока её слова текли медленно, как сироп из разбитой банки. — Она разбудила магию, и та породила тварей, что до сих пор прячутся в тенях этого мира: были звери из огня, что жгли леса, пока их не загнали в лавовые ямы, были тени, что шептались в ушах, пока их не заперли в старых руинах, и были хуже — существа, что питаются жизнью, высасывают её из всего, до чего дотянутся. Одно такое я заточила, давно, когда только начинала строить королевство — оно было как смерть в костях, голос, что лезет в голову, и я сделала медальон, чтобы не дать ему возможность влиять на разум и теперь всегда ношу его с собой. Потом я стала его охранять, чтобы оно не вырвалось, потому что если оно освободится, Ооо погибнет.       Она коснулась шеи, где под воротником блеснул маленький кулон — простой, но тяжёлый на вид, и я почувствовал холод в её словах, что пробрал до лиан. Я смотрел на неё, не спрашивая дальше — её тон говорил, что это не для долгих расспросов, и я просто кивнул, чувствуя, что она имела в виду что-то вроде зверя в корабле, но гораздо хуже.       — А что ещё выросло после войны? — спросил я, подбрасывая ещё ветку, пока огонь затрещал громче. — Кроме твоего королевства, что тут есть?       Она чуть улыбнулась, будто рада, что разговор ушёл от тёмных теней, и подбросила карамельку в воздух, ловко поймав её, прежде чем продолжить, её голос стал легче, но всё ещё нёс тяжесть опыта.       — Многое, — сказала она, глядя на пламя, пока её слова рисовали карту Ооо.       — Конфетное королевство — моё, я держу его в порядке, насколько могу, строю стены из сахара и слежу, чтобы зомби и прочее зло не подобралось слишком близко, а мои подданные — конфетные люди, что я создала из сиропа и магии — учатся жить, несмотря на хаос вокруг.       — Пупырчатое королевство висит где-то, возможно, в другом пространстве, там правят король и королева — пупырчатые, ворчливые и мягкие, их народ живёт в летающих кусках земли, что держатся магией, и мы с ними ладим, потому что я дала им сироп для их праздника, хотя их письма сплошь жалобы, а однажды они чуть не уронили мой трон, когда прилетели в гости.       — Огненное королевство сидит в лавовых ямах, где правит Король Огня — старый, злобный, окружённый стражами из пламени, его дети ещё малы, чтобы взять трон, и мы с ним не в ладах, потому что он пытался спалить мои поля, чтобы ослабить меня, но я отправила ему ультиматум, и он затих, хотя я знаю, что он строит козни за моей спиной.       — Слизневое — пока не королевство, а куча слизи на востоке в болотах, где какая-то девчонка пытается собрать народ из луж с глазами, что шипят и ползают, и она присылала мне послов, но они растеклись по дороге, так что я не знаю, чего она хочет, хотя, может, через сто лет из этого что-то выйдет.       — Стеклянное королевство стоит на западе за горами, там живут стеклянные люди под властью Стеклянной Королевы, что правит через зеркала и холодный свет, они делают оружие из стекла и торгуют с кем попало, а со мной держат нейтралитет, потому что я купила у них линзы для телескопа, но их королева смотрит свысока, и я не доверяю им до конца.       — Собаки живут на севере Ооо — стая шумных псов, пока без принцессы, но уже любопытных и упрямых, и они ко мне лояльны, потому что я дала им сироп, когда они голодали, а теперь шлют косточки в подарок, хотя их вожак однажды чуть не снёс мой склад, гоняясь за своим хвостом. Они до сих пор воюют с ливнерогами за Кристальное измерение — война тянется века, но уже выдыхается, и я слышала, что их старейшины ищут мира, хотя псы всё ещё рычат на юг, когда видят радугу в небе.       — Ливнероги обитают на юге, в лесах за рекой, но их дом — Кристальное измерение, куда они улетают, когда захотят, а здесь их вожак, разноцветный жеребец с рогом, говорит на странном языке и парит над землёй с яркой стаей длинных летающих коней. Мы с ними в мире — они возили меня через реку, когда зомби перекрыли путь, а я дала им сироп для их жеребят, но они всё ещё сражаются с собаками в той войне.       Я слушал, кивая, пока её слова рисовали карту Ооо — мира, что ещё не стал тем, что я знал из сериала, но уже жил своей жизнью, полный странных соседей и шатких союзов. Она замолчала, глядя на огонь, и я решил перевести разговор, вспомнив её слова из прошлой главы.       — А что с той девчонкой, Марселин? — спросил я, глядя на неё. — Ты звала её помочь с кораблём, кто она такая?       Бонни замерла, её пальцы остановились на карамельке, и она посмотрела на огонь, будто там могла найти её лицо, прежде чем заговорить.       — Марселин… — начала она тихо, с теплом, что пробилось сквозь усталость. — Она особенная, королева вампиров, полудемон по рождению, с гитарой, что вырезала из топора, и мы знаем друг друга давно, с тех пор, как я впервые увидела её на концерте, когда только начинала строить королевство. Она играла в каком-то разрушенном месте, пела так, что дрожала земля, а я стояла в толпе, ещё молодая и любопытная — она бросила мне свою футболку, чёрную, с черепом, и я поймала её, покраснев до корней волос. Она зовёт меня Боннибел — так меня мало кто называет, это личное. Её отец — король Темносферы, но она не злая, Лиан, она дерзкая, играет музыку, что пробирает до костей, и вечно подкалывает меня, но я ей доверяю. Ту футболку я до сих пор храню, хотя ношу редко, иногда мы ссорились, потом мирились, но она часть моей жизни, и я позвала её, потому что она знает, как разбираться с тварями вроде твоего зверя — у неё нюх на такое.       Я смотрел на неё, чувствуя, как лианы шевельнулись, уловив тепло в её голосе, и кивнул, не став лезть глубже. Ночью нас разбудил писк пингвинов, я вскочил, лианы взметнулись, и увидел их — конфетных зомби, десяток карамельных тел с мармеладными глазами, что светились в темноте, шипя и тянясь к «Стражу», оставляя сиропные лужи. Бонни схватила гаечный ключ, я — трубу из кабины, Снежный выскочил с посохом, крича: «Ледяная буря!» Он заморозил троих, я раскрошил двоих, пока Бонни добивала остальных, и через десять минут всё кончилось — зомби лежали кучей: замороженные, разбитые, дымящиеся.       — Видишь? — гордо сказал Снежный, тыкая посохом в одного. — Леденцы!       — Пока не оттают, — буркнула Бонни, вытирая ключ, и бросила на меня взгляд. — Спасибо, Лиан.       — Всегда рад, — ответил я, стряхивая жиду с трубы, пока она не засохла.       Два дня прошли так же: днём ехали, ночью отбивались, Снежный травил байки — про живой ледяной суп, что сбежал, про замороженного дракона, что улетел в облака — а я слушал, фыркая, но не перебивал. Бонни говорила у костра — про войну, про свои ошибки, про Марселин — а я рассказывал про корабль, зверя, и чувствовал, как между нами что-то теплеет, как дым от костра, что поднимался в ночное небо. К третьему дню Пустоши каменели — появились кривые дома из бетона: корабль близко, а с ним все наши проблемы, но этот путь стал больше, чем дорогой — он был окном в её мир, что дышал хаосом и надеждой.