Глава 8

После разговора с Пиррой ему трудно заснуть. Всё, что он может сделать, — прикрыть глаза и закрыть лицо рукой, лежа на спине, натянув одеяло по пояс. Мурашки бегают по голой коже, а он всё гадает, гадает и гадает. Каково это — рассказать Пирре Никос о своем проявлении — или его отсутствии? Он никому не рассказывал об отсутствии у него проявления, кроме Синдер, да и то лишь затем, чтобы убедить её в том, что он заслуживает дополнительной модернизации своих протезов. Женщина, узнав об этом, без устали насмехалась над ним, но в конце концов сдалась. После этого Меркури поклялся, что больше никому не расскажет об этой вопиющей слабости, которая ставила его ниже всех остальных воинов. Даже Эмеральд не знает о его полной беспомощности в отношении своей ауры: за последние три года он умудрялся уклоняться от одного скептического вопроса за другим, и теперь, когда они дошли до этого момента, она уже давно перестала спрашивать о его способностях. Но даже если бы она не прекратила, он не знает, что именно мог бы ей ответить. Он помнит, что обладал своим проявлением совсем недолго. Помнит красоту полета, как его ноги нащупывали опору в воздухе и несли его вперед, словно под ногами были постоянные глифы. Он помнит, как ветер трепал его волосы, как щипало глаза, когда аура подпитывала его подъем в небо. А потом он взлетел слишком высоко. Его отец заметил его силу. И после этого у Меркури не осталось сил, чтобы удерживаться, а небо стало лишь блаженной, давно забытой мечтой о лучшей жизни, которую ему так и не суждено было обрести. Наверное, он ни за что не позволил бы мне сохранить свое проявление, — с горечью думает он, перекатываясь на бок в изнеможении. — Его единственной силой было красть чужую. Он был рожден, чтобы делать других слабее. Он сжимает кулаки, стискивая простыни, и в его нутре закипает гнев при одной только мысли об отце. Но посмотри, кто теперь сильнее, старик. Меркури не жалеет, что оставил тело отца у подножия тропинки, ведущей к дому его детства. Он не жалеет, что поджег то место, отказавшись от детства и надежд на сочувствие, на любовь. Он выбрал правильный путь: вместе с Синдер он обрел новые ноги взамен тех, что жестоко сломал его отец. Он обрел силу, когда все дороги исчезли. И всё же факт остается фактом: он никогда не станет таким же сильным, как тот, у кого есть проявление. Он знает это, знает, что, как бы упорно он ни тренировался, сколько бы сил ни вкладывал в свое мастерство, у него никогда не будет столько же инструментов или же ауры, сколько у того, у кого есть проявление. Это просто несправедливо. Эти мысли быстро соединились с образом того безмятежного, мирного силуэта, с которым он провел большую часть ночи. Как бы отреагировала Пирра, если бы он рассказал ей об этом? Даже если она так сильно хочет со мной померяться силами, в тот момент, когда она окажется в тупике, я проиграю из-за её проклятого магнетизма. Я ни за что на свете не смогу победить, если она использует его... А если она не воспользуется им? Сердце замирает в груди, глаза распахиваются, когда он смотрит на руки. К его ужасу, пальцы дрожат, отчаянно цепляясь за эту хлипкую идею, которая всего за мгновение укоренилась в его сознании. Если я скажу ей, что у меня нет проявления, будет ли она сражаться со мной, не используя свое? Нет, ей будет всё равно. Никто в здравом уме не станет биться, не используя весь свой арсенал, верно? Какой в этом смысл? Братья знают — будь у Меркури проявление, он использовал бы его, когда бы это ни потребовалось. Зачем лишать себя шансов?.. Пирра бы не использовала, — мягко настаивает его разум. — Я знаю это. В ту ночь он долго не спал, потому что эта мысль быстро соединилась с идеей, которая заставила его сердце взлететь, гордость опуститься на дно, а желчь — на язык. Она бы не осудила меня за то, что у меня его нет. Он ненавидит то, как он сильно, тихо, почти лихорадочно, желает, чтобы это было правдой. Однако когда он просыпается на следующее утро, реальность обрушивается на него ведром ледяной воды, ошеломляя до глубины души. — Ещё несколько недель, — восхищенно бормочет Синдер, зачаровывая в руке маленькое пламя, её движения плавны и завораживающи. — И тогда сила Девы полностью перейдет ко мне, и никто не встанет на моем пути. Меркури прекрасно понимает, что она имеет в виду. Как только фестиваль начнется, Пирра Никос — и все остальные, кто хоть как-то помешает их планам, — будут мертвы. Значит, у него осталось не так уж много времени, чтобы сделать это. Возможно, именно это и побуждает его наконец совершить этот шаг, отбросить страхи и просто окунуться в омут с головой — перестать мечтать о том, что может быть, и просто пойти на это. Ведь после конца света не будет никакой возможности поговорить с кем-то. Итак, на следующий вечер Меркури разрабатывает план. Заметить ослепительно слепую увлеченность Жона Арка Вайсс Шни оказалось проще простого, и намека на то, что девушка находится в полном одиночестве на другом конце территории академии, было более чем достаточно, чтобы вдохновить простодушного блондина улететь в ночь попытаться завоевать её сердце в тысячный раз. Это противно, в самом деле. И тут Блэк вздрогнул, подавив мимолетную мысль, которая грозила завладеть его мозгом. А сам ты лучше? Это не увлечение, не желание увидеть Пирру Никос, сурово говорит он себе. Это просто любопытство. Он хочет знать, не рассыплется ли эта её доброта, как и всякая иная. Он хочет узнать, как она покажет себя с наихудшей стороны, когда он раскроет себя — уязвимого и лишенного проявления — для её издевок. Он хочет узнать, будет ли она такой же, как все. Он убьет её ещё до того, как она успеет посмотреть на него свысока, отстраненно думает он. Никто не имеет права так поступать — только не после того, что он сделал, чтобы вернуть себе силу. Отбросив эти мысли, он возвращается на крышу над общежитием Бикона. Когда она поворачивается и удивленно смотрит на него, он лишь пожимает плечами. — Мне нужно было записаться на прием? — нагло спрашивает он. На мгновение она ошеломлена. — Я... привет, Меркури. Я... я жду кое-кого... — Ты имеешь в виду Блонди? — Небрежно пожав плечами, он ткнул большим пальцем в сторону противоположного конца территории Бикона. — Видел, как он спешил потусоваться с наследницей Шни. Сожаление — странное, сильное, мгновенное. В тот момент, когда эти слова слетают с его губ, выражение её лица полностью рассыпается: горькой, кривой улыбки не хватает, чтобы скрыть тот факт, что её глаза в мгновение становятся стеклянными. Повернув лицо от Блэка, она произносит слова тоненьким голоском, и плечи её сгорблены: — О-оу. Понятно. Мы собирались тренироваться, но... Похоже, нет! Прежде чем она успевает подняться, Меркури делает шаг вперед. — Что, теперь ты собираешься сбежать? Со мной настолько ужасно разговаривать? Его бесстрастный тон вырывает у девушки неловкое фырканье, и пока она покачивала головой, в её глазах появилась слабая, но искренняя улыбка. Махнув ему, она искренне говорит: — Вовсе нет, Меркури. Я... я буду рада поболтать. При этих словах у него замирает сердце, но ноги сами несут его вперед. Усевшись рядом с ней, он отмечает: — Итак, из этого я предполагаю, что наш бой не заставил тебя возненавидеть меня окончательно. К его удивлению, в её голосе прозвучало сожаление, когда она посмотрела на разрушающуюся луну, криво и горько улыбнувшись. — Я... нет, Меркури. Я не ненавижу тебя. Я же говорила тебе, что просто разочарована и расстроена. — Ага, — машинально отвечает он. — Я понимаю, о чем ты. Дальше их тихий разговор продолжается. Он прост и бессодержателен, они перескакивают с одной темы на другую, задерживаясь не более чем на поверхностном уровне. Меркури ни разу не упоминает о проявлениях или спарринге, хотя именно это было его целью с самого начала. Вместо этого поднимаются все остальные темы: команды, фестиваль Вайтела, занятия, Бикон и другие академии, боевые школы перед академиями охотников... Наконец, заходит речь о семье. Когда она спрашивает, кто мог бы наблюдать за Меркури на фестивале, ему нечего сказать, кроме как: — Мой старик мертв, так что никто. Впрочем, это не имеет значения. Сам убил этого ублюдка. Даже если бы он был жив, он бы ни за что не стал это смотреть. Сам вопрос — уже шутка. Почему он откровенен с ней так, как есть, он не знает. Но вместо того, чтобы отреагировать шоком, Пирра просто поворачивается к нему лицом — впервые за эту ночь она смотрит на него по-настоящему, как следует, и ее алые волосы и золотые доспехи почему-то излучают тепло, стоит только взглянуть в её мягкие глаза. — У меня тоже, — признается она спустя мгновение. — Моя мать, конечно, будет смотреть. Но я... не знаю, хочу ли я этого. Меркури смотрит на неё, медленно впитывая сказанное. — Твой отец...? Когда она печально кивает, он прочищает горло. Он, конечно, не ожидал этого — на самом деле, он полагал, что она родилась с серебряной ложкой во рту, со всей силой, способностями и поддержкой, которую она имела как «Непобедимая девушка» Мистраля. — Почему ты не хочешь, чтобы мама смотрела? Боишься, что она расстроится из-за того, что ты дерешься? Ее улыбка вынужденная, почти до такой степени, что ему хочется стряхнуть её с лица Пирры. — Нет, ей нравится, что я сильная. Она просто... это сложно. — Что, так ты просто золотой ребенок? Она вздрагивает. Он прикусывает язык, а потом откидывается на руки. — Мда. Ты кажешься вполне нормальной. Жду не дождусь посмотреть, надерут ли тебе задницу на турнире. — Меркури! — кричит Пирра, ударяя его по плечу. Однако удар легкий, и, несмотря на шок в её тоне, улыбку, появившуюся на её лице, нельзя отнести ни к чему иному, как к настоящему веселью. Видя эту улыбку, Блэк тоже не может не улыбнуться. Он игнорирует то, что знает, чем закончится турнир, и отбрасывает эту мысль, наслаждаясь лукавыми комментариями и поддразниваниями. Спустя несколько минут она уже смеется, требуя, чтобы они встретились лицом к лицу. Это игриво и легкомысленно, а улыбка Меркури настолько естественна, что он не знает, что ещё он может сказать. Это приятное чувство.