noir

Ксана вздыхает; готовится закрыть дверь, как генерал опускает ладонь на косяк. Даже без перчатки, она все равно кажется гигантской; кожа местами черная, переливающаяся пронзительно голубыми венами. Эрозия вечной жизни. Взгляд застывает. Девушка ощущает, как рот пересыхает; рассудок мучает мысль, что за длинными пальцами скрывается не только сила, но и удовольствие. Повисает молчание. Ксана привстает на носочки и вглядывается в мрак, который создает шлем; надеется хоть что-то различить серыми глазами, но угадывает только собственное отражение в отполированной стали. Она, оказывается, покраснела. — Я говорил тебе бесславные, совершенно не джентльменские вещи, — осторожно произносит генерал. — Мне должно быть стыдно. Это была глупая игра. Ксана на миг думает, что потеряла рассудок. Неужели мужчина обвиняетсебяв похоти, которую девушка знает, что взрастила и взлелеяла только она? Капитано перенимает позор на себя; защищает, опять оберегает и остерегает. Нет! Фаворитизм порождает не только насилие. И без того хрупкое самообладание рассыпается на осколки. — Нет, это я… — и плоть слаба, и Ксана накрывает мужскую ладонь дрожащими пальцами; Капитано вздрагивает и делает еще один шаг в коридор. Мужчина не принимает прикосновение, и если бы не решетка, солдатка бы кинулась в окно. Взгляд туманится; затягивается слезами, которые солдатка клянется, что не выплачет. — Это я неправильно все поняла, — шепчет девушка. — Простите, простите, простите! Пожалуйста, генерал, простите. Ксана не знает, что делать и как быть. Опять падает на колени, чтобы вымолить очередное прощение; жмурится так сильно, что, кажется, ослепнет. Пульс рвотными позывами заползает в горло. Капитано просит, обязательно простит. Он же неизменно прощает… и все вернется к тому, как было, и Оксана клянется, что прикусит проклятый острый язык и придушит греховные мысли. Но халат трещит, когда генерал хватает за шиворот и швыряет вглубь спальни; переступает порог тоже, и дверь хлопает так, что сотрясается замок. — Оксана, я… ты… это невозможно, — мужчина разжимает руки и Ксана валится на кровать. — Но почему? — плаксиво звучит собственный голос. Девушка поджимает под себя ноги, помогая руками, и сворачивается в клубок между многочисленными подушками, надеясь затеряться между одеялами; когда она нервничает, тело плохо слушается. Шов печет; руки было тянутся под халат, чтобы расчесать черные нити, но Ксана останавливает себя. Генерал не одобрит, а она живет, чтобы он улыбался, дышит, чтобы гордился, и ненавидит, когда разочаровывает. Как сейчас. Капитано опускается на колени подле постели; так они могли бы обменяться взглядами, не скрывай мужское лицо шлем. Большой палец мягко обводит контур челюсти; Ксана льнет в мимолетное прикосновение. И опять находя в себе смелость, девушка передвигается на край кровати, и осторожно, медленно опускает ладони на широкие плечи. Она упертая и она упорная; может, поэтому такой хороший солдат. Или плохой — зависит от того, кого спросить. Но любимый — это уж точно. Под пальцами путаются влажные волосы. Черные, будто ртуть, и мягкие, словно шелк. Ксана не соврет; она мечтала про это. А Капитано уже не отстраняется; уже не бежит. — Потому что я генерал, а ты солдат, — искажает шлем генеральский голос. Он едва шепчет, но металл превращает звук в стон бури. — Пожалуйста. Всего лишь раз, — девушка сползает на пол, на мужские колени. Мужчина не протестует; лишь немного отклоняется, чтобы Ксана удобно села. Девушка осторожно обвивает неожиданно тонкий стан ногами. Серый свитер задирается, приоткрывая накаченный торс. Каждый шрам, солдатка осознает, что желает попробовать на вкус. — Ты крошечная, Оксана, и очень слабая. Я же уничтожу тебя, дурешка, — обнимает Капитано ладонями лицо. Какой-то мужчина миг молчит, а после, кажется, не выдерживает молитвенный взгляд. Серые глаза опять блестят невыплаканными слезами; страх и похоть смешиваются в опасный коктейль. Генерал не снимает шлем, конечно же. Холодная сталь мимолетно опускается на лоб. Но металлический поцелуй — все еще поцелуй, и девушка жалко всхлипывает. Ксана не знает, страсть это или жалость, да и какая разница? Наконец девушка получает то, про мечтала долгими, холодными ночами, и неважно, какой непосильной окажется цена. Солдатка все равно калека, которой не вернутся в военный лагерь; единственная причина, по которой девушка еще не отправилась в родное поселение — это генеральская привязанность. Он дарит офицерское звание и переводит в тренировочный отряд, но этого недостаточно. Оксана — бешеная сука и, когда не пускает чужую кровь, травмирует себя. И только генерал видит кого-то кроме чокнутой психопатки. — Я нормальная, — стонет, просит Ксана. Она не была «крошечной», когда они крушили спарринговый ринг. Она не была «слабой», когда они тренировались. Это, правда, было до того, как Оксана повстречалась с волками. Генерал хрипло смеется. — Ты только две недели, как ходишь, — широкая ладонь опускается на голень и слегка нажимает плоть между ослабевшими мышцами. — У тебя постоянно расходится шов. — Я смогу, я справлюсь, я… — будто молится, обещает солдатка. — Ты не представляешь, чего просишь. Это лишь подогревает желание. — Пожалуйста, генерал, — Ксана елозит по мягкой поверхности ткани, надеясь пробудить жар чужой плоти; плавно и беззастенчиво двигает бедрами, трется о твердеющий пах Капитано. — Я так редко что-то прошу. Девушка закусывает внутренний бок щеки; знает ведь, что врет. — Постоянно! — резко выдыхает мужчина и дергает за ноги; в одно уверенное движение вжимает в пол. Не сильно, конечно, но достаточно, чтобы Ксана испуганно замерзла. Она слабо понимает, что происходит; позорная нужда затмевает рассудок. Открывается и закрывает рот, но только молчание и сдвоенное дыхание наполняет полутемное помещение спальни. Ксана почти не дышит; мужчина же хрипит так, будто только с тренировки. Даже сквозь шлем, раскаленное дыхание обжигает лицо. — Ты избалованная дрянь, Оксана. Мужское колено требовательно разводит ноги, пока не задирает подол ночной сорочки. Но Капитан не останавливается; издает то ли рык, то ли хмыканье, и запускает под ткань уже ладонь. — Командуй, — под шероховатыми пальцами мужчина мнет мягкую, податливую плоть, и каждое прикосновение грозит оставить синяк. — Как ты это представляла. — Генерал, я… — пищит Ксана. Может, это сон. Может, галлюцинация? — Это приказ, Оксана, — повторяет мужчина. Солдатка медленно приподнимает таз в воздух. Она онемела; не знает, как сказать, чего желает и намекает, нет, показывает отчаянными жестами. Капитано стаскивает с кровати плед и запихивает под пояс девушки, чтобы Ксана расслабилась. Привычная забота обжигает. Это наказание, неожиданно осознает Оксана, и закрывает глаза; считает про себя до десяти или пытается, потому что уже на семи широкая ладонь накрывает горло. Не давит, не сжимает; просто лежит, и девушка чувствует, что если бы Капитано захотел, то она бы уже умерла. Тело бы лежала где-то под одеялами, а голова украшала туалетный столик. И он бы даже не устал. Живот наполняет унизительный жар. Ксана надеется свести ноги, чтобы ослабить напряжение, но генерал позволяет; колени скользит еще немного, пока не упирается в ткань ночной сорочки; единственное, что отделяет от позорной, уже дрожащей плоти. Солдатка дергается и из груди вырывается утробный стон. Желание только растет; отдаваться, ласкаться, проситься. Умолять. — Проглотила язык? — генерал запихивает в рот палец; девушка инстинктивно причмокивает губами и мужская ладонь, которая ногами, отвечает так же рефлекторно; впивается в бедро до боли сильно. — Я же чувствую, вот он. Так что говори, Оксана. «Пожалуйста» что? — Генерал, — дрожит в унижение девушка. Это не то, что она хотела, не то, что представляла… Но Ксана прекрасно осознает, что едва ли заслуживает чистой, романтической любви; генерал, наверное, не знает как, не умеет. Да и девушка не просила ни про что, кроме грязной похоти. Мужской палец осторожно, в контраст тому, как жестоко звучит голос, проникает в мокрое место между ногами, раздвигая влажные складки. Ксана стонет, всхлипывает и вздрагивает, борется против генеральской хватки. Но Капитано держит крепко, пока изучает каждый миллиметр разгоряченной, чувствительной плоти шершавыми пальцами. Будто это военная разведка, медленно и методично; когда вовнутрь издевательски и мимолетно мужчина вводит лишь мизинец, Оксана сдерживается, чтобы не поддаться бедрами в прикосновение. Тело отзывается по-бесстыдному легко. На клитор невесомо опускает легкое прикосновение и перерастает в поглаживание; девушка принимает полное поражение. Позвонок выгибает шоковая волна; запретное наслаждение такое, что потолок темнеет. — Ксаночка, — только и отзывается Капитано. — Слово, и я остановлюсь. Другое — и я продолжу. Оксана приподнимается, опираясь на локти; она опять всматривается в шлем и опять видит только себя. Растрепанная, раскрасневшаяся, со слезами, украюащими щеки жемчужными дорожками. — Я не хочу этого. То есть, не только этого, — будто петля, сжимает горло опасное признание. — Другое я дать тебе не могу, Ксана, — моментально отступает Капитано. Он ничем не высказывает разочарование; только садит ровно, опять себе на колени, и заправляет за ухо девушки непослушные пряди. Бережно, осторожно поправляет подол ночной сорочки. — Я генерал, ты солдатка. Я могу попробовать, чтобы ты была и солдатка, и любовница. Но то, про что, я предполагаю, ты просишь… Это невозможно. Ксана осознает, что наконец-то плачет.