young and beautiful

Догорает и гаснет камин, и помещение спальни поглощают сумерки. Тени, сплетенные в единое целое, сливаются с очертаниями мебели; занимают узкое пространство у расстеленной кровати. Пол холодный; Капитано утягивает к себе на колени. Забота уже не просто раздражает, а режет, как нож. Трепетное отношение лишь отупляет рассудок, лишь отравляет сознание; не приводит ни к чему хорошему, ни к чему и настоящему и стоящему; ощущается, как жестокая шутка. Для чего генерал нежно касается, для чего обменивается двузначными шутками, для чего обнимает, для чего утешает? Неужели не осознает, что ласка только вредит? Самый умный стратег, самый непобедимые воин, самый любимый мужчина… Он далеко не глупец; значит, просто издевается? Нет, нет, Капитано не жестокий. Ксана не понимает; голова раскалывается первыми тревожными звоночками мигрени. Терновая лоза сковывает виски, вонзается шипами в череп. Переспевшая любовь гниет, разлагает мозг. Ночная тишина наполняется всхлипами. Девушка плачет, а Капитано не двигается; только гладит между лопатками и раскачивается, будто баюкает дитя. Жалость — совершенно не то, чего солдатка желает, но, кажется, единственное, что получит. — Как мне утешить тебя? — шепчет мужчина. Широкая ладонь заползает под халат и бережно пересчитывает острые позвонки; морозное прикосновение расползается мурашками. Но под пальцами вместо торчащей кости оказывается металлический болт, и рука замирает. Солдатка вздрагивает, но мужчина не позволяет, чтобы она отстранилась. Объятие крепчает; выбивает из груди воздух. Штырь между суставами — совместный проект Дотторе и Сандроне; безумный эксперимент, на который Ксана согласилась, опьяненная опиатами. Она ничего не понимала, когда подписывала документ; она бы согласилась на что-угодно, лишь бы ходить. И плата за каждый шаг — это бесконечное уродство, от которого девушка прячется. Скрывается; завешивает каждое зеркало тряпками и носит мешковатые вещи. Ксана сдерживается, чтобы не завыть, будто раненая собака. — По-полюбить, — кое-как произносит солдатка между всхлипами и прячет лицо в широкую грудь. Она знает, что генерал не выдерживает, не переносит, когда девушки плачут. Капитано горько смеется. Звук отзывается вибрациями, и девушка удивленно поднимает взгляд. Это не насмешка, понимает она, но в груди все равно предательски разливается тревога. Ксана тонет в собственной никчемной грусти; вот-вот задохнется, как слух наполняет тихий металлический щелчок. И какой-то миг ничего не происходит, только время течет бесконечно быстро и медленно одновременно. Генерал приподнимает шлем. Оксана закрывает глаза; жмурится так, что видит фейерверки. Даже в горькой печали, даже в ярости, она уважает секрет чужой внешности. — Я и так люблю тебя, Ксана, — опускается на затылок поцелуй. — С кем еще я так себя веду? — Но не так, как я хочу, — упрямо отзывается девушка. На щеки неожиданно ложатся холодные ладони. Ксана все равно не открывает веки, но слепо отдается в прикосновение. Кожа печет; соленые дорожки превращаются в льдинки. Сила Капитано даже в нежности замораживает; заставляет тело покрыться мурашками. — Тебе недостаточно нежности, а похоти не хочется, — спустя недолгое молчание, выдыхает генерал. Солдатка поворачивает на звук. — Что тебе нужно? — Вы, генерал, — утирает Оксана лицо; грубо, будто чтобы выцарапать себе глаза. Мужчина перехватывает руки девушки; сжимает каждое запястье и опускает на пол, а после накрывает собственными ладонями. Под почерневшими пальцами — только лишь ласка, когда он бережно гладит сбитые костяшки. Капитано не спрашивает, чье лицо Ксана уже разбила; хорошо, потому что не придется врать, что она сбил кулаки о камень, пока проклинала себя и неразделенное чувство. — Я не понимаю, — мужской голос звучит по-другому. Может, потому что шлем не искажает звук; может, потому что генерал шепчет, а не командует или приказывает. Терять все равно уже нечего. И Ксана решается, Ксана протягивает осколок собственной души; что-угодно, лишь бы не молчать. Признание, наивное, ребяческое, проливается с новыми слезами. — Я хочу… просыпаться с вами и быть первой, на кого вы взглянете. Я… желаю быть с вами. Дышать вами, жить вами… но этого, конечно, Оксана не произносит. Утаивает между всхлипами, пока мужчина опять гладит руки, плечи, щеки, пока прижимает к себе и сухо целует в висок; все, чтобы она успокоилась, но Ксана лишь заходится рыданиями. Она погибает не только от любви, но и от ненависти к себе; жалкая до тошнотворности. Генерал вздыхает. — Я ржавею, — звенит шлем, который он, наверное, трогает для наглядности. Девушка не знает; не видит, все еще жмурится. — Я умираю. Медленно. Зачем тебе я? Неужели генерал не понимает? Не осознает, какой он… замечательный и драгоценный, справедливый учитель, мудрый наставник, настоящий руководитель? И, наверное, единственный друг, которого Ксана когда-то имела; первый человек, который разглядел, кто она в действительности, а не бешеная сука. Влюбленность ослепляет, но солдатка знает, что идеализированный образ — не выдумка. — Целители и Дотторе останавливают разрушение плоти, вы сами сказали, — только лишь и отзывается девушка. Каждый рано или поздно умрет; она не беспокоится про быстротечность чужой или собственной жизни. Капитано немного встряхивает за плечи; очнись! — Любовник, который не удовлетворит тебя? Муж, который не подарит дитя? Ты этого желаешь? — и кажется, словно он убеждает себя. Ксана тонко чувствует сомнение, которое наполняет тихий голос. Генерал не верит, что она не врет. Солдатка повторяется еще раз. Она охрипнет и она онемеет, но она не остановится, пока Капитано не осознает, что она говорит от души. — Нет, нет, но если это вы… я буду счастливой и так. Без ничего. Лишь бы только с вами. Мужчина издает мученический стон; заставляет подняться на ноги, аккуратно поддерживая за стан. Ноги плохо слушаются, как и обычно, когда она нервничает. — Открой глаза. — Генерал? — Это приказ. Первое мгновение глаза различают лишь мрак, но мужчина щелкает пальцами, и блеклое, мертвое пламя опять наполняет камин. Только огонь не греет; наоборот, заползает мурашками под кости. Ксана медленно моргает; страшится задрать подбородок или поднять взгляд. Генерал запускает ладонь в спутанные пряди и дергает, заставляя взглянуть на себя. Даже самый лихорадочный бред не наполняла надежда, что мужчина когда-то снимет шлем и не отвернется. Ксана зарисовывает в памяти каждую деталь; так жадно и так отчаянно, будто ослепнет через миг. Лицо. Лицо, про которое Оксана бредила и мечтала; лицо, про которое она фантазировала и которое представляла и как самое прекрасное, и как самое уродливое, но все равно любила. Лицо, расписанное черными венами, из-за которых кожа напоминает мрамор. Голубые точки укрывают нос и щеки, будто веснушки. Эрозия иссушает плоть морщинами; разложение медленно поедает плоть, оставляя только кости, обугленные от времени. Уголок челюсти уже не обтягивает кожа. Под серыми мышцами слабо пульсирует медленная, умирающая кровь. Но Ксана не содрогается; лишь запоминает каждую деталь. Глаза. Подвижные, даже если склера потемнела, затянулась молочными туманами. Но зрачки все равно синие; две печальные луны, которые внимательно смотрят в ответ; запоминают и удивление, и овал нежной улыбки; ждут, но не находят ни испуг, ни презрение, ни отвращение. — Все еще желаешь меня? — спрашивает генерал; вопросительно сводит брови. У Капитано живая мимика, которую он не скрывает; наверное, привык к тому, что это делает шлем. Кивок. Ксана бережно, невесомо опускает дрожащие ладони на мужское лицо; боится, страшится, что навредит. Под пальцами — только холод, кладбищенский мороз, но девушка задерживает прикосновение и вдыхает тепло собственной жизни в мертвую плоть. Под пальцами отзывается слабый пульс. Проклятие вечной жизни не исцелит любовь, девушка знает это точно, но все равно приподнимается на носочки и целует ледяные уста. Привкус смерти щекочет горло. Капитано не отвечает, но и не отстраняется, только ладони, поддерживающие стан, медленно сводятся в замок; притягивают к себе. Когда Оксана расстроено, недоуменно прерывает поцелуй, мужчина на миг закрывает голубые глаза. — Прости меня, — неожиданно выдыхает Капитано и отступает; прячет глаза в пол. — За что? Но ответ Ксана не получает; генерал подхватывает шлем в руки и уходит. Дверь уже не хлопает. Так, жалобно скрипит. Девушка почему-то не плачет, когда это происходит. Она неожиданно точно понимает, что сделала все, что могла. Это Капитано не верит в близость — или просто не желает. И сколько не бросайся в пламя, сколько раз не побеждай, сколько раз не шути двусмысленно, сколько раз не опускайся на колени… этого не изменить. И даже металлический штырь между позвонками не вызовет ничего, кроме жалости. Оксана отчаянно и до боли устала. На утро она покидает замок; добровольно, с первыми рассветными лучами, растворяется в бесконечной заснеженной пустоши Снежной. Или пытается; военный лагерь даже не растворяется между деревьями, как путь преграждает черный скакун. Капитано спрыгивает на снег. Капитано срывает шлем и бросает в снег, между изумрудными елями. Зыбкий утренний свет не сглаживает уродство и не скрывает разложение, но Ксана все равно не пугается. Хотя, наверное, стоило бы. На миг девушка думает, что умирает. Она запускает ладонь под свитер, но шов не кровоточит. Она трогает собственный нос, и он все еще теплый. Она щипает себя за бок, и не просыпается. Тогда Ксана надеется, что генерал скажет что-то романтическое. «Я ждал тебя пятьсот лет» или «ты растопила лед у меня в груди». Может, даже «я осознал, что люблю тебя». Но такие люди, как он, предпочитают действовать, а не говорить. Рот накрывает жадный, голодный поцелуй; мужчина не сгибается, не наклоняется, не сутулится, а просто отрывает от земли. — Генерал, — выдыхает Ксана в морозный воздух. — Почему вы.? — Ты, — только и отвечает, поправляет Капитано и садит на лошадь.