Часть 40

В четверг ночная тренировка не состоялась из-за общего сбора команды. Команды четной группы проводили свои последние матчи в третьем туре: университет Эдгара Аллана встречался с Мэрилендом, пенсильванцы играли против Южной Калифорнии. Только две команды из каждой группы проходили в четвертый тур, а значит, сегодня кто-то из Большой тройки должен покинуть чемпионат. Впервые за шесть лет один из ее участников выбывал из состязания, не дойдя до полуфинала, и Кевин жаждал увидеть это собственными глазами. Лисы разделили его желание и по окончании вечерней тренировки всей командой остались на стадионе. Ваймак заказал для всех пиццу, но сам смотреть игры не стал. Лина заняла место у стены на полу, напротив телевизора, рядом с Кевином, хотя могла бы выбрать куда более оживлённое место. Дэн согнала Ваймака с компьютера, заявив, что ей нужно кое-что распечатать. В комнату отдыха она вернулась с четырьмя табличками и скотчем, которым прилепила листки над телевизором. Лина поднялась и помогла ей разровнять листы, потом снова устроилась возле Кевина и бросила на него быстрый взгляд. – Опять анализируешь, как на лекции? – тихо спросила она с усмешкой. Кевин не сразу ответил. – Просто пытаюсь просчитать, как они играют. Кто-то ведь должен это делать, пока вы все едите пиццу. – Пицца и анализ несовместимы? – фыркнула Лина. – Надо было на коробке предупредить. Он не рассмеялся, но уголок губ дёрнулся — и для Кевина это было почти как смешок. Каждая таблица содержала очки, уже набранные командой, и вскоре к ним должны были добавиться сегодняшние. Лина потянулась, чтобы получше рассмотреть листки, и задумчиво склонила голову. Цифры, конечно, не лгали — «Вороны» уверенно шли вперёд, но за ними дышали в спину «Троянцы» и «Львы». Пока шла трансляция матча с участием «Воронов», Лина вела себя спокойно, даже успевла переброситься парой шуток с Ники, но всё изменилось, когда начался матч между «Львами» и «Троянцами». Когда играли «Вороны», Кевин не особо интересовался цифрами, но после начала матча между пенсильванскими «Львами» и «Троянцами» то и дело обеспокоенно поглядывал на листки. Кевин буквально прилип к экрану, и Лина с интересом наблюдала за его напряжённым лицом. Она уселась рядом на спинку дивана, положив подбородок на колени и слегка покачиваясь из стороны в сторону. Больше всего её забавляло то, насколько сильно Кевин поглощён происходящим. Он следил за игрой с таким вниманием, словно проигрыш «Троянцев» означал бы его собственную смерть. Лина с трудом сдерживала смешок, представляя, как он реагирует на каждый потерянный мяч. – Слишком близко к сердцу, – заметила она, когда он в очередной раз выругался под нос из-за упущенного паса. – Ты не понимаешь, – отрезал он. – Объясни, – спокойно сказала она, не отводя взгляда. – Я здесь, если что. Он на миг посмотрел на неё — устало, оценивающе, и что-то почти мягкое мелькнуло в этом взгляде. Но потом он снова отвернулся. – Это неважно, – пробормотал он. – Главное — пройти дальше. Лина почувствовала, как у неё внутри зашевелилось знакомое чувство: беспомощности. Что снова пошло не так? Но чем дольше длился матч, тем сильнее ощущалось, как атмосфера в комнате меняется. «Львы» и «Троянцы» играли как настоящие профи. Лина заметила, как Элисон наклонилась к Рене и что-то сказала, на что та лишь едва заметно кивнула. Лина тоже почувствовала, как растёт беспокойство. Даже она, не отличавшаяся спортивным фанатизмом, не могла не признать — они играли мощно, слаженно, как единое целое. Полностью сосредоточившись на прогрессе «Лисов», они и забыли насколько зрелищны матчи участников «Большой тройки». И пускай остальные не могли похвастаться безупречной статистикой «Воронов», но университету Эдгара Аллана буквально дышали в затылок. Кевин еще несколько недель назад предупреждал, что «Лисы» не готовы сразиться с командами такого уровня. Зрелище отрезвило и остальных Лисов. Приглушив рекламу, Дэн нервно побарабанила пультом по бедру и заявила: – Ребят, нам определенно нужно подтянуться. Кевин посмотрел на нее, хмуро сдвинув брови. – Даже если бы вы взялись за ум год назад, когда я об этом твердил, против них все равно не было бы шансов. А сейчас и вовсе поздно дергаться. Они лучше нас и всегда будут лучше. Лина чуть заметно поморщилась. Она знала, что Кевин не из злости — он просто реалист, упрямый до невозможности. И всё же, услышать это сейчас, когда команда как никогда нуждалась в поддержке, было тяжело. – Наслаждаешься ролью кайфолома? – фыркнул Ники. – Что толку отрицать очевидное? – пожал плечами Кевин. – Мы еле вывезли в игре с Невадой. Неужели кто-то из вас всерьез надеется пройти «Большую тройку»? —Кевин, — тихо упрекнула Лина его. Она не считала, что «Лисы» доберутся до такого уровня, со временем — возможно, сейчас — мало вероятно, но говорить это вслух — значит окончательно подорвать командный дух. – Ты можешь хотя бы раз не добивать нас, когда мы и так еле держимся? Он повернулся к ней, недоверчиво вскинув бровь. – А ты хочешь, чтобы я врал? Чтобы говорил, что мы справимся, когда это не так? – Я хочу, чтобы ты вспомнил, что мы твоя команда, – отчеканила она. – Не статистика. Не цифры. Люди. Он открыл было рот, но что-то в её взгляде заставило его замолчать. Лина почувствовала, как от его взгляда к ней тянется тонкая, напряжённая нить. Словно он хотел что-то сказать — важное, настоящее — но проглотил это, словно боялся, что, произнеся, всё разрушит. Лина поймала на себе взгляд Эндрю, едва заметный, как всегда у него. Она не знала, было ли в нём согласие или просто наблюдение, но сам факт внимания от него всегда настораживал. – Давненько в Калифорнии не было землетрясений, – заметил Ники. – По крайней мере, мы избавились бы от «Троянцев». – По-моему, это слегка перебор, – вмешалась Рене. – Нам только что-то вроде этого и поможет, – сказала Элисон. Спокойное выражение лица Рене не изменилось, ровным остался и тон, но ей не требовалось показывать свое разочарование в товарищах – Лисы поняли его и так. – «Троянцы» поддержали нас в трудную минуту, – напомнила она. – Вы вправду желаете им зла, только чтобы получить преимущество? – Это просто несправедливо. – Ники отвел глаза. – В смысле продвинуться так далеко вперед, столько стараться, а сейчас взять и проиграть. – Мы еще не проиграли, – возразила Дэн, – но проиграем, если вы опустите руки за шаг до победы. Кевин открыл рот, снова собираясь сказать что-то язвительное и вряд ли способствующее подъему общего духа, поэтому Нил просто заткнул его, потянувшись через Эндрю и влепив подзатыльник. Мэтт хрюкнул от смеха и безуспешно попытался замаскировать звук кашлем. Лина удивлённо хохотнула, даже не пытаясь скрыть веселья. Кевин на долю секунды застыл, потом метнул на Нила испепеляющий взгляд. – Сейчас никому не хочется этого слышать, – пояснил тот. – Если ты еще хоть раз меня ударишь… – начал Кевин. – То… что? – небрежно поинтересовался Эндрю. Лина почувствовала, как веселье мгновенно ускользает, как будто кто-то дернул занавес над её настроением. То, что начиналось как лёгкий момент среди товарищей, вдруг стало чем-то большим. Её взгляд скользнул от Эндрю к Нилу, и обратно. Она не была наивной — уже давно замечала взгляды, молчание, ту странную, натянутую тишину между Нилом и Эндрю, когда все остальные говорили. И вот теперь: угроза ради подзатыльника? Смятение подкатило к горлу. Может, она всё это время была права. Может, между ними действительно что-то есть. Но даже не это пугало её — а то, насколько легко Эндрю бросился в защиту. Без шутки, без улыбки. Как будто защищать Нила — не просто выбор, а необходимость, долг. И в какой-то момент, сквозь это смятение, к Лине пришло странное, тёплое чувство. Радость. Не зависть, не ревность — а именно радость. Потому что кто-то может защитить Нила. Кто-то стоит за ним так, как он сам часто стоит за другими. Это казалось важным, правильным. Даже если всё это было странно, даже если отношения между ними оставались непонятными, сама мысль, что у Нила есть такой человек, успокаивала. Но вместе с этой мыслью, тихо, как капля дождя по стеклу, в голове зазвучал другой вопрос — а смог бы кто-то так же встать за неё? Она посмотрела на Кевина. Он сидел с тем же каменным выражением, сосредоточенно глядя в экран. Он был рядом, был частью команды, был важен... но стал бы он так же спокойно, твёрдо, без лишних слов прикрывать её? Лина сжала губы и почти сразу отмахнулась от этой мысли, как от назойливой мухи. Это глупости. Сейчас не время, не место. Всё хорошо. Все смеются, игра продолжается. Но где-то глубоко внутри эта мысль всё равно осталась, оставив после себя лёгкое эхо. Кевин с угрюмым видом умолк. Элисон подала Дэн какой-то знак. Дэн состроила подруге рожицу. Мэтт обнял Даниэль за плечи и коротко прижал к себе. Возможно, связи между этими действиями не было, однако улыбка, которую Мэтту не удалось спрятать, показалась скорее довольной, нежели сочувственной. Когда Мэтт обнял Дэн, Лина машинально повернулась в их сторону, и с нежностью отметила, как легко и уверенно он это сделал. Внутри защемило — не от зависти, а от тоски по такой простоте. Она мельком улыбнулась Бойду. Тот ответил ей лёгкой гримасой, и на мгновение напряжение чуть ослабло. — Знаете, – начал Бойд, но в этот момент Дэн снова прибавила громкость телевизора. Он не обиделся, а только ухмыльнулся и не стал продолжать. Через несколько минут перерыв закончился. «Львы» и «Троянцы» вышли на поле в обновленных составах и возобновили игру, вновь демонстрируя потрясающий профессионализм. Каждое их движение заставляло Лину чувствовать, насколько высока планка, до которой им ещё идти. С невероятными тридцатью семью очками, набранными за три игры третьего тура, «Троянцы» вслед за «Воронами» вышли в следующий тур. – Мог бы поменьше радоваться, – заметил Ники, увидев радостную улыбку Кевина. – Нам ведь выходить против них. Лина не сказала ничего, но посмотрела на Кевина в упор. Она пыталась понять, что именно он чувствует. Восторг? Гордость? Или это просто признание силы соперника? – Они для этого постарались, – парировал Кевин, холодно взглянув на Нила. Лина вздохнула, едва слышно. Дэн закатила глаза и выключила телевизор. Долгий день для команды закончился. Но в голове Лины мысли продолжали звучать, и ни одна из них не давала ей настоящего покоя. **** Они приехали в общежитие поздно — позже, чем планировалось. Кто-то вяло шутил по дороге, кто-то переписывался в чате, обсуждая сыгранные матчи, а кто-то просто молчал. Лина не отвела взгляда от окна, пока машина не остановилась. За стеклом было темно, и в отражении она видела своё лицо — напряжённое, с усталым прищуром. Она шла рядом с Кевином, но он будто снова стал далёким. Не отстранённым, как раньше, но… замкнутым. И это резкое, почти незаметное отдаление снова больно кольнуло внутри. У самой двери она остановилась и развернулась к нему, загораживая проход. — Кевин, — тихо сказала она. Тон был спокойным, но настойчивым. Он посмотрел на неё с лёгким удивлением, будто не ожидал, что его задержат. Его руки были в карманах, спина прямая — вся поза выдавала сдержанность. — Что? — спросил он, неохотно. — Что снова не так? — В смысле? — Ты знаешь, о чём я. Ты опять отключился. Эмоциональные качели в полный рост. То ты рядом, то тебя нет. Несколько дней назад всё было иначе… мы… — она замялась на долю секунды, — мы уснули вместе, и мне казалось, всё было по-настоящему. Хорошо. Настояще. А теперь ты снова отстраняешься. Я что-то сделала? Это из-за того, что я… это из-за моего желания? — голос стал тише. Он отвёл взгляд, но не ушёл. На секунду показалось, что он не ответит. Но потом всё же выдохнул, медленно, словно сбрасывая напряжение. — Всё в порядке, Лина. Правда. Ты ничего не испортила. — Тогда что это? Кевин провёл ладонью по затылку, будто ему было физически трудно собрать слова. — Я просто… не хочу показывать себя настоящего. Не здесь. Не при них. Даже если они — наша команда. — Я не «они». Он взглянул на неё. Долго. Тяжело. Будто хотел это услышать, но не знал, можно ли верить. — Я знаю, — тихо сказал он. — Но я сам не до конца понимаю, что чувствую. Иногда мне кажется, что я хочу быть рядом. А иногда — что я не имею на это права. Что если я позволю себе слишком многое… то всё рухнет. Лина опустила плечи. Эта честность была важной, но и болезненной. — Тогда скажи, как мне быть? Мне ждать, пока ты поймёшь? Или отойти, чтобы не мешать? Он качнул головой, чуть ближе подошёл. — Не уходи. Просто… дай мне немного времени. Я не хочу тебя терять. Я просто не умею… это. Всё это. Она кивнула, медленно, будто соглашалась с чем-то очень большим. — Ладно. Но обещай — если я опять начну теряться в догадках, ты скажешь. Не молчи, Кевин. Не исчезай, ладно? Он не ответил словами — просто сжал её руку, неожиданно крепко. И на этот раз не отдёрнул ладонь сразу. Некоторое время они стояли так, в тусклом свете коридора, не двигаясь, будто этот момент был чем-то хрупким, но настоящим. Кевин всё ещё держал её за руку, когда внезапно, будто решившись на что-то, посмотрел ей прямо в глаза. — Лина… — начал он, сдержанно, но серьёзно. — Я должен знать. Я тебе… нравлюсь? Она не сразу ответила. Слова будто застряли в горле. Лина отвела взгляд, ощущая, как сердце глухо бьётся в груди. Вопрос был простым, но для неё — тяжелым, почти пугающим. Слишком личным. Слишком близко. Молчание затянулось. Кевин чуть ослабил хватку, словно уже готовясь услышать отказ. — Возможно, — всё же сказала она. Голос был едва слышен, но твёрд. — Не знаю. Наверное. Просто… не сразу, и не так, как это бывает у всех. На её губах дрожала полуулыбка, но глаза были напряжены. Кевин сделал шаг ближе, медленно, внимательно следя за её реакцией. Он дотянулся до её щеки и аккуратно, почти невесомо, поцеловал её. Всё в этом движении было осторожным, почти робким — словно он прикасался к чему-то хрупкому, что боялся разрушить. Его губы на её губах казались чем-то правильным, но таким болезненным. Для Лины это было слишком. Сердце сорвалось с ритма. Каждая клеточка тела напряглась. Она хотела отстраниться, оттолкнуть его — это движение почти случилось, рука дёрнулась. Но она заставила себя остаться на месте. Заставила не отшатнуться. Не испугаться. И пожалела. Потому что её гаптофобия — всегда рядом, всегда тихая — сейчас кричала. Не потому что Кевин сделал что-то не так. А потому что это было близко. Слишком близко. Он почувствовал это сразу. Отстранился мгновенно, обеспокоенно. — Прости, — сказал он. — Прости, я не должен был. Я не подумал… — Всё хорошо, — перебила она, не давая ему договорить. Улыбка была натянутой. — Правда. Просто… мне нужно… Она не договорила. Просто развернулась и скрылась за дверью своей комнаты. В ванной было тихо. Слишком тихо. Свет над зеркалом был холодным, почти больно-белым. Лина встала перед новым зеркалом, купленным буквально пару дней назад, и долго смотрела на своё отражение. Лицо было чуть бледнее обычного. Губы — покрасневшие. Она подняла пальцы и коснулась их. Сначала осторожно. Потом сильнее. Внутри всё сжималось от напряжения, но вместе с этим — воспоминание о поцелуе не отпускало. И это пугало её. Она тихо выругалась, склонив голову, прижимая ладонь ко лбу. Перчатки валялись на полу. — Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, Лина, что с тобой? В горле стоял ком. Она злилась — на себя, на свои реакции, на то, что допустила момент, который ещё не была готова принять. И всё же — часть её хотела этого. Не самого поцелуя, не физического жеста, а чувства, которое за ним стояло. Но телу было всё равно. Тело сопротивлялось. Тело боялось. А разум — метался, запутывался и снова злился. Пальцы дрожали, когда она вновь коснулась губ. Поцелуй. Первый. Тепло. Осторожность. Его рука. Трепет, страх. И слабость — не в теле, а где-то глубже, под рёбрами, в самом сердце. Это должен был быть важный момент. Красивый. Но внутри всё кричало. Как будто в ней что-то рвалось на части. И в этом крике, как призрак из давно запертой комнаты, всплыла другая сцена. Ей было шесть. Она ослушалась отца. Что-то несерьёзное — отказалась здороваться с его гостем, или неправильно назвала кого-то, кого нужно было «уважать». Она уже не помнила точно. Помнила только, как отец хмуро велел: — Увести её. Наказать. По-своему. И вот они — двое мужчин. Подчинённые. Не молчаливые охранники, не глупые шофёры. Те, кто улыбался ей до этого, будто были «добренькими дядями». Они завели её в одну из пустых комнат загородного дома, с толстыми коврами и плотными шторами. — Твой папа сказал быть с тобой... мягкими, — сказал один, улыбаясь с отвращающей нежностью. — Чтобы ты запомнила, что значит слушаться. Она помнила, как тянули руки, как кто-то прижал её к креслу. Один держал, другой прикасался к щеке, к губам. Жуткий голос, шепчущий: «Сейчас ты хорошенькая, но если будешь непослушной, станешь никому не нужной». Губы. Их чужие губы. Один — слишком близко. Другой — шепчет и гладит по щеке. И этот мерзкий, унижающий поцелуй — почти издевка, и одновременно указание сверху. Они не били её. Но было хуже. Потому что всё это происходило по приказу отца. Лина тогда не плакала. Она застыла. Закрылась. Как кукла. Как механизм. Она знала, что если покажет слабость — всё будет хуже. Только когда осталась одна, в ванной, закрыв кран, чтобы заглушить всхлипы, она позволила себе развалиться. И пообещала себе — больше никто не дотронется до неё. С тех пор — ни одного поцелуя. Ни одного прикосновения без внутреннего отвращения. Ни одной ночи без страха, что доверие снова станет оружием против неё. И теперь — Кевин. Он был другим. Осторожный, внимательный, почти пугающе добрый по отношению к ней. Его губы не несли насилия. Не требовали. Просто были. Просто ждали. Он дал ей выбор. А она... она хотела оттолкнуть его. Но не смогла. И сделала только хуже — для себя. Тело вспоминало одно, душа стремилась к другому. Этот конфликт — хуже боли. И всё равно она не могла сказать, что жалеет. Это был первый поцелуй, не отнятый, не навязанный. И в этом было что-то невыносимо страшное — потому что он разрушал стены, которые она выстраивала годами. Она смотрела в зеркало, и в отражении видела не только себя. Видела ту маленькую девочку, которую сдали в руки чужих мужчин. Видела, как она снова сжимает кулаки. Видела, как боль переплавляется в силу. — Это было не твоей виной, — прошептала она сама себе. — Это была их вина. Его вина. И теперь... выбор снова за ней. Она приложила пальцы к губам. И в этот раз — не чтобы стереть, а чтобы сохранить. Первый поцелуй. Настоящий. — Спасибо, Кевин, — прошептала она. — Даже если я пока не справляюсь.