Часть 3. «Потянулись мои руки к потолку».

Попадание в Хогвартс собрало мое размазанное по временной линии существование в том, старом мире в единую точку. События стали ярче, концентрированнее, красивее. Чувства — горячее и глубже. Что, несомненно, приятнее. А знакомство с Перл добавило во всю эту муть еще и капельку экстрима, и теперь уже жизнь тут, в Хогвартсе, чистая и полуправедная, пошла серой рябью. Ума не приложу, как шлюшка-Либерман попала в Пуффендуй. Непостижимо. — Первое правило, — Либерман шла рядом со мной по коридору, пиная камушки, откалывающиеся от каменно-мраморных полов и падающие с потолка и стен, рассыпающиеся в крошку, а та — в пыль, — Не переходи дорогу Реддлу и компании. Многозначительно киваю, пытаясь расшифровать это таинственное обобщение «Реддл и компания». Кто там был пожирателем в 45-м. Долохов? Макнейр? Нотт? Нет, Нотт на поколение младше. Если Поттер 80-го года рождения, Теодор Нотт — его ровесник, Нотт — его отец, то он должен быть примерно 50-го года рождения. А мы в 45-м. Загвоздочка. Все маломальски известные пожиратели родятся только лет через 10. — Второе правило. Знать их в лицо, — Перл делает поворот вправо, потом два влево, потом еще несколько. Петляет по коридорам и закоулкам, неизвестным даже мне. — Куда ты меня тащишь? Наконец-то мне удается высвободиться из ее железной хватки. Либерман замирает, прислушиваясь. Мы пропускаем совместную пару травологии. Где-то в коридорах может курсировать кошка Филча или он сам. Удивительно, но в 45-м Аргус, бедолага, уже тут работал. — К выручай-комнате. Киваю, а Перл вновь пускается в путь по бесконечным коридорам и лестницам. — Кого «их»? — Соратников Реддла. Мальсибер, Долохов, Лестрейндж, Гойл, Нотт, Розье, Эйвери и де`Керман. Знай эти фамилии как мантру, повторяй перед сном и никогда, никогда не имей дел с ними. Себе дороже.

***

Часы на стенке тикают слишком громко. В комнате пусто, но присутствие кого-то постороннего ощущается слишком явно, чтобы игнорировать его. Я пару раз облазила всю комнату в попытках что-то найти. Что именно, не знаю. Что-то, что могло бы послужить источником этой паранойи и мании преследования. Я уже несколько часов не могу уснуть. Последние пара ночей прошли почти без сна, поэтому сегодня я отпросилась с уроков и пришла в комнату спать.Я снова разучилась засыпать в тишине. Когда в комнате вечером собираются все ее жильцы, а в гостиной — вечные ботаны, стоит монотонный шум, который укладывает мысли, и желание заснуть появляется само собой. В какой-то момент приходит ощущение покоя, и будто бы монотонное гудение заполняет комнату, но этого я уже не замечаю, отключаюсь.

***

— Вставай… Вставай… — сквозь сон чувствую, как чьи-то холодные руки с нечеловечески длинными пальцами тянут меня за волосы, заставляя запрокидывать голову, и открываю глаза. Белизной кафеля блестят и режут глаз стены и потолки. Комната покачивается и заворачивается так, будто бы архитектор и дизайнер заточили на пополам литр водки. Некоторые вещи находятся в привычных для себя местах, вроде стола на колесиках, заваленного медикаментами и патологоанатомическими инструментами и бинтами, или кресла, белого, без единой пылинки или намека на цвет и фактуру. Часть же интерьера размазано по комнате: умывальник слева, слившийся с потолком и стеной, вешалка, торчащая в некоторых местах из трещин в плитке. Нельзя не узнать палату моего провинциального дурдома, да и не простую палату, а пристанище тех, кому помочь сможет уже только смерть. Странно обозревать ее отсюда, из верхнего угла. Гравитации я закономерно не чувствую, но нахожусь на кровати с решётчатым дном под матрас, под неестественным углом торчащей из стены. Левая рука сжата наручником, уходящим в изголовье, не было бы его, я скатилась бы на пол, разбив голову о стерильно вылизанный пол. Как паук на этой решетке, как на свитой самой для себя паутине, смотрю и смотрю на белизну и тишину. Откуда-то из-под ягодицы, пошло оголенной, свисает кусок белоснежной ткани, настолько белой, что комната на ее фоне выглядит чуть желтоватой. Это подол длинного платья с глубокими вырезами везде, где вырезы только могут быть. У меня такого нет, и я никак не могу вспомнить у кого или где могла бы его видеть. Разрез украшает колени, бедра, спину, которую я не вижу, но чувствую ледяные прикосновения решетки к коже. Я пытаюсь оглядеться, но в шею врезается металл, позволяющий только вертеть головой и не более. Зеркало на потолке начинает трескаться, разбрызгивая по комнате осколки, которые режут мне кожу, оставляя множество мелких царапинок, которые моментально затягиваются, не успевая ни доставить боли, ни изуродовать тело. Но выглядело мерзко. Сердце заколотилось, но я не чувствую ничего. Абсолютно ничего. Просто смотрю на то, что происходит. На месте зеркала зияет теперь черная дыра, которая веет холодом и влагой. Шумит. Шум усиливается, и я начинаю дергаться, чтобы уйти. Но металл впивается в запястья и шею, не давая двинуться. Я могу только зажмуривать глаза, но слушать все равно приходится. Шепот: «Глупая… Открой глазки… Посмотри на нас… Мы знаем, что ты соскучилась, мы ведь не виделись так давно…». Открываю глаза, и шум моментально прекращается. Только кран капает где-то далеко-далеко, а у моих ног, неестественно выгнувшись, стоит Том. Его лицо на уровне моей обнаженной коленки, а на лице играет ухмылка. — Что с тобой? — произносит он мягко, будто и не мне вовсе. Я отчаянно пытаюсь до него дотянуться. Пружина матраса впивается в ягодицу, а металл — в шею. О чудо. Моя коленка касается его скулы. Ведет медленно. Его лицо — гладкое и холодное, а кожа — как у мертвой лягушки. И глаза глубокие и черные, и холодные, и такие… Блять… От его прикосновений по моим ногам бегут мурашки, и сбивается ускоренный сердечный ритм. Я задерживаю дыхание, боясь спугнуть, что-то нарушить. Готова всю жизнь сидеть прикованная под потолком, как паук, в этом убогом полуголом платье, если мне будут давать хоть разок в пару дней потрогать скулы Тома. — Что ты тут делаешь? — спрашиваю я. Вернее, пытаюсь спросить. Из горла вырываются лишь сдавленные хрипы и непонятное шипение вперемешку с жужжанием, как телевизионные помехи. Но Том, судя по всему, меня понимает. — Проверить, каково тебе в твоей клетке. Ты заперта в ней. И заперта надолго. И ты никак не выберешься. Сгниешь в ней. Ха-ха-ха. Судьба предопределена! Твой путь предопределен! — лицо Реддла страшно плывет, вываливаются глаза, рот съезжает и жутко раскрывается, растягиваясь к ушам, — Мой — предопределен. Ха-ха-ха. От судьбы не уйдешь! Я жмурюсь, силясь проснуться. — От судьбы не уйдешь! Не уйдешь, не уйдешь, не уйдешь. За окном — темнота, а в кровати со мной мирно дремлет Лана.

***

Следующий день встретил не сделанной домашкой, сушняком и холодом. Зельеварение со Слизерином — потрясающий последний гвоздь в крышку гроба сегодняшнего утра. Большего и желать нельзя было. Ненавижу нахуй. — Мисс Ашер, — ввалившись в кабинет, я упала на стул у самой двери к первому попавшемуся студентику, на него даже не взглянув, — Вы опоздали, — закатываю глаза. Спасибо, дядь, что выдал мне сейчас очевиднейшую вещь, а я-то и не заметила. Слизнорт стоит у доски в заляпанном сером халате с прожженными в некоторых местах сквозными дырами, — Поднимитесь, пожалуйста. Я опять закатываю глаза, но со своего места все же встаю, скидывая с плеча сумку на пол у ножки стула соседа по парте. — Стоит ли извиниться перед профессором за опоздание на двенадцать… — он смотрит на часы, — Тринадцать минут? Так и знала, блять, что не нужно приходить. С утра все даже не кричало, а орало матом, чтобы я легла спать, забив на этот предмет курильщика. Нет же, где-то с самых недр моих внутренностей воззвала совесть и погнала на урок. Мерзость. — Извините, профессор, — произношу с нажимом, как бы обозначая пренебрежение к его персоне, и сразу сажусь на место. Странно, но дотошного обычно Слизнорта этот ответ полностью устроил, и он отвалился, что-то эмоционально произнося и удаляясь в кладовку, оставив на столе свою колбочку с мутно-розовой блестящей жижей. Наконец даю себе волю расслабиться и выложить на стол вещи. — Ну здравствуй, дама из поезда. Я поворачиваюсь на своего соседа по парте и в изумлении замираю. Присутствие на уроке моего однокурсника со Слизерина вообще не должно удивлять, но оно невероятно удивляет. Вернее, я просто не думала, что наша встреча в школе окажется такой. — И тебе привет, Рафаэль Лестрейндж. Давно мы с тобой не виделись. — И правда, — парень хмыкает, подпирая щеку кулаком, а у меня уголок губ от отвращения ползет вверх. Нет, ну настолько вульгарно-мерзко такой жест сделать нужно еще постараться, — Впервые решила почтить Слизнорта своим присутствием? Ни разу до этого не видел тебя на зельеварении. — Можно и так сказать. По классу начинаются перешептывания, которые все чаще переходят на полный голос. Профессора нет уже неприлично долго, и студентики стали скучать. Кто-то особо отважный подошел к столу Слизнорта, заглянув в пробирку с розовым. Принюхавшись, жестом он подозвал своих друзей. Дальше я смотреть не стала, скучно. Куда интереснее искать по классу взглядом Тома, а потом сидеть и упиваться его ангельскими чертами лица. — Чего ты там высматриваешь? — Лестрейндж смотрит туда же, куда и я. Реддла я пока не нашла, поэтому ничего такого он там не видит, всего лишь какого-то слизеринца. Я молчу, — Какая ты скучная, — слышу его тяжелый вздох и начинаю вскипать. — А не пойти бы тебе нахуй? Мне кажется, уже полено бы поняло, что пора отстать, — я смотрю все еще на того слизеринца, хотя не столько на него, сколько сквозь него, просто лень двигать глазами, но шипеть стараюсь как можно выразительнее и в сторону Лестрейнджа. — Я нарушил твою тонкую душевную организацию? Извини, солнце, больше не докучаю тебе, — с этими словами он развернулся на 180 градусов, сразу же вступая в беседу с кем-то с соседнего ряда. Теперь ничего не мешает мне наслаждаться внешним видом Тома. Не может же быть такого, что он не пришел. Он же староста. К горлу начинает подступать ком. Я пришла, фактически, только чтобы получить свою ежедневную дозу, впитать его черты, чтобы хватило еще на один день существования. Даже закрадывается шальная мыслишка, что наш мистер поцелуй-меня-в-зад-я-староста не пришел на предмет своего декана. Ан-нет. Вот он, мой родненький — сидит на третьем ряду у стенки со шкафами. Что-то пишет, обмакивая перо в лужицу чернил на столе. Занятно. Я буравлю взглядом щеку Тома, потому что сидит он профилем ко мне. Аккуратный нос с небольшой горбинкой. Плотно сжатые губы. — Мисс Ашер… Волнистые пряди, прикрывающие глаза и уши. Крепкие плечи, обтянутые чернотой водолазки, чуть сгорбленная фигура и подрагивающая рука, выводящая на пергаменте какие-то символы. Кстати, а какого это хуя Том приперся на зельеварение к шестикурсникам, если сам на седьмом. Бью себя кулаком по лбу от осознания на столько очевидного факта. Позже разберусь. — Мисс Ашер… Сука, Слизнорт, заткнись-заткнись-заткнись. Мешаешь наслаждаться. Просто отвали и не мешай. — Мисс Ашер, — поднимаю глаза на преподавателя, делая глубокий вдох, чтобы не взорваться прямо там, — Видимо, есть нечто важнее моего предмета. Задаю вам на неделю доклад о противоядиях для смесей ядов. Жду минимум три листа текста от руки. Лестрейндж приободряюще кладет мне на плечо руку, которую я нервно скидывая, кидая себе под нос короткое: «Отстань».

***

С губ срывается стон, а рука зарывается в черные чужие длинные кудри человека, что старательно вылизывает мою шею. Быстрее, грубее, глубже. Я выгибаюсь в горячих сильных руках Лестрейнджа, с силой прижимающего меня спиной к холодной шершавой стене подсобки. Выбивая из моей груди рваные вздохи и стоны, он сжимает одной рукой мне горло, почти перекрывая доступ кислорода. — Сильнее, — хриплю я, и Рафаэль повинуется, начиная двигаться быстрее и сжимать с большей силой. — Неужто так выбесил Слизнорт? — слышу в его голосе смеющиеся нотки, хоть и не вижу лица. — Заткнись и продолжай, — шиплю я, открывая глаза. Сей чудесный процесс, как и раньше, помогает справляться с трудностями. Вместе с кислородом из легких из уст выходят стоны, а из головы — мысли. Все. Хорошие, плохие. Лучше не думать ни о чем, чем из раза в раз царапаться о собственных головных тараканов и бессилие. Ну знаете, хороший секс поднимает настроение, улучшает иммунитет, и все такое. Прелестно. Беру от жизни все. Хорошо. Закончив, Лейстрейндж помогает мне одеться и привести себя в порядок с помощью магии. — Что ж, — он делает какой-то фривольный жест, повязывая галстук, — Мне нравятся твои моральные установки. До завтра, — с этими словами он выходит из нашей временной любовной обители. Я выхожу через пару минут, когда наше появление по очереди в одном и том же коридоре точно никак не свяжут. — Молодец, Ашер, — слышу патетические хлопки откуда-то из пустого угла, — Только появилась, а уже кого-то совращаешь. Я перевожу взгляд в этот угол и вижу Перл, стоящую, прислонившись спиной к стенке и сложив на груди руки. Увидев подругу, моментально выдыхаю. Слухи мне не нужны. — Это еще кто кого совращает, — я подхожу к ней, и мы вместе идем на обед. — Я предупреждала тебя держаться от Лестрейнджа подальше, а ты при первой же возможности прыгнула на его член, — Либерман фыркает, передернувшись, а я смеюсь, — Сегодня Лестрейндж, завтра Эйвери, а там и до Реддла не далеко, да? — Перл, расслабься, — мы заходим в зал и садимся за один стол, благополучно забивая на принадлежность к разным факультетам, — Это просто ни к чему не обязывающий секс. — Конечно! — восклицает Перл слишком громко, из-за чего на нас поворачивается несколько человек, и мне приходится пинать ее под столом, — Я все понимаю, но Лестрейндж… — А что ревнуешь? — Идиотка. На сей чудесной ноте мы приступаем к еде.