Часть 5. «Тело из стали».

— Ашер, что у тебя? — Питт сидит за столом, сложив руки в замок и опустив на них подбородок. Я подхожу к столу и сажусь на стул напротив него, поставив на колени сумку. Роюсь в ней, выгружая на стол пару пакетиков, наполненных желтоватыми и белыми кристаллами. Питт придвигает голову чуть ближе, взглядом спрашивая разрешения. Я киваю. Он берет один из пакетиков и рассматривает его. Открывает, принюхивается. Морщится. Закрывает. Кладет обратно. — Что это? — Альфа-пвп. Соль. Как хочешь. Я беру оба пакетика и закидываю обратно в сумку. Видимо, сегодня не судьба толкнуть эту дрянь. Ничего, найду кого-нибудь другого. — Стой, — на полпути Питт хватает меня за руку и забирает один из пакетиков, — Сколько за грамм? — Пока 5 фунтов. Беру маггловской валютой, уж извини. Толкать, очевидно, можешь, за сколько хочешь. — Уэсли, подойди-ка сюда, — кричит он. В комнату заходит молодой человек лет 20, хотя выглядит на все 30. Очевидно, наркоман. Спутанные грязные сухие волосы, острые скулы, синяки под глазами, мутные глаза и специфический запах. Героинщик, — Хочешь спишу тебе 100 галлеонов долга? — Уэсли активно закивал, Питт протянул ему пакетик, — Садись. Уэсли сел на засаленный диванчик у противоположной стены комнаты, держа пакетик в руках и смотря на него аки на мессию. — Объясни ему, сколько и как, — Питт похлопал меня по плечу. Меня передернуло. — 15 грамм, размельчаешь, делаешь дорогу, вдыхаешь через нос. Можно больше 15, но не больше 20. Передознешься. Понял? — Уэсли, все еще не издавая ни звука, закивал. Меня выгнали.

***

Третий час я сижу на первом этаже, где Питт организовал дешевенький, даже не второсортный бар. Пью коктейльчики, половина из которых на вкус как разбавленная вода с антисептиком и приторным сиропом, но наливают бесплатно. Сэкономила, считай, заработала. Продумывая всю эту хрень с заработком (ведь полагаться в этом мире, как, впрочем, и в прошлом, я могу только на себя), я взвешивала, стоит ли оно того. Наркотики губят жизни. Никогда не притронусь к этому яду. Конкретно к тому, что делаю сама, да и многому похожему: героину, мету, мефу, если их уже научились синтезировать. В России у нас был очень популярен так называемый крокодил. Дезоморфин. Мне даже в свое время нравился один трек: «Мы улетаем далеко — туда, где красиво, нам так хорошо под дезоморфином». Столько загубленных жизней из-за этого варева. Никто не выглядел так же хуёво, как дезоморфинщики. От них еще и постоянно воняло химией. Оно и не странно, для дешевизны препарата туда намешивали всякую дрянь, типа бензина или фосфора. Меня передергивает. В палате дурки со мной лежала девчонка лет шестнадцати, дезоморфинщица. Пусть на момент нашего знакомства она и не употребляла уже пару недель, но смотреть было тошно. Её ноги гнили, я все тело было покрыто язвами, открывающими в некоторых местах вид на желтоватые кости. Девка страдала от конкретных отходняков больше месяца. Её привязывали к кровати и затыкали рот наволочками, чтобы не будила все отделение своими неистовыми воплями. После того, как однажды я проснулась из-за невероятной боли (девчонка полоснула меня по ноге самодельной заточкой и сидела с темноте в углу комнаты на корточках, слизывая с острия кровь, буравя меня безумными глазами), её перевели из моей палаты, и больше я Соньку не видела. Вероятно, это так на меня повлияло, что теперь я к наркоте боюсь приближаться. К сожалению, более легкого и быстрого способа большого заработка я не сообразила. — Ашер, — Питт выдергивает меня из душещипательной ностальгии, ну наконец то, иначе я бы до утра полоскала горло дешевым спиртом и думала. Не люблю слишком много думать, — Пойдем. Я показываю бармену, чтобы он долил мне до верха бокала, подхватываю его и иду за Питтом на второй этаж. Уэсли в комнате уже нету, наверное, оно и к лучшему. Не хочу видеть, как разрушаю очередную жизнь своими действиями. Потом откидываю эту поганую мысль. Его и так было не спасти, он заядлый наркоша. Это приносит определенное душевное успокоение. — Я согласен. Приноси как сможешь, сколько сможешь.

***

Той же ночью. Гостиная Слизерина. Рафаэль Лестрейндж.

— Ну что? Готов? — я вихрем врываюсь в комнату Беннетта, плюхаясь на пустую кровать и закидывая за голову руки. Беннетт, скрючившись, сидит за собственным столом, смотря куда-то в зашторенное окно и нервно теребя пальцами ворот рубашки, — Эй, ты чего? Однажды Том сказал мне: «В нашем кругу три типа людей: слабые, нуждающиеся в сильном покровителе, амбициозные, ищущие славы, и агрессивные, требующие лидера, который направил бы их в нужное русло.» Беннетт явно из первых. Я уже и не помню, когда он успел начать иметь дела в Реддлом, скорее даже как. В моей системе мира эти люди не пересекаются ни коем образом. Беннетт на год младше Тома, мой однокурсник. Будь он сыном не лорда Беннетта, а рядового дядьки, пусть и чистокровного, давно бы уже был унижен настолько, насколько это позволяют нормы приличия по отношению в чистокровным отпрыскам. Беннетт — буквальное воплощение всех самых отвратительных по моему мнению качеств: слабости, подлости. Он именно подлый, а не хитрый. Эти понятия часто путают. Он из тех людей, кто без труда воткнет нож глубже в спину своего соратника вместо того, чтобы его вытащить. Тем не менее, он мне нравится. Не знаю даже, как описать это. Такая сладкая ненависть, которая приносит удовольствие. Наверное, я просто вижу в нем себя несколькими годами ранее, возможно, это просто отеческий инстинкт, потому что сам он постоять за себя явно не сможет. И я будто бы единственный, кто не презирает его настолько сильно. Только я готов сделать хоть что-то ради защиты этого слабого жалкого существа. — Мартин, что случилось то? Я пригласительно хлопаю по месту на кровати рядом с собой, чтобы он присел. Беннетт садится рядом. — Я боюсь. Под моим взглядом он будто бы скукоживается еще сильнее и теперь выглядит еще более немощным. — Не бойся, ты не имеешь на это право, — прозвучало будто бы чересчур удручающе, но пусть малец начинает вкушать правду в чистом виде. Кто, если не я, откроет ему истинное положение дел и сущность этого мира. С этими словами я беру его за плечо и почти насильно вывожу из комнаты. Внизу, в гостиной, уже все готово. Слабые, подрагивающие пламена свечей отбрасывают танцующие, уродливо загибающиеся и сливающиеся друг с другом тени на стены. У погасшего камина стоит Том в черном плаще с капюшоном. Узнаю его только по высокой, широкоплечей, но худой фигуре. На столе лежит кинжал с резной ручкой и пергамент, исписанный чем-то. На кресле лежат две черные мантии. Я беру одну из них и накидываю себе на плечи. Вторую протягиваю Беннетту, он делает то же самое. — Подойди, — тихо, но властно произносит Том. Мартин встает подле него, я отхожу в угол, где потемнее, так Реддл учил прошлым вечером. — Клятва, — говорит Том. Я подхватываю со стола пергамент и кинжал. Писанину протягиваю Мартину, нож пока держу сам, пряча под полу мантии, — Читай, вслух, — Командует Реддл Беннетту. Тот начинает шептать. — Я, Мартин Грин Беннетт даю эту священную клятву. Я клянусь верно служить Лорду Волан-де-Морту до конца своих дней, — его голос дрожит очень предательски. Я верю, что Том замечает это и понимает, к чему дело идет. Но мероприятие он не прервет. Является ли это какой-то его заумной игрой или простым пренебрежением состоянием Беннетта — я не знаю. Да и не сильно меня это волнует, — Соблюдать правила Пожирателей смерти. И если я предам своего Лррда, то буду жестоко наказан и проклят всеми Пожирателями смерти. Нож в моих руках будто бы начинает нагреваться, а может это и просто фантомное чувство. Будто бы происходящее должно восприниматься мной с особым трепетом. Это таинство, доступное немногим, но я не испытываю никаких чувств, кроме сонливости. Мне вставать завтра к первой лекции, а приходится тратить время на инициацию простого труса. И Том это знает. Значит ли, что все происходящее — проверка, в первую очередь, для меня? Возможно, я слишком много думаю, но лучше уж проводить саморефлексию, чем слушать заупокойный бубнеж Беннетта, похожий на чтение молитвы пастором в церкви, и возвращаться к мыслям, как я проходил через это же. Нисколько не жалею, пусть и не самые приятные воспоминания, оставившие шрам как минимум на руке. — Кинжал, — опять командует Реддл, и я протягиваю кинжал Беннетту, — Нужна кровь, — командует Том вновь. Мартин дрожащими руками делает неглубокий надрез на ладони. Слишком неглубокий, крови нет. Я выжидающе смотрю на него, лица Реддла мне не видно. Беннетт делает еще один. Из-за излишней, видимо, решимости он переборщил и чуть не отсек себе половину ладони. Странный человек. Видимо, его поглотили настолько глубокие страх и отчаяние, что он готов уже буквально на что угодно, лишь бы эта неприятная ему процедура поскорее завершилась. Кровь льется на пергамент, почти целиком скрывая текст. Надеюсь, что теперь дело пойдет быстрее, чтобы Мартин не умер раньше времени от потери крови. — Читай дальше. И он читает текст, который почти не видит от собственной крови. — И теперь я поднимаю правую руку, — Беннетт и правда поднимает правую руку, рукав задирается, и кровь течет черными, как кажется в потемках, струями ниже по локтям, — Чтобы получить Черную метку, которая скрепляет мою клятву и показывает, что я Пожиратель смерти сейчас и буду Пожирателем смерти до конца своих дней. — Ступай, — командует мне Реддл, и я ухожу. То, что будет происходить дальше, видимо, не для моих сердобольных глаз.

***

— Ты знал, что больше всего на свете я ненавижу тех, кто думает о себе слишком много? — раз за разом я наношу порезы ножом по телу гриффиндорского урода. Перл — моя. Никто не имеет права говорить о ней плохо, кроме меня. Лана и Пайпер — мои. Лана, малышка Лана, достойна лучшего. Она ангел. Непогрешима. Пайпер — стерва, но моя стерва, — Ты явно не из тех людей, кто превосходит меня, а тем более Леберман, в чем-то. По его телу катятся я ручейки крови, пропитывая грязно алым белоснежную рубашку. Порезы достаточно глубокие и в нужных местах, чтобы крови было много. Но не достаточные, чтобы умереть. Это зрелище завораживает, но держусь, чтобы не переставать кромсать живое тело с бьющимся сердцем и циркулирующей кровью. Успею еще насмотреться и насладиться. Сполна оценить свой шедевр. Почему не круциатус? Не любое другое заклинание, доставляющее невыносимую боль? Во-первых, нет желания нарушать хотя бы магические законы, ведь обычные, британские, я нарушила уже невероятное количество раз меньше чем за год. Во-вторых, люблю сама, своими ручками, это доставляет куда больше удовлетворения и наслаждения. И дает некоторое чувство контроля над жизнью и смертью. Захочу — убью, захочу — отпущу, захочу — буду до самой его смерти издеваться, не давая уйти из жизни, пока не надоест. И сделаю этот самый уход из жизни как можно более унизительным, неприятным и болезненным. Такие сволочи, как он, не достойны лавр, не достойны ничего, кроме смерти от рук шлюхи-психопатки. — Ты ведь грязнокровка? Задаю риторический вопрос, ведь для меня это не важно. Мальчишка кивает. С дуру наношу порез по бедренной артерии. Кровь начинает хлестать, заливая пол с новой силой. Это было явно лишним. — Вулнера санентул, — шепчу, и раны на теле мальчишки начинают затягиваться, а значит, я могу продолжить. Делаю надрез на тыльной стороне чужой ладони и подношу руку к своему лицу. Нюхаю. Обычная кровь. Пахнет железом. В ней нет ни грязи, ни чего-то, что отличало бы его кровь от любой другой. Ловлю взгляд мальчишки. В глазах — ужас, граничащий с безумием. Не вижу в его глазах то, чего так ждала, на что рассчитывала — страх смерти. То смирение, что в них присутствует помимо ужаса, ясно дает понять, что мальчишка со своей смертью уже смирился, и теперь лишь надеется на скорейшее ее наступление. — Боишься меня? — спрашиваю с ухмылкой и даже думаю, как его страх усилить. Возможно, никак. Смирение сильнее страха. Мальчишка молчит, хочет казаться сильным, мужественным. Но об этом нужно было думать, когда он зажимал мою Перл в коридоре пятого этажа и пытался засунуть свои грязные вонючие руки под ее кофточку. Тем более, меня не обманешь. Я его страх превосходно чувствую и наслаждаюсь им. Коробит лишь то, что он совершенно не цепляется за жизнь, которую я не собираюсь пока прерывать. Ответа я так и не дождалась. — Бойся, мразь, — шепчу, но с таким неистовым остервенением, что мальчишка зажмуривает глаза и чуть ли ни начинает рыдать. Его всхлипы вперемешку со стонами наполняют помещение, как и металлический запах крови, как и запах затхлости и плесени, стоящий перманентно в неработающем не посейщаемом туалете, как и запах моих приторных духов, напоминающих сладковатую вонь гниющего трупа, на которые Пайпер и Лана жаловались изо дня в день. Какофония запахов и звуков — музыка для моих ушей, услада для моего сердца. — Чего молчишь, тварь? Перл будет ждать извинений завтра. И только посмей не сделать этого. Будешь молить убить тебя, — хотя он готов молить и сейчас. Не говорю вслух, но видимо мой безумный оскал и взгляд говорят сами за себя. С этими словами я откидываю от себя полумертвое тело. Будто в трансе сама поднимаюсь с пола и подхожу к раковине помыть руки и протереть кровь с лица. — Ты перестаралась, — слышу незнакомый голос со стороны двери и машинально туда оборачиваюсь. Долохов. Он подходит к телу, уже не стонущему и не пыхтящему, но так же залитому кровью. Начинает что-то нашептывать. Спустя полминуты мальчишка поднимается, переходя в сидячее положение. Долохов нависает над ним, сидя на одном колене. Я тоже подхожу поближе. — Скажешь кому-то, будешь иметь дело не только с ней, — шипит Долохов мальчишке, и тот, судорожно сглатывая, кивает, потом вскакивает с пола и выбегает из помещения. Его белоснежная рубашка осталось полностью бордовой, а на кафеле остались кровавые следы от его обуви. Свою сумку мальчишка забыл на полу под раковиной. Я бросаюсь к ней и начинаю обшаривать в поисках полезностей. — Гляди, — оборачиваюсь к Долохову, успевшему избавиться от крови на себе, мне и полу. Тыкаю найденной записной книжечкой, цепочкой и горсткой монет почти ему в лицо. — Ты еще и мародерка, — отвечает он, поднимаясь на ноги. Я закатываю глаза. — Пойдем, — он приближается, хватает меня за плечо и насильно ставит на ноги. Начинает тащить в сторону двери. На ходу я запихиваю новоприобретенное в собственную сумку, машинально проверяя по карманам свои собственные вещи. Каждый вор воров во всех людях видит. — Ты куда меня тащишь? Ответа не последовало. Мы прошли, по ощущениям, половину школы. Сейчас поздний вечер, поэтому коридоры пусты. Если это похищение, то никто не сможет сойти очевидцем или свидетелем. Боюсь ли я? Ни сколько. Могу ли я это остановить прямо сейчас? Несомненно. Хочу ли? Нет. Твердое нет. Пусть по физической силе Долохов меня и превосходит, но я умнее и проворнее, смогу выбраться, если захочу. Опять же, если захочу. Намечается интересный вечер в интересной компании? Мы спускаемся ниже по этажам. Запах сырости и невероятная влажность кричат о том, что мы в подземельях. Темнота окутывает, ведь об освещении тут никто не задумывался, слышится звук капающей где-то воды. Проходим мимо окна. Я с силой дергаю Долохова за руку, которой он ведет меня, и тот вынужден остановиться. С недоумением смотрит на меня. Я поворачиваюсь обратно к окну. Несомненно, знала, что некоторые окна подземелий выходят прямо в Черное озеро, но никогда не видела их в живую, хоть и обошла половину подземелий. Видимо, нужно знать определенные ходы. — Идем, — твердо говорит Долохов, но я лишь шикаю на него, вновь оборачиваясь к окну. Он отстает. Видимо, мое появление там, куда он ведет меня, не к спеху. Готов подождать. Всматриваюсь в черноту за окном. Водоросли липнут к стеклу. Шепчу себе под нос, направляя палочку в сторону стекла, и вспышка холодного белого света пролетает сквозь окно, рассекая темноту воды, буквально на доли секунды, но я ловлю и вглядываюсь, наслаждаясь. Непонятно человекоподобное существо с чешуей и хвостом отшатывается от света как от чумы, уплывая вбок, виляя хвостом аки рыба. Разноцветные водоросли начинают колыхаться, переплетаясь. Не только зеленые, но и бордовые, темно-синие, даже белые — будто альбиносы. В воду взмывает песок. Эта живность закопалась в самое дно? Невероятно. Умопомрачительно. Мне так нравится эта озерная экосистема, почти всегда существующая в непроглядной тьме. Ведь на такой глубине туда никогда не проникал свет. Ни разу в жизни эта живность не видела солнечных лучей. Сейчас я впервые показала им свет. — Я буду приходить сюда, светить еще, — шепчу сама себе, а может эта мысль просто мелькает в голове, и я ее не озвучиваю. Подхожу к окну, кладя на ледяное стекло ладонь. Будто почувствовав мое прикосновение, к окну подплывает какая-то мелкая рыбка. У нее нет ни глаз, ни плавников. Она убого-немощная. На такой глубине некоторые функции организма атрофируются. Ведь таким существам в такой среде они не нужны. Это поэтому я не чувствую сострадания? Оборачиваюсь на Долохова, стоящего все это время чуть позади. Руки сложены на груди, и он смотрит на меня с чем-то между пренебрежением, заинтересованностью и отвращением. — Пойдем, — говорю я, беру его под руку, будто мы давние супруги, и иду дальше по коридору в сторону тупика. Вернее того, что выглядит как тупик. Мы доходим до стены, и Долохов выпускает мою руку из своей. — Чистая кровь, — говорю я не слишком громко, но так, чтобы Долохов слышал. У меня изначально был полный карт-бланш на действия. Буквально из любой передряги я смогу выбраться. Я всемогущая. Это осознание чуть развязывает мне руки, но все же приходится тормозить себя. То, что происходит сейчас — лишь маленькая игра, шутка и небольшое издевательство над Антонином Долоховым и другими ПСами Тома Реддла. В стене, прямо поверх камня, вырисовывается дверь. Долохов смотрит на меня, в ответ на что я пожимаю плечами и дергаю ручку, открываю и захожу.