Часть 6. «До чего ты меня довела».

Рафаэль Лестрейндж — буквальное воплощение фразы «у самурая нет цели — только путь». Чего не скажешь о Томе Реддле. У того было конкретное стремление. Лестрейндж же плыл по течению. Он не стремился к могуществу, подобно Тому, не хотел признания, как Долохов, не надеялся поднять с колен некогда невероятно богатый, ныне — почти нищий, чистокровный род, как де`Керман. В жизни у Рафаэля все было спокойно и прекрасно. Может из-за нехватки впечатлений и движения в жизни, может от простой скуки он вступил в ряды Пожирателей Смерти одним из первых. Он не был ярым фанатиком идеологии Реддла, не был таким уж сильным ненавистником грязнокровок. Да, считал их хуже себя, но не мечтал всех их повырезать. Ему было просто наплевать. У него был он, были его друзья, была его семья, а какие-то там где-то там существующие осквернители кровь его не трогали, как и он их.

***

Поверить не могу, что он притащил меня в это общество мертвых поэтов. Оно мне, конечно же, на руку, но я даже не подозревала, что эта встреча со знакомством произойдет так быстро и скоропалительно. На душе растекается легкое тепло и чувство удовлетворенности, даже некоторое превосходство над самой собой. Забавно, недооценила. С другой стороны, я боюсь сказануть лишнего, хоть и вряд ли сильно из-за этого пострадаю. Короче, видимо придется ориентироваться по ситуации, а так я действую всю свою жизнь. Каждая моя детская шизотипическая галлюцинация была новой. Из постоянного — только Кира и человечки по углам. Были и многие другие. Из смешного — паническая боязнь, что бабочки отложат в меня свои яйца, и вылупившиеся гусеницы съедят мои глазные яблоки (первым делом я ослепну), а потом начнут поедать внутренности, и мне придется умирать в муках. Часто галлюцинации были новые и страшные, поэтому умение приспосабливаться уже вшито в меня на генетическом уровне. Реддл приглашает меня сесть рядом, и я с огромным удовольствием это делаю, не забывая чуть повертеть носом и сделать вид активной мозговой деятельности по принятию решения. Загадка. — Поведай-ка нам всем, — Том обводит руками собравшихся, после чего вновь складывает их на груди, — Что же ты такого натворила, что Антонин, — он делает акцент на имени и зыркает в сторону Долохова, — Задержался, чтобы привел тебя сюда. Все это время я не свожу с Тома глаз. Пусть диван и достаточно большой, но я села почти вплотную, хоть и без соприкосновений (фу, это так пошло, до свадьбы — ни-ни). Загадка. Мои руки сложены на коленях и задумчиво теребят край кофты. Да, я расскажу все от начала до конца. И приставания к Перл, и пытки, и Долохова. Но главное то, что как раз и отличает меня от всех присутствующих, пока придержу. Вот так все вываливать не совсем правильно и ни при всех, уж извините. — Ну, пусть Антонин сам начнет, — делаю ударение на имени Долохова в стиле самого Тома, но больше потому, что имя Антонин всегда казалось мне каким-то смешным по британским меркам, — Я буду дополнять по ходу сюжета. Реддл удовлетворенно кивает, и Долохову, севшему напротив, ни остается ничего, кроме как начать рассказ. — Интересно, — выдает Том по окончании истории. Он слушал молча, как и остальные, но чуть более, как мне показалось, вдумчиво. Фу, эти думающие люди повсюду. Мне кажется, что эта история, исполненная излишней жестокостью, не вызовет ничего, кроме отвращения даже в самом Реддле. Ты-то, Том, не привык пачкать свои аристократические бледные ручки с изящными длинными паучеподобными пальчиками чужой, тем более грязной кровью. Но ты меня не понимаешь. Ты несешь страдания ради высшей цели. Я — просто наслаждаюсь. Мне нравится чувствовать чужой страх. Нравится ощущать чужую боль. Не скажу, что неприятна своя, но чужая все же вкуснее. Мне нравится металлический вкус и запах крови, своей, чужой. Твоя будет для меня высшим благом. — Что же послужило причиной такого эксцентричного поступка? — спрашивает Том, обращаясь ко мне. Но я не слышу, я лишь смотрю в его черные-черные глаза, поглощающие, кажется, любой подающий на них свет. Как он тогда вообще видит, если его глаза отражают ровно ноль лучей? Наверное, если он не замечает, с каким неистовым обожанием я на него смотрю, оно и к лучшему. Иначе бы давным-давно догадался, что мне действительно нужно от этой жизни. От этого мира. Тону и тону. Тону и тону. Его взгляд не раздевает. Вернее, не снимает одежду, но выворачивает наизнанку, в попытках заглянуть в самую душу. Разгребает органы в надежде долезть до сердца, сжать, услышать скорость биения, чтобы определить правдивость слов. — Ашер. Он все еще обращается ко мне. Я слышу и понимаю, но отвечать нет желания. Есть желание лишь смотреть и тонуть. Его руки сложены в замок на коленях, я костяшки все белее и белее с каждой секундой ожидания моего ответа. Как бы Том ни пытался корчить из себя эталон спокойствия и сдержанности, терпеливым он не является, я-то вижу. Смотрю на глаза, на руки, потом на сжатые, вытянутые в тонкую линию губы. Загадка. Все мое существование должно быть загадкой. Не только для Тома, но в особенности для него. Вся моя жизнь должна быть окутана тайной. Кто я, откуда я, что я знаю. Я должна хранить секреты, пока не настанет нужное время их открыть. По натуре я не скрытная, но тут придется побыть таковой. В остальном можно не ограничиваться и быть настоящей. Загадка. Я — единственная загадка, которую тебе, Том, не суждено до конца разгадать никогда в жизни. Если не отвечу сейчас — поплачусь. А раньше времени не хочется. Даже если это наказание будет в темной спальне за закрытыми дверьми. Хихикаю. — Он приставал к моей подруге. Том смотрит с непонятным мне раздражением. Если он сейчас скажет, что это недостаточная причина для того, что я сделала, я прямо здесь и сейчас его ударю. Де`Керман закатывает глаза, откидываясь на спинку дивана. Не ждал, малыш? — Что ж, это интересно, — завидую умению Тома брать себя в руки. А еще я его совершенно не понимаю. Сейчас на его лице не отображается абсолютно ничего. Пустая книга, чистый лист, — Но почему такие жестокие методы? Заливаюсь смехом. Не тебе, Том, рассуждать о жестокости моих методов. Возможно, ты просто еще не подрос до того, чтобы рассуждать об оправданности целью средств. — Игра почти всегда стоит свеч. Я считаю, что коль уж было необходимость донести до человека неправильность его поступка, не так важно, что пришлось для этого сделать. Пусть будет благодарен, что остался жив. Главное, что все понял. По крайней мере, я очень надеюсь на это, пусть и не побрезгую сделать то, что сделала, еще ни один раз. Наверное, даже с удовольствием повторю, — мечтательно закатываю глазки, играя на публику. Мои слова и действия приносят нужный эффект, пусть и не совсем тот, на который я рассчитывала. Том нисколечко не меняется лице, зато реакция остальных говорит сама за себя. Тут намешана такое количество эмоций. Совершенно разных. Пока царит всеобщее недоумение, разглядываю присутствующих. Мой восторг от нахождения рядом с Томом чуть поутих, все-таки не первая и не последняя встреча, поэтому теперь я могу уделить совсем капельку своего драгоценного внимания и остальным. Мальсибер — самый мелкий из присутствующих, обнимает учебник, вжимаясь в спинку дивана. Боится? Ха-ха-ха. Де`Керман в своем обычном пассивно-безразличном состоянии. Я немного понаблюдала за ним. Он такой почти всегда, когда не срывается на каких-нибудь малолетних когтевранцах и не трахает шестикурсниц по углам. Да, грешна, мое наблюдение свелось к небольшому нарушению личных границ и залезанию в самое грязное белье. Ну правда, почему на французишку такой огромный спрос? Да, высокий, да, очень хорош собой, но беднее, как выяснилось, меня, и как человек далеко не самый приятный. Следующий Лестрейндж. Он с удовольствие ловит мой взгляд, подмигивает. Я в ответ закусываю губу и чуть закатываю глаза, намекая на продолжение вечера. Он слабо, но с энтузиазмом кивает. Этот обмен любезностями не ускользает от глаз сидящего рядом с Рафаэлем мальчишки. Тот косится сначала на меня, потом на него. Странно, я вообще без понятия, кто это. Вернее, я видела его на совместных со Слизерином уроках, но никак не могу вспомнить ни имени, ни фамилии. Абсолютно плоский и ничем не примечательный персонаж. — И все же, почему именно такая вопиющая жестокость? — после небольшой паузы вновь задает вопрос Том. Мне приходится отрываться от пересчета людей и переглядок с Лестрейнджем, — К чему пачкала руки? Почему не заклинание, не яд, не чужими руками? Снова смеюсь. — Чьими же, если не своими? — верчу перед лицом Тома ладошками, чуть похлопывая его по плечу. Видимо, он не ожидал такой неприкрытой фамильярность, из-за чего чуть морщится, но руки моей не убирает и не отстраняется. Ну же, Том, моя вечная неразделенная любовь, моя сладкая боль, скажи, что тебе нравятся мои прикосновения. Нравится быть рядом, чувствовать меня, — У меня нет кружка по интересам, членами которого можно помыкать. Спокойно. Это была незапланированная акция выдачи секретов, тем не менее любую осечку можно обернуть в свою пользу. Первая идея — поиздеваться. Всегда на руку: и удовлетворюсь от реакции других, и поступлю в своем стиле. Нравится выводить на нервозность. Нравится вызывать к себе негативные чувства. Нравится быть мелкой и противной. Опять смеюсь. — Своими руками приятнее, — Том отворачивается. Гостиная опять погружается в позвякивающую тишину, прерываемую чьим-то противно громким дыханием. Кстати, что примечательно, моя рука все еще на плече Тома. Реддл, душа моя, почему же плечики так напряжены? Волнуешься? Не был готов к моему появлению? Думаешь? Ты многовато думаешь. Не думай, действуй, как это делаю я. Продолжаю оглядывать собравшихся. Эйвери с Ноттом — два брата акробата. Похожи как две капли воды. Оба слишком уж красивые и черноволосые. Сидят тоже рядышком. Не смеют шелохнуться и заговорить. Неинтересные. Карикатурные. Обычные, хоть и горячие. Точно не родственники? Долохов сидит напротив, неподалеку от Рафаэля. Он напряжен, но оно и понятно, тут напряжены все, кроме меня. Даже великий и ужасный Том Реддл выбит из колеи, пусть и отчаянно пытается это скрыть. Оставшиеся двое — Гойл и Розье. Непримечательные, но теперь я хоть знаю, как они выглядят. Рано или поздно в любом случае пригодится. — Что ж, Нова Ашер, — Том в своей привычной манере делает ударение на имя, — Нам приятно было познакомиться с тобой, — с этими словами Том аккуратно убрал со своего плеча мою руку, — Деймон, будь добр, проведи девушку до ее гостиной. Завтра посвящу тебя во все, — Реддл чуть запинается, — Во все нововведения. Де`Керман встает, я — за ним. Не вижу смысла противиться. От сегодняшнего дня я получила даже больше, чем ожидала. Так сказать, задаток на будущее. Аукнется.

***

Той же ночью. Том Реддл.

Я открываю дневник и пишу, пытаясь сформулировать свои мысли. Дневника у меня два. Один — о главном, о важном, второй — отдушина, местами — крик души, если таковая во мне ещё осталась. Обмакиваю перо в чернильницу и начинаю писать. «Нова Ашер — дрянная девчонка, появляющаяся в моей жизни все чаще и чаще. Мелькающая и навязывающаяся. Я не понимаю ее, и это невероятно меня нервирует. Кто она? Откуда? Почему знает?» Последние три вопроса обвожу в жирные кружочки. «Кроме того, меня удивляет она, ее поведение, ее моральный компас. Во-первых, ее странные реакции на мое присутствие. Она не боится. Даже наоборот: будто бы каждое ее действие направлено на то, что бы вызвать во мне раздражение. Она дерзкая и чересчур провокационно поступает. Почему?» Тоже обвожу в кружок. «Во-вторых, ее неоправданная жестокость. Никогда не поверю, что из-за несостоявшегося домогательства такая мелкая девчонка способна дважды исполосовать колюще-режущим парня до полусмерти.» Аккуратно кладу перо на стол и начинаю думать. Вообще, в такие моменты я стараюсь рассуждать в уме как можно меньше, чтобы все мысли сразу переносить на бумагу, но сейчас просто не могу удержаться. Держу свою голову в руках и вновь берусь за перо. «Покажусь параноиком, но не удивлюсь, если все встречи со мной, с Лестрейнджем, с Долоховым были ею подстроены. Слабо верится, что она могла все это спланировать. Но, как говорится, верь в лучшее, готовься к худшему. Если не случайность, то с этим придется экстренно разбираться.» Руки трясутся. Неужели, какая-то девчонка с настолько дрянным характером может начать вставлять мне палки в колеса? Обхватываю голову руками. Не верю, не верю, не верю. Судорожно продолжаю исполосовывать страницу текстом. Задеваю локтем чернильницу, она летит на пол, заливая все вокруг чернилами. Тупая девчонка. Смотрю на лист дневника. Текст с трудом виден под полчищами знаков вопроса, зачеркиваниями и стрелками от одного вопроса к другому. Зачем ты, Нова Ашер, вообще появилась в Хогвартсе? Без тебя все было так понятно и просто.

***

Бегу по темному заснеженному лесу. Босыми ногами ступаю по снегу. Мягкому и пушистому, совсем не холодному, утопая по колени. Темноту оттеняет белоснежные снег, бездорожье. Не понимаю, от чего бегу, но не сбавляю скорости. Одышки нет. Оборачиваюсь. Черная дымчатая сущность с дерева на дерево скачет по пятам. Ее контуры размыты, нет ничего: ни глаз, ни рта, ни лица. Просто сгусток черного дыма, имеющий очертания человеческой фигуры с намеками на непропорционально длинные конечности и голову. Ее подобия коленей выгнуты в обратную сторону, как у собаки или кошки. Как лягушка она перескакивает с дерева на дерево. По телу густой черной жижей растекается животный ужас. Я чувствую страх, волнение, тревогу, но собственное тело не контролирую. Пытаюсь ускориться, но мои собственные ноги меня не случаются. Я — сторонний наблюдатель. Я бегу, кажется, часами. Нет ни усталости, ни боли. Но страх так и не притупляется. Я все еще тону в луже из собственного отчаяния. Выхода нет. Я умру. Пейзаж не меняется: деревья, деревья, деревья и снег, снег, снег. И темнота, тишина. Сущность все еще позади, хоть она и движется абсолютно бесшумно, и я не могу повернуть голову, но чувствую страх перед ней. Спереди забрезжил свет, рассекающий миллионом лучей непроглядную темноту, очень яркий. Я неосознанно ускоряюсь. Бегу на этот свет, цепляясь за него, как за последний рубеж, отделяющий меня от смерти. Приближаюсь и приближаюсь. О Боже. Том. — Тише-тише, — шепчет он, поймав меня в свои объятия. Позади Тома стоит вся компания из десяти человек. Все они окутаны светом и держат по фонарю. Сущность бьется в конвульсиях, попадая под лучи, перепрыгивает на соседние деревья, кружит рядом, но подойти не смеет — не достает, — Надоедливая попалась. Том ставит фонарь на землю, накрывает его многогранным розовым кристаллом. Лес озаряется миллионом лучей, теперь этой твари не скрыться. Существо падает на землю, начинает биться в конвульсиях. Лучи, будто клинки, рассекают ее подобие на тело. Она катается по земле, перебирает своими недоконечностями, был бы у нее рот — наверняка закричала бы, заорала, как животное. Но она все еще молчалива, не издает ни звука. И пропадает. Том убирает с земли фонарь и кристалл, передает кому-то стоящему позади, вновь подходит ко мне. — Удалось? — спрашивает. Я не понимаю, о чем речь, но моя рука тянется в карман, и я вынимаю оттуда нечто, протягиваю Тому. Пытаюсь разглядеть это, но взгляд будто не фокусируется. Все сразу плывет, будто в алкогольном трансе. Перевожу взгляд обратно на Тома, выжидающе наблюдающего за моими действиями. На нем все чудесно фокусируется. Прикол. Вопреки желанию протягиваю ему содержимое собственных рук. Он берет, удовлетворенно кивая. — Хорошая девочка, — произносит, кладя мне на макушку руку, но не делая ничего. Просто кладет. Это действие… Блять, не знаю. Есть в этом что-то механическое. Какое-то оно без любви. Мне не хватает тепла. Не хватает в действиях Тома. Мне не хватает. Должна бы быть благодарна за сам факт прикосновения, но нет — мне мало. Мне хочется еще. Я достаточно близка, поэтому малым довольствоваться не хочу. Я смогу получить больше. Должна. Умиротворенно открываю глаза, оглядываю комнату. Светает. Пайпер дремлет, Ланы нигде не видно.