Часть 10. «Mea maxima culpa».

Нова Ашер

Беспрецедентный выигрыш. — Лестрейндж, войди, — стальным голосом произносит Том. На пороге появляется Рафаэль, — Ты должен принять непреложный обет. Я никогда не верила в клятвы. Слова — пыль. Люди — еще хуже. Но непреложный обет — это совсем другое. Это не обещание. Это приговор, подписанный кровью. Смертельный капкан, если оступишься. — Ты уверена? — спрашивает у меня Лестрейндж, вынимая палочку. — Да, — отвечаю, — Своих слов назад не беру. Лестрейндж смотрит на Реддла. Тот молча кивает. Я подхожу ближе. Мы с Томом встаем друг напротив друга. Он протянул руку первым. Я положила свою ладонь в его. Теплая кожа, длинные пальцы, чуть напряженные. И никакой дрожи. Он перехватывает меня за плечо, и мне приходится сделать то же. — Не каждый день я запечатываю такие союзы, — Лестрейндж привычно усмехается, но будто бы не по-настоящему. Слишком серьезный, а ухмылка вымученная. Голос сочится тревогой и непониманием, — Надеюсь, ты понимаешь, на что идешь, — он поднимает палочку и наставляет ее на наши руки. — Начинай, — говорит Том. Его голос — твердый, как камень, как удар молоточка в суде после вынесения приговора, как скрежет гильотины, перерезающей шейные позвонки. — Я, Нова Ашер, — слова ложатся на язык тяжело, будто каждое из них выжигается на руке клеймом, въедается в самые кости, — Даю обет… Свет из палочки Лестрейнджа вспыхивает бледным серебром и начинает тонкой лентой обвивать наши руки. Я чувствую, как магия оживает. Она знает, что происходит, и принимает цену. — …что не предам Тома Реддла… — …что не выдам его тайн… — …и не встану против него ни прямо, ни косвенно… — …пока он жив. Каждое слово оставляет после себя отпечаток внутри, невидимую метку, которая жжет внутренности и разжижает мозг. — …пока она жива, — Том заканчивает свою часть клятвы. С этими словами лента света затягивается последним, самым тугим витком. Она вспыхивает ярче и исчезает. Но чувство, стягивающее руку и душу, никуда не уходит. И не уйдет, наверное, никогда. Обжигающее. Как браслет, только внутри. Как клеймо, которое нельзя снять. — Обет принят, — Лестрейндж опускает палочку. Он уходит куда-то в тень, будто сливается с темнотой, а потом и вовсе выходит за дверь, оставляя нас с Томом вдвоем. Без вопросов, упреков, нытья. Мне нравятся такие люди. На Реддла я не смотрю. Продолжаю пялиться на собственную руку. Она дрожит едва заметно, совсем мелко. — Теперь ты со мной… Навсегда, — произносит Том тихо, почти ласково, и я наконец поднимаю на него глаза. — Не навсегда. До смерти. Твоей или моей. На секунду между нами повисает напряжение такой силы, какой у нас еще никогда не было. Не угрожающее, именно глубокое. Оно не пугает, а обязывает. Том уходит, не сказав больше ни слова, я же остаюсь стоять посреди Визжащей хижины. Руку и сердце все еще жжет, будто приложили раскаленным железным прутом. Теперь у нас не просто союз. Теперь — гарантия. «Ты не должна никому доверять.» — раздается в голове эхо голоса матери. Самое правильное принятое в моей жизни решение — делить надвое то, что говорила мать.

***

— Наконец-то пришла, Ашер. Первое, что я увидела, вернувшись в комнату поздно вечером — это Перл. И откуда она тут только взялась? На своей кровати сидит Пайпер, прячет лицо в руках. — А ты тут что делаешь? — задаю самый логичный вопрос, который только могу. За окном — непроглядная темнота. Пайпер нарушила своим приходом атмосферу нашей комнаты. Теперь к моему трупному запаху духов примешался и ее — травянисто-свежий. Фу. — Это не важно, — Либерман садится рядом с Пайпер и кладет ей руку на плечо, слегка прижимая к себе. Ну ничего себе. Не ожидала от нее такого сострадания, хотя все еще не понимаю, что происходит, — Покажи ей, — говорит в приказном тоне. Янг поднимается с кровати. Она выправляет край кофты из брюк и приподнимает до груди. Талия светится синяками и относительно свежими царапинами. Дня три от силы. Опускает кофту, закатывает рукава, поднимает штанины, оголяет бедра. Все в синяках. Отвратительно мерзких гематомах, переливающихся всеми цветами радуги: от красного до фиолетового. — Кто? — задаю я единственный вопрос, вертящийся на языке. Грудь рвет от накатывающего гнева. — Постой, — Пайпер за плечи усаживает меня на кровать и присаживается на корточки передо мной, кладет мне на колени руки, — Я расскажу. Перл обещала, что ты сможешь мне помочь. — Только выбери, пожалуйста, — Либерман тоже подходит ко мне и садится рядом, — Более гуманные методы, чем были использованы по отношению к тому гриффиндорцу. Разбежались. Планы рождаются в голове моментально. Для того, кто надругался над Пайпер, у меня уже уготована расправа. Может быть эта участь похуже легких пыток, но он хотя бы не будет мучиться, если я решу пощадить его. — Рассказывай, — мой голос сочится холодом и гневом, решимостью пойти воплощать свой план прямо сейчас. Сама от себя не ожидала такого, если честно. Пайпер кивает и начинает рассказ.

***

Пайпер Янг

— Ха-ха, — мы стоим в компании друзей Эмметта, — Ну ты и дурачок, родной, — я кладу ему руку на плечо и слегка поглаживаю, — Там же очевидно, что нужно было смотреть не на конец строки, а ее начало. Это же африканские руны, а не среднеазиатские. Это и стало фатальной ошибкой. Дверь за ним закрывается тихо, даже мягко. Без щелчка, хлопков, гнева. Просто — как будто теперь из этой комнаты нет выхода. Он не сказал ни слова. Просто стоял молча, смотрел в упор. Я чувствую, как под кожей поднимается холод — невидимая змея сжимает тело в ледяные тиски, оплетает сердце, хвостом щекочет где-то в груди, порождая чувство тревоги. Эми, скажи что-нибудь. Скажи. Пожалуйста. Умоляю. Просто скажи. Он подходит медленно, протягивает руку и касается моего лица. Не нежно, не резко, просто — как будто изучает. Хочет узнать, что под кожей. — Ты думаешь, я не вижу, — говорит тихо. Его пальцы сжались на моем подбородке, чуть приподнимая голову. Не сильно, без боли, но достаточно, чтобы я не смогла отвернуться, — Эти взгляды, эти слова. Ты забыла, кто я? Я не ответила. Не смогла. Ни пошевелиться, ни сказать хоть слово. Все внутри меня — это лед, одна единственная трещина в ледяной глыбе. Он отпускает так же спокойно. — Я тебя прощаю, — говорит, — Но ты должна помнить: любовь — это молчание и границы. Понимаешь? — Эми, я люблю тебя, — успеваю вымолвить, а дверь за ним закрывается в ту же секунду. Понимаешь? Не понимаю. Осознаю только то, что говорить опасно. Молчание — это безопасность. А безопасность — любовь, наверное. Наверное.

***

Сова Эми принесла мне письмо накануне утром. Только сейчас я нашла в себе силы открыть его и прочитать. Нова спит. Ланы нет нигде. Я пальцами разрываю конверт и вынимаю исписанный лист. «Я все понял, Пайпер. Ты обыкновенная шлюха. В тебе нет ничего, кроме этого. Ты гуляла с одним, делала домашку с другим, смеялась и шутила — с третьим, с Торндайк говорила, делались сокровенным. А потом ты познакомилась со мной. И я заменил тебе их всех. Но тебе, шлюхе, этого мало. Ты продолжаешь общаться с ними, продолжаешь говорить, дарить улыбки. В следующий раз, когда мы встретимся, ты будешь молчать и выслушивать все это в лицо, как тупая послушная шавка, а потом будешь подставлять рот и жопу, чтобы хотя бы телом искупить все грехи передо мной. Я ненавижу тебя. Какого хуя я узнаю, что ты даришь что-то своему однокласснику на день рождения? Ты не имеешь морального права на это. Животные более преданные, чем ты. А знаешь, на самом деле я никогда не любил тебя. Я лишь искал замену. Пытался сделать тебя похожей на нее. Привить ее привычки, заставить думать, как она, подчиняться, как она. Впредь не рекомендую тебе меня расстраиваться. Будь хорошей девочкой. Приходи ко мне завтра. Белье должно быть черным, не вычурным, без убогого кружева, которое тебе так нравится. Оно отвратительное: такое же вульгарное и грязное, как и ты.» Я комкаю письмо и бросаю в мусорку. Встаю из-за стола и подхожу к комоду с нижним бельем, ищу черный комплект.

***

— Крис, пожалуйста, давай обнимемся, — я застаю в коридоре одноклассника. Он смотрит на меня с недоумением, но руки все же раскрывает пригласительно. Я влетаю в его объятия и растворяюсь в них. Почти незнакомый человек в моменте дарит больше тепла, чем тот, кого я люблю, за последние несколько дней. Что-то трескается внутри, а потом с громким звоном разбивается. Если останусь жива — выиграю эту жизнь. — Повтори еще раз, что ты сделала. Я сижу перед Эмметтом на полу. Его ступня, облаченная в берцы — на моем колене. Мои руки на полу. Он переставляет ногу на мою ладонь. Переносит вес, я сдерживаюсь, чтобы не пискнуть. — Обняла однокурсника, — шумно сглатываю. — Поднимайся. Снимай все. Я послушно встаю с пола. Раздеваюсь, оставаясь в одном нижнем белье. — На колени, — встаю, — Извиняйся, — сглатываю. — Прости, Эми, — понуро опускаю голову. Это правда. Провинилась, — Я люблю тебя. Такого больше не повторится, — поднимаю взгляд. Эмметт стоит неподвижно, смотрит свысока холодно, отсутствующе. — Какая же ты жалкая, — его губы растягиваются в усмешке, — Ложись, — я послушно встаю с пола и ложусь на кровать. На спину, держа руки по швам и сведя ноги. Смотрю в потолок. Не знаю, что будет дальше. Эмметт скидывает ботинки и тоже забирается на постель, садится рядом, смотря на меня, — И что же мне с тобой делать? — сглатываю. Любое слово либо сделает наказание еще хуже, либо продлит его. Молчать, — Ты стала необычайно послушной, — отмечает он с усмешкой. Я закрываю глаза, чтобы не видеть его лица. Любимого, в котором сейчас нет ни намека на сострадание или нежность. Он аккуратно кладет руку на мои ребра, чуть оглаживает, проводит ногтями. В следующую же секунду впивается в них ногтями. Дальше все — как в тумане. Длилось как будто бы совсем немного, но когда я пришла в себя, за окном уже стемнело. Я каталась по кровати и рыдала. Тихо, без особого шума. Иногда умоляла остановится, но после очередного прикрикивания и приказа заткнуться послушно замолкала и продолжала умирать молча. Он щипал меня везде — не бил, но это было еще хуже. Впивался пальцами, ногтями повсюду, где было бы не так сильно видно. Казалось, хотел вырвать кусок моей кожи вместе с плотью. Когда силы терпеть заканчивались, я как будто бы даже отключалась. А когда приходила в себя, это не заканчивалось. Приобретало лишь новый виток. Нельзя было сделать ничего. Чем послушнее буду себя вести, тем быстрее это закончится, и вновь все встанет на круги своя. Только я теперь буду научена горьким опытом. Он заламывал мне пальцы, но я молчала, иногда взвизгивала. Снова щипал по свежим синякам по второму, третьему, четвертому кругу. Что-то говорил о послушании и ничтожности, о том, что я шлюха. Не помню уже. Удары прилетали только по ягодицам. Иногда руками, иногда ремнем с металлической бляхой. Сам он не раздевался. В какой-то момент снял с меня бюстгальтер. Исцарапал грудь. Потом снова мучил талию. Синяки, ссадины, кровь. — Поднимайся, — я пришла в себя, лежа на животе, подобрав под себя ноги. Правой рукой держала левую за плечо. Убрала пальцы, увидела синий след от куса, сочащийся кровью. Лицо в уже остывших слезах, — Уходи. Не рекомендую тебе расстраивать меня впредь. Ты понесла еще не все наказание. Потом увидишь.