Часть 11. «Ювелиры».

Нова Ашер

Лестрейндж с каждым движением выбивал из меня стоны, вздохи, всхлипы, признания. Не в любви, но в собственных многочисленных грехах, пусть и не напрямую. Лестрейндж с каждым движением вдалбливал меня в кровать. Казалось, что я с ней уже срослась, впиталась в белые простыни, став с ними одним целым. Он двигается грубо и быстро. Это-то мне и надо. Хорошо. Держит за волосы, чуть натягивая, заставляя запрокидывать голову. Не больно, но властно, с силой. Сам звуков почти не издает. Комната наполнена только моим рваным дыханием и влажными хлопками. С каждым толчком я трусь грудью о простыни, не имея сил даже передвинуть затекшие руки. — Слушай, Ашер, — Лестрейндж заводит какой-то диалог, который сейчас мне явно намного менее интересен, чем то, что между нами, — Что произошло между тобой и Томом? Том. Зря Лестрейндж вспомнил о нем. Теперь фигура Рафаэля для меня потеряна. Теперь я представляю на своих волосах руку Тома. Рука же Тома поглаживает иногда мой позвоночник, ложится на ягодицы, сжимает с силой. Еще лучше. — Заткнись, — отвечаю. Ты уже потерян для меня, Рафаэль. Теперь тебя тут нет. Теперь только я и Том. Лестрейндж моментально останавливается. Уже не хорошо. Продолжает держать за волосы, все еще с рукой на моей ягодице, но теперь я не чувствую тепла, исходящего от его тела. Немного хнычу. Это жестоко. — Отвечай, — он тянет за волосы еще сильнее, и мне приходится выгибать позвоночник. Сильнее и сильнее с каждой секундой. Почти складываюсь, ломаюсь пополам, но все еще молчу. Удовольствие должно чередоваться с болью, иначе в нем не будет смысла. Надоело. — Блять, — я рывком переворачиваюсь под ним, вызволяя волосы из крепкой хватки, — Только не говори мне, что позвал трахаться только для того, чтобы я что-то рассказала, — выползаю из-под него окончательно в попытках добраться до собственной одежды. — Нееет, — тянет он, хватая меня за талию и вновь укладывая под себя на живот. Собирает мне руки за спиной. Я лежу, упираясь в кровать коленями и грудью, — Не рыпайся, — он хватает откуда-то с тумбочки галстук, ловко перевязывая мне руки. Дергаю ими, пытаюсь ослабить узел. Крепко завязал, мудила. Ладно, не скажу, что это мне не нравится, да и на изнасилование мало тянет. Сама пришла, сама хочу. Бесит, что он угадывает мои желания с такой легкостью. Лестрейндж продолжает двигаться. Медленно, глубоко, но неаккуратно. — Будешь послушно отвечать на вопросы — будешь получать награду, — он чуть ускоряет темп, — Так вот. Что произошло между тобой и Томом? — Ничего из того, что ты не застал бы, — издаю приглушенный стон, когда он ускоряет движения, вновь становясь более грубым, — Он предложил меня посвятить — я отказалась, решила… — стон, — Сотрудничать. Лестрейндж удовлетворенно хмыкает и начинает двигаться еще быстрее. Опять чувствую то, что было между нами ранее: страсть, похоть. Смертный грех, между прочим. Мы — грешники. За это попадем в ад. Продолжим грешить и там. — Следующий вопрос, — он опять сбавляет темп. Ладно, правила я поняла, поиграем, — Почему Том вдруг решил позвать тебя? — почти останавливается. — Сама не знаю, спроси у него, — довольно топорная ложь, но Лестрейндж все же становится немного быстрее. Чем дольше буду отвечать на вопросы, тем скорее мы закончим. Приятно, конечно, но я пришла сюда не за этим, а только ради удовлетворения собственных физиологических потребностей и эмоциональной разгрузки. Натерпелась за сегодня всякого разного, пусть и приятного. — Наверное, увидел во мне равную, — Лестрейндж двигается еще быстрее, а я всю концентрацию перебрасываю на физические ощущения. Дальше несу полнейшую чушь, ведь пока говорю, он делает то, в чем я нуждаюсь. — Я справилась с амортенцией быстрее него, — быстрее, быстрее, быстрее. По телу начинает идти легкая дрожь, а колени, на которые я опираюсь, трясутся и подкашиваются. Приятно. Он проводит ногтями по моей спине, оставляя глубокие царапины, болят. — И мы искали одинаковую литературу в библиотеке, — еще немного, еще совсем чуть-чуть. Всего несколько секунд — мне будет этого достаточно. На его удовлетворение мне наплевать. Пусть сделает приятно мне. Лестрейндж кладет мне руки на ягодицы, рывками двигая на себе. Все еще тихий, но явно вошел во вкус. Сжимает мою кожу, впиваясь пальцами. Боюсь, останутся синяки. — Мне кажется, я его заинтриговала. Все. По телу проходит дрожь, а перед закрытыми глазами идут яркие белые искры. Издаю тихий короткий стон и обмякаю на постели, приходя в себя. Вот видишь, Лестрейндж, эта игра была сугубо в мою пользу. Ты заведомо проиграл. Ловко выкручиваюсь из-под него, бросаясь к соседнему краю кровать, где лежит моя одежда. Руки все еще связаны. Ничего. — Развяжи, — поворачиваюсь к Лестрейнджу спиной, чтобы он убрал свой галстук, с ним самим даже глазами встречаться не хочу. — Ладно, — неожиданно. Он послушно взмахивает палочкой, и распоротый кусок ткани падает на мои ступни. — Я придумал хреновые правила, — слышу уже вслед, — Ты выиграла, — выхожу из его комнаты в гостиную. Том.

***

Том Реддл

Я иду в Хогвартс. На часах — 03:15. Нужно было закончить определенные дела в Хогсмиде. Возвращаться буду через подземные ходы — прямиком в подземелья, к гостиной. Кругом непроглядно, так темно, что выколотые глаза не покажутся проблемой. Слышится шелест листвы и морозный запах. Поглубже кутаюсь в пальто, чтобы не продрогнуть. Темнота — это не тишина, а пустота. Что видят слепые? Не тишину, не темноту — пустоту. Темнота — пространство без лиц, фигур, форм. В ней проще видеть самого себя, дышать. Пробираюсь в подземелья. Тут светло, пусть и не очень: со стен горят приглушенно факелы, тепло, подрагивающе. Иду по коридору, стараясь оставаться как можно более тихим. В этом тусклом тлеющем свете смотрю на собственную ладонь, ту самую, которой касалась она. Пальцы кажутся обычными, человеческими. Слабость. Но я помню, ощущение ее прикосновений не ушло. Рука не дрожит. Почти. «Ты доверился ей.» Нет, это не доверие. «Проверка?» И не она. Что-то другое. Сам не могу сказать, что именно. Просто странно, пугающе, маняще. И так неожиданно. Я бы назвал это союзом. Теперь мы партнеры. Коллеги по интересам. «А по каким?» Черт, этого я тоже не знаю. Я все еще не в курсе ее мотивов. Если согласилась на непреложный обет, то не важно, какие именно цели преследует Ашер. Главное то, что пути их достижения у нас идентичны. Я дал ей шанс отказаться, она этого не сделала. Нова Ашер приняла обет, как данное, зная, что умрет, нарушив его. Это была не проверка, а выбор. А в любом выборе сила. Я захожу в гостиную, скидываю пальто, сажусь на кресло около стола. В камине тлеют последние угли, уже почти остывшие. Прищуриваюсь, вспоминая выражение ее лица в момент, когда магия сомкнулась вокруг наших рук. Никакой лжи. Она была бы смертельной в тот момент и остается сейчас. Ни следа страха, только решимость. Так мало людей понимают, что на самом деле значит «навсегда». Ее разум темнее, чем кажется, а натура — куда более глубокая, чем она показывает. Я не знаю этого, но чувствую. Ашер знает слишком много, что ставит ее на десятки ступеней выше меня, в ее руках знания, а знания, наравне с мощью — основные источники власти. Своей я добился, фактически, грубой силой, она — благодаря манипуляции фактами. Власти, как минимум, над моим разумом. Она уже им завладела. Не хочу признаваться в этом, но приходится. И это вызывает уважение, а вместе с ним и ненависть. Номинально Пожирателем Ашер не стала, но фактически — она с нами, благодаря тому, что связала меня с собой. Вышла за пределы обычной преданности не из поклонения и не из слепой веры. По расчету, как бы сделал я. Она сейчас — самый ценный мой союзник, на голову выше любого другого. Что-то в этом почти тревожит, но больше раздражает. Я не боюсь Ашер, но остерегаюсь той непредсказуемости, которая тащится за ней, разрушая все на своем пути. А все, что я не контролирую, должно находиться под постоянным присмотром. Я встал, подошел к зеркалу, посмотрел на свое отражение. Слишком спокойный, слишком равнодушный. А внутри нечто другое. Интерес. Глубокий, выверенный интерес к человеку, который не преклоняет колено, но и не бросает прямого вызова. К тому, кто не предал, хотя наверняка знал, как сделать это наиболее эффективно и красиво, элегантно. И теперь уже не предаст, ведь иначе — смерть. Я провел рукой по лицу, пытаясь вымыть из головы мысли, которые не давали покоя, в которых можно барахтаться бесконечно, так и не придя к какому-либо результату. Пока ты ничего не знаешь, не сделаешь никаких выводов, сколько бы ни старался, ни думал. Впервые за долгое время не чувствую себя одиноким. Не потому, что нужен кто-то рядом, а потому, что кто-то все-таки есть. Ашер. Появляется наверху лестницы, из комнаты кого-то из шестикурсников. Подозреваю, что Лестрейнджа. Мерзкая девка. Запачкала сегодняшнюю, священную, по моему мнению, ночь своей грязью и похотью. Да и с кем. — Том, — произносит она на выдохе, замирая наверху лестницы, занеся ногу над первой ступенькой, но так и не успев сделать шага. Растрепанная, со съехавшей набок кофтой, пошловато оголяющей плечо. Глаза огромные, рот чуть приоткрыт, — У тебя есть шахматы? Интересно. Я выгибаю бровь. За доли секунды, которые длилось мое замешательство, Ашер успела взять себя в руки: теперь улыбается слабо, глаза прищурены, руки сложены за спиной. — Да, — черт, черт, черт. Ну зачем. Я подхожу в одному из шкафов, вынимаю оттуда шахматную доску и фигуры, подхожу к столу, раскладываю. За это время она успела придвинуть еще одно кресло, теперь сидит в нем, закинув ногу на ногу и подперев лицо кулаком. Слишком вычурно высокомерная поза. Играет на публику в лице меня одного. Между нами доска, пахнет пылью и старым деревом, с выщербленными черными полями и тяжелыми фигурами. Она не волшебная. Боюсь, что Ашер к таким и привыкла. С каждым движением фигуры доска скрипит и потрескивает, будто противится самой идеи проигрыша. Несколько пешек уже сдвинуто. Ашер спокойна, выглядит даже немного скучающей. Слишком. Пальцы тонкие, чуть замирают перед каждым движением, будто давая себе время передумать. Но еще ни разу она не передумала. — Знаешь, что, — она передвигает очередную пешку, — давай сыграем игру? Я ненавижу ее игры. — Давай, — опять. Соглашаюсь вопреки собственным желаниям. Так действует та самая удушающая аура? — Смотри, — Ашер сильно повеселела, даже хлопнула в ладоши. — За каждую мою фигуру, которую ты бьешь, я отвечаю на один твой вопрос. Я приподнял бровь. — Даже за ферзя? — она улыбается еще шире. — Да, спрашивай все, что хочешь. — Даже то, чего мне знать не стоит? — нет, я обязан знать все. — Особенно это, — она откидывается на спинку кресла, проводя большим пальцем по губе. Я двинул коня, взял ее пешку — первая побитая. — Зачем ты здесь? Она смеется, тихо, приглушенно, не вопрос ее развеселил, а в качестве акта признания правильности спрашиваемого. — Потому что все остальное перестало меня удивлять, — она снова смеется, смотрит на доску. Фраза прозвучала как укол. Я знаю, что говорит она не в позу, знаю, что смотрит на меня, и я уже часть ее эксперимента. Она делает ход, обычный, защитный, я беру вторую пешку. — Кто ты? — Глупый вопрос, Том. Ты знаешь ответ: я человек, — поднимаю глаза на нее. Надеюсь, что мой взгляд сейчас не выглядит жалким или молящим, — Ладно, — она машет рукой, — Я человек, который не верит в «кто», только в «зачем». Тонкая, скользящая, как лезвие. Почувствовал, как ее колено ненароком коснулось моего. Отдергиваю. Делаем еще по паре ходов. Безликих, плоских. Она играет расслабленно, я пытаюсь подловить, чтобы забрать как можно больше. Удается взять слона. — Чего ты хочешь от меня? Она смотрит прямо в глаза. — Чтобы ты не успел разрушить этот мир, пока я его не перепишу. Моя рука замирает над очередной фигурой, а пальцы, кажется, начинают мелко подрагивать. — Значит, ты знаешь, что произойдет? — она не отводит взгляд, просто слегка двигает рукой по краю доски, переставляя ферзя, как будто невзначай, и ее мизинец цепляет мой. Не двигаюсь, пока она не кладет руку обратно на свое колено. Доли секунды, растянутые в часы. В них — все. — Играй дальше, — говорит непривычно жестким, твердым голосом. Я уже понял, что играть в лоб с ней нельзя, как бы Ашер ни пыталась вывести меня на необдуманные действия ради фигур. Она не блефует, а выжидает. Я уже делал вид, что просчитываю ее на пять шагов вперед, но это не имеет смысла. Ее стратегия заключается в отсутствии шаблона. Она играет не по классике. Она играет по мне. — Не спеши, — замечает, чуть приподнимая уголки губ. — Я и не спешу, — отвечаю. — Я наблюдаю. — И что видишь? — она опускает локти на колени и кладет подбородок на сложенные в замок кисти рук. Ее лицо нависает над самой доской, улыбка мягкая, спокойная. — Ты тянешь время, — говорю, почти не думая, пытаясь сгенерировать новый ход. — А ты слишком уверен, что я вообще хочу победить, — Ашер говорит легко, небрежно, но я прекрасно вижу ее глаза. Каждое их движение не случайно. Каждый взгляд — моментально придуманный, но очень действенный шаг. Она позволила мне продвинуться, пожертвовала слоном без борьбы. Слишком рано, слишком чисто. Я сделал ход: забрал очередную пешку. — Ты боишься меня? — идиотский вопрос, ответ на который я прекрасно знаю и сам. Ашер медленно подминает голову, на этот раз очень близко. Непозволительно близко. Я чувствую ее запах, по прежнему приторный, не стерильный, грязный, как она сама. — Нет, — говорит, — я боюсь потерять себя в том, что не оставляет мне выбора, — загадки, бесконечные глупые загадки, разгадывать которые бессмысленно. Я снова смотрю на доску, вижу мат в три хода. Двигаю ферзя. Она ходит ладьей, неаккуратно, неплотно, играючи. Забираю с доски коня. — Сколько ты знаешь? Тот же ответ, что был в прошлый раз, не пойдет, — теперь уже я подаюсь вперед, укладывая голову на кулак, локоть — на колене. Ашер заливается очередным приступом смеха. — Достаточно, чтобы сделать другой выбор. Пойми, Том, мне наплевать на твою идеологию, я в нее не верю, зато верю в тебя, — она усмехается, закидывает волосы за плечи, чуть щурится. Это цепляет. Я снова смотрю на Ашер в упор. Взгляда не отводит. Ни капли страха, ни желания казаться сильнее, чем есть. Просто существует. Она делает ход, убирает ладью, обнажая короля, вычитая один ход до моей победы. — Мат. Она откидывается на спинку кресла, в лице не меняясь. Это не взгляд проигравшего, а тихий, уверенный. Даже тут она, видимо, умудрилась выиграть от ситуации, где, казалось бы, имела нулевое преимущество. Я не двигаюсь, только чуть поворачиваю голову. — Поздравляю, — кивнула, не переставая улыбаться. — Хочешь задать вопрос мне? В качестве утешительного приза. Улыбается еще шире, будто бы только того и ждала. Она наклоняется ближе, слишком близко. Ее губы почти касаются моего уха. — Если бы я исчезла завтра, ты стал бы меня искать? — шепчет рвано. Почти не слышу ее голоса, звук раздается где-то в голове. Внутри, в самом мозге. Высекается на подкорке неаккуратной строкой. Я чувствую, как по спине медленно скользит что-то ледяное и неприятное. Ашер отодвигает голову, стирает с лица улыбку. — Ты умеешь играть, — произношу скорее ради утешения. Собственного. Отыграла она отвратительно, но я уверен, могла бы намного лучше. — Ты не прав, я же проиграла, — она встала со своего места, начала собирать фигуры, мои, свои. В этой фразе чувствуется что-то тревожное, ставящее под сомнение все, что я о ней знаю. Она думает минимум на ход вперед меня, не в шахматах — в куда более глубокой и долгой игре. Игре в жизнь. И каждом своим не понятным поступком ставит ловушку не мне, а моей гордости. — Знаешь, Том, — Ашер уже у самой двери из гостиной, — после Рождества у меня будет одно дело к тебе, — и уходит. Тихо, плавно, ни следа высокомерия. Она не оставляет за собой ничего, будто бы не существует, но калечит души. Я остался сидеть. Передо мной пустой стол. И вдруг я ловлю себя на мысли, что доволен. Не выигрышем, а ее способность играть в долгую, не размениваясь по мелочам, но выигрывая войну, проигрывая сражение за сражением. Ашер уже играет большую партию, и я в ней — может и не пешка, но уж точно не ферзь. И это делает ее еще более интересной. Опасной. Моей. Пока по собственному выбору. Но выборы, как и фигуры, можно сдвинуть, если знаешь, когда. Сегодня у меня случилась передозировка Новой Ашер.