Часть 13. «О добре».

Нова Ашер

Перо в моих руках подрагивает не от напряжения, а от скуки. Дамблдор снова вещал что-то об этической стороне трансфигурации: «магия требует ответственности», «а власть без морали — путь к гибели», все как всегда. Его лекции я стараюсь посещать, хоть выходит и не всегда, потому что Дамблдор — единственный человек, которому есть, что мне противопоставить. Он ходил по классу, как дирижер, задающий темп оркестру, пока ученики послушно записывают под его монотонный монолог. — Мы должны помнить, — его голос был спокойным, доброжелательным, но звучал в стенах твердо, — Что всякая сила требует сознательного выбора. Вы можете превратить мышь в серебряный кубок. Но зачем? Для тренировки? Для красоты? Или чтобы забыть, что она когда-то была живым существом? Я повернула голову. Том сидит рядом, лениво листая параграф учебника. Я все еще не понимаю, в чем прикол ходить на лекции к шестому курсу, но пока не дорвалась спросить. Когда-нибудь, когда-нибудь… Ни один мускул на его лице не дрогнул — он не слушал. — Интересно, — шепчу я, чуть двигаясь к нему, совсем незаметно, на несколько сантиметров, но теперь наши колени почти соприкасаются, — Ты хоть когда-нибудь верил во все это? — описываю перед его лицом небольшой круг руками. Том слегка скосил глаза в мою сторону. — Во что именно? В то, что трансфигурация должна служить свету? — В то, что магия должна быть «моральной», — как будто магия вообще имеет хоть какое-то отношение к морали. Усмехаюсь, — Доброй. Том закрывает учебник, загибая уголок страницы, чтобы не потерять ее, и тоже чуть поворачивает голову в мою стороны. Оба шепчем. — Добро — это то, что оправдывает победителя. Остальные просто монстры, — я чуть улыбаюсь, — Магия — инструмент, не больше. Мораль — это цепь, которую на нее надевают, чтобы сдерживать таких, как мы. Мы. И из уст Тома это звучит, как мед, как любимая музыка, которая так нравилась мне в том мире, а тут ее начнут делать только лет через семьдесят. — Таких как мы? — я приподнимаю бровь, делая вид, что записываю. — Людей с волей, — тихо отвечает, почти беззвучно шепчет, наши колени соприкасаются, когда я двигаюсь еще на несколько сантиметров ближе, чтобы расслышать его слова, — У кого есть цель и силы, чтобы дойти до нее. — Говоришь, что мораль — просто средство контроля? — я воровато оглядываюсь по сторонам, чтобы посмотреть, не привлекли ли мы лишнего внимания. Лестрейндж и Долохов сидят вместе в конце аудитории, кажется, оба спят. Эйвери тоже недалеко от них, поглядывает на нас периодически, но этим можно. Пайпер вообще выразила желание не идти и легла спать. Дамблдор же смотрит в окно, не переставая болтать. — Конечно, а «добро» — прикрытие для страха. — И ты думаешь, что страх — более честная валюта. — Страх понятен, он чист. Его редко прячут за красивыми словами, а даже если делают так, то не долго сохраняют самообладание. — Ты согласен с тем, что мораль — это прикрытие для тех, кто боится своих истинных желаний? Люди по своей природе не бывают «добрыми», а только становятся такими под давлением общества, воспитания и из-за понятия социальной приемлемости, — спрашиваю я. Чувствую тепло коленки Тома сквозь ткань брюк, но не смею сделать ни малейшего движения к нему или от него. Мои же ноги обнажены, на мне лишь не особо длинная юбка. Он чуть склоняется ко мне. — А ты не боишься? — Нет, мне нечего терять. Я прекрасно знаю, чего я хочу. — И чего же? — мне кажется, мы этот вопрос уже обсуждали. Эх, Том, как грустно осознавать, что ты не запоминаешь информации, полученной с таким трудом. — Разрушить устоявшийся порядок. Выжечь гниль изнутри и выстроить там свое. Том замирает на секунду, кажется, даже не дышит. Глаз со стола не поднимает, как и я, но воздух вокруг будто бы электризуется, пуская между нами маленькие искорки, щекочущие щеки и шею. — В таком случае ты не совсем та, за кого себя выдаешь, — мрачновато заключает он. А что, думал, будет легко? Ты знаешь еще даже не одну десятую часть меня. Странно, что Том вдруг посчитал, будто бы я ему уже открылась целиком и полностью. — Это не должно тебя удивлять. — Не удивляет, — говорит он, судорожно хватая книгу и укладывая прямо перед собой на стол, — Скорее… восхищает. Реддл вновь открывает учебник, погружаясь в оцепенение, читая, но скорее просто бездумно глядя в текст, складывая буквы в слова, а их пропуская через себя, не отвлекаясь на смысл. — А что ты думаешь о религии? — спрашиваю, нащупывая сквозь ткань мантии крест, висящий на шеи, и сжимая его. Том вновь отвлекается от чтения, вновь загибает угол страницы и откладывает закрытую книгу. — Религия, в сущности — тоже инструмент управления, как любая другая идеология. Этот разговор я завела неспроста. Просто стало интересно, правильно ли он понимает свою «миссию», ведь сам, фактически, является Иисусом, сыном Божьим, пусть и не христианским. А может и самим Богом. — Так. А ты веришь в Бога? — спрашиваю, подводя к своему умозаключению. — Нет. Религия — бессмысленна для обывателя, вроде меня, она приносит пользу только высшим чинам. Священникам и прочим, кто на ней зарабатывает. — Как ты думаешь, рядовой священник верит в… — Мисс Ашер, мистер Реддл, — голос Дамблдора разрезает воздух, как ледяной нож, — Поскольку вы явно не находите ценности в сегодняшнем уроке, вы, видимо, не будете возражать, если я назначу вам дополнительную возможность для размышления. Том сдержал ухмылку. Я просто кивнула. — Завтра в восемь. Западная башня, — Дамблдор стоит у кафедры, спиной к классной доске, руки скрещены за спиной, а глаза, глубоко голубые, холодны. — В качестве напоминания о границах дисциплины — уборка без волшебных палочек. — Отработка? — уточняет Том. — Отработка, — подтверждает Дамблдор, — Вдвоем. Реддл сидит неподвижно, я закатываю глаза, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди. А не слишком ли суровое наказание для обычной болтовни на уроке? Мы же даже не мешали никому!

Альбус Дамблдор

Я стоял у окна, задумчиво наблюдая, как Том и Нова покидают класс. Имеются некоторые представления о Томе и компании его единомышленников, наверняка неполные. А Нова его не боится, даже он сам разговаривает с ней на равных, не как с остальными. И это тревожнее всего. Такая не подчинится, но и не спасет. Она — неизвестная фигура на доске, которая может выкинуть что угодно. И если Том однажды сорвется с края, она либо подтолкнет, либо прыгнет вслед за ним. Прикрываю глаза. Даже в юности чувствовал: некоторые души не для спасения, а для испытания остальных.

***

Сегодня уже вся школа трубила о смерти Беннетта. Насколько я поняла, он мало с кем был близок, поэтому тут не было такой массовости, как после Майклсона, но все же. Том не сказал мне ни слова на трансфигурации, а сама я лезть с такими расспросами, очевидно, не стала. Пайпер на обеде высказала теорию о маньяке в Хогвартсе. Перл предпочла промолчать. Она так и не сказала Янг о том, что тело первыми нашли мы. Вообще, убийство Беннетта — загадка. Настоящая. Если с Майклсоном все было относительно понятно, хотя бы был ограниченный круг из десяти подозреваемых, то тут идей у меня ноль, и я готова поверить в Пайпер и ее теорию с маньяком. Кому он мог настолько перейти дорогу, чтобы заслужить смерть? Да еще и какую. Нож в спину! Немыслимо, чтобы кто-то из волшебников действовал настолько топорно и собственными руками. Запачкался бы сам. Перл, может быть, не заметила. Но под Беннеттом, когда мы только нашли его, была небольшая лужица крови. Самого ножа в окрестностях не было. Ну и вряд ли огнестрел. — Нова, — из толпы меня выхватил малышка-Мальсибер — самый молодой из приближенных Тома. Либерман саркастично выгнула бровь, наверняка уже догадалась, к чему дело идет, — Мне нужна твоя помощь. Я закатываю глаза, кивая подругам, чтобы те шли на остальные уроки без меня. — Чего тебе? — спрашиваю, когда мы остаемся вдвоем. — Том попросил передать тебе это, — Мальсибер вынимает из сумки огромный фолиант, который туда еле поместился. Только завидев книгу, я судорожно выхватила ее из чужих рук, запихивая под мантию. — Идиот, такие книги нельзя таскать вот так вот и всем показывать. Ты хоть знаешь, что в ней? — это был тот самый фолиант, который я любезно уступила Тому в библиотеке. Мальсибер мотает головой. Он выглядит так невинно, непринужденно, что мне становится даже немного стыдно за то, что повысила голос. Четырнадцатилетний мальчишка выше почти на голову, но все равно похож на ребенка, который еще не знает, в какую авантюру был втянут. — Ладно, — кидаю я, устало потирая виски, — спасибо, — произношу, тоже направляясь на уроки и оставляя его в гордом одиночестве. После занятий возвращаюсь в комнату. Пайпер опять пропадает где-то. Скорее всего вместе с Либерман, поэтому у меня есть время, чтобы посмотреть, что там для меня приготовил Том, да еще и решил передать вместе с Мальсибером. Все еще не понимаю, зачем понадобилось напрягать мальчишку. Пусть. Открываю пыльный фолиант, выискивая главу, которая наверняка и является предметом нашей оживленной письменной дискуссии. Читаю то, что он там накалякал после меня. «Разделенная душа теряет силу, но становится неуязвимой. Цена — человеческое. Но быть человеком — выбор, а не обязанность.» «Чем больше частей, тем сложнее следить за собой, но и с тем труднее уничтожить все. Найти баланс между сохранением личности и защитой тела.» Последнее предложение было обведено кружочком. Как показывает практика, семь крестражей — еще терпимо. Я же настояла бы всего на двух-трех. Постараемся обойтись меньшей кровью. «Создание крестража — это перерождение. После него ты уже не совсем тот, кем был. И это благо.» Добираюсь до конца его заметок. Скучно. Надеялась, что будет побольше практической составляющей, а не только пространные размышления. Ну что ж, видимо придется взять эту часть на себя. Достаю перо, обмакиваю его в чернила и сажусь писать «ответ». «Необходима человеческая жертва, кроме того, стоит подумать о том, какие есть способы уничтожения.» Решаю, что говорить прямо не так весело. Должен дойти сам. «Крестраж — это не просто амулет, это метафора, претворенная в жизнь, обретшая физическое воплощение. Удержать часть себя в мире, даже если тебя самого не станет.» Если его душа окажется в моих руках, я не отдам. Это станет моим оружием… или грузом. «Не каждый может выдержать подобный распад. И дело даже не в магии. Вопрос в воле.» Том боится смерти, а значит, он все еще жив. Дописываю, убираю перо, закрываю книгу. При первой же возможности передам через Мальсибера. Решил общаться через посредников, пусть так и будет. А теперь у меня есть несколько часов, чтобы спокойно поспать, пока не вернулась Пайпер и не стала вновь читать письма от Форда. У нее накопилась уже штуки три еще не распакованных писем. Ложусь на кровать, упирая взгляд в балдахин кровати. Вокруг полумрак — только незатушенная после чтения свеча на столике, почти догоревшая, уже слабо тлеющая. В комнате непривычно холодно, и я заползаю под одеяло, не переодевшись. Вырубаюсь почти сразу, как голова коснулась подушки. Надеюсь, что в этот раз выйдет без эксцессов и кислотных снов, которые постоянно преследуют меня тут. Распыляют, может, чего? Иначе я не могу понять, почему мне снится только какая-то абстрактная поебота, не имеющая особого смысла.

***

Я стою в зале, полном зеркал. Как вот эти зеркальные лабиринты в детстве, когда везде твое отражение, куда не глянь, а идти приходится исключительно наощупь. Даже не столько лабиринт, сколько зал, вытянутый в бесконечность. Вместо стен — зеркала. Одинокие прямо посреди комнаты в некоторых местах. Тишина глухая, будто сама пустота замерла в ожидании. Под ногами не пол — стекло. Я двигаюсь, но отражения нет ни в одном из зеркал, только пустота, повторяющаяся без меня. Иду прямо, в бесконечность, сама не знаю, куда. Тут можно идти только в одну из двух сторон. Страх остался где-то в другом сне, хотя, окажись я тут в жизни, перепугалась бы нехило. Здесь только странная сосредоточенность, будто я пришла на экзамен по собственной сути. Приближаюсь к одному из зеркал, И в нем — он. Том. Он стоит прямо, как всегда, руки сцеплены за спиной. Лицо не выражает ни злости, ни интереса, только ровная, напряженная тишина. Я не двигаюсь, но он поднимает руки, касаясь зеркала изнутри. Пальцы Тома остановились прямо напротив моих, и я тоже касаюсь стекла по свою сторону зеркала. Треск. Легкий, будто кто-то наступил на свежезаледеневшую лужу. Зеркало трескается, по его поверхности ползут тонкие линии, как морщины на теле умирающей правды. Тонкие осколки отделяются и падают, спиваясь мне в ладони, но я не чувствую боли. Крови тоже нет. Во мне вызывает скорее интерес, граничащий с ощущением эстетического уродства от порванной кожи. Осколки рассекают тело, впитываясь куда-то внутрь. Вместо крови — чернила. Густые, черные, как ночь перед бурей. Они стекают по пальцам, капают на пол, оставляя на руках темные дорожки. Том все еще смотрит на меня, только теперь выражение его лица живое, почти жадное. Видит, что не отступаю. Зеркало рушится окончательно, осколки впитываются в лицо, плечи, ноги, руки. Во все оголенные участки тела. И я делаю шаг вперед, но за ним — пустота. И я падаю. Рассыпаюсь. Перл трясет меня за плечи с улыбкой на лице. Какой-то отстраненной, невеселой, в глаза не смотрит. — Очередные письма Форда, — она усаживает меня на кровать, — Пайпер сейчас зачитывать будет.

***

Перл Либерман

Мы с Пайпер весь день шатались вдвоем, чему я, в целом-то, и не препятствовала. Ей нужна моя поддержка, пока Нова не осуществит задуманное, а еще я пообещала. Ближе к ночи я решила проводить Янг до ее комнаты, как минимум потому, что Форд вновь предпринял идиотскую не плодотворную попытку подкараулить ее в коридоре. Вернее, он это сделал это. А Пайпер, мои ей аплодисменты, махнула волосами, улыбнулась, бросила «извини, не знакомлюсь» и пошла дальше. Мы вошли, Ашер спит. Шторы плотно задернуты, на столе — уже остывшая, догоревшая свеча. Рядом с ней — огромный уродливый фолиант. Я бы сказала, что века 14-го. На пыльной кожаной обложке видны отпечатки рук. При виде книги сразу же к горлу подступает неизвестного происхождения тревога. Какая-то черная, негативная, неприятная. — Я схожу помыть руки, — Пайпер, скинув на кровать сумку и мантию, выходит за дверь. Я, не теряя ни секунды, бросаюсь к фолианту, распахивая его там, где заложено ляссе. — «Крестраж — волшебный артефакт, созданный с помощью темной магии. Является осколком души владельца…» — читаю первую строку раздела. Кидаю взгляд на заметки, оставленные явно почерком Ашер, — «Разделение души, в сущности — уродство.» Слышу, что звук воды, льющейся из крана, замолк. Я закрываю книгу, кладу ее в сумку Ашер. Сама сажусь на пустую кровать, принадлежащую когда-то Лане. В эту же секунду заходит Пайпер, вытирает руки полотенцем, висящем на краю кровати, и садится рядом. — Разбуди, пожалуйста, Нову, — просит Янг, — Хочу, чтобы она тоже посмеялась. Я подхожу к кровати Ашер, начиная трясти ее за плечи. Та резко подскакивает, открывая глаза. Выглядит так, будто я ее с того света подняла. — Очередные письма Форда, — усаживаю ее на кровать. — Пайпер сейчас зачитывать будет. Ашер растерянно кивает, подбирая под себя ноги и обнимая их руками. Янг вынимает откуда-то из шкафа над столом стопку писем, совсем тоненькую, перевязанную розовой лентой. Вынимает первое, пускается в чтение. Я не могу сконцентрироваться на том, что она говорит. Мыслями постоянно возвращаюсь к эксцентричному чтиву Новы. Причем, не только ее. Там был еще комплект заметок от руки. Не знаю, кому именно принадлежал почерк. Вот дура! Сдерживаюсь, чтобы не ударить себя ладонью по лбу. Конечно же, Реддл! Этим объяснимо их резкое сближение, его интерес, Мальсибер, у которого к Ашер появились какие-то срочные дела, ее ночные прогулки и походы непонятно куда, тот факт, что она постоянно срывается. Видимо, как раз таки на встречи с Реддлом. Приходится иногда смотреть на девочек и смеяться тогда же, когда это делают они. Иначе будут вопросы. Сложно представить, что Нова примкнула к Реддлу. Она не могла подчиниться так просто. Не то что бы я хорошо или долго ее знаю. Тем не менее. Ашер не из тех людей, кто последовал бы за идеологией, тем более настолько бессмысленной. Тут что-то другое. Что именно, она скажет мне сама.