Часть 15. «Мандраж».

Нова Ашер

Астрономическая башня дышит холодом и страхом. Ранняя зима, ранние ночи, мягкие теплые снежинки, щекочущие нос и щеки. Меня, как, впрочем, и обычно, потянуло в холодный ветер и пустоту. Я вздыхаю, смотря в сторону черного ночного неба, усеянного звездами, как разбросанными монетами. Хочется отдохнуть. Просто выдохнуть, забыв все, произошедшее только что, как страшный сон. Подойдя к краю, замечаю де`Кермана. Стоит у самого края, опираясь на перила у чуть сгорбившись. С сигаретой в руках, которая дымится куда-то в пустоту. Но движения выражают безмятежную уверенность, хоть между бровей и залегла глубокая морщинка. Он всегда был таким, как будто в любой момент мог прикинуться кем угодно. Сейчас — самый важный человек в комнате, а через пару минут — предмет интерьера, изящное винтажное кресло, сделанное под ампир. Я завидую такой способности сливаться с окружающей средой и играть на публику. Но сейчас он стоит тут, оглядывая темное небо и зависнув в собственных мыслях. Даже, наверное, не заметил моего появления. Я подхожу ближе и молча ставлю бутылку, полную виски, на каменные перила. Занимаю ту же позу, что и он, самозабвенно гляжу в небо, пытаясь найти то, что же Деймон там так старательно разглядывает. Погода не то что бы прямо плохая. Небольшой минус, судя по снегу, ну и ветер, как само собой разумеющееся. Де`Керман все еще не обращает на меня никакого внимания, ни один мускул на его лице не дрогнул. Поднимаю бутылку и ставлю ее обратно с небольшим усилием. Раздается мягкий звон стекла о камень. Но в царящей гробовой тишине он оглушает похлеще фанфар. — Привет, — говорю спокойно, будто бы мы встретились совсем случайно. Хотя… так оно и есть. Я не жду особой реакции. Просто не хочу такого вычурного эгоистичного игнорирования. Будет достаточно простого кивка головы. А если уж совсем джентльмен, сигаретку даме предложить просто обязан. Деймон как-то несуразно поворачивается на меня и вздергивает руку, совершая подобие приветствия. Даже больше, чем я могла себе представить. Льстит. Деймон молчит. Он, как я заметила, вообще не сильно любит разговоры и не часто в них участвует. Обычно молчит, как черт. Подключается, только если беседа затягивалась. — Тебе вообще не нравятся твои коллеги, да? — его голос тихий, но твердый, уверенный, как у тех, кто прекрасно знает, что сказал и не жалеет об этом, — Ты вообще когда-нибудь решишь, что из себя представляешь, Ашер? — сарказм был явно обозначен, а такой дерзости к себе я не потерплю. — Это на тебя сигареты так влияют? Или ночь? Или, может быть, зима? — усмехаюсь, — Ты вряд ли из тех людей, чье мнение на меня бы сильно повлияло, — отвечаю в его тоне, улыбаюсь, не сдерживаясь. Не на ту напал. Я подобных вопросов боюсь меньше всех. Как там говорил одни хороший человек: «Ты хорошо вертишь словами». Это правда. Я долго могу разводить философию на ровном месте. У меня всегда есть, что ответить, особенно если речь идет о беседах с такими мальчиками на побегушках, как он. Как бы де`Керман не пытался строить из себя самого важного, для Тома он ничем не лучше Лестрейнджа или мелкого Мальсибера, который буквально выполняет роль посыльного. — Не думала, что ты куришь, — замечаю, рассматривая, как он перекидывает окурок через перила, вынимает новую сигарету и закуривает. Смотрю в его глаза, чтобы угадать, о чем думает. Они пустые, светлые. Отражают пустоту ночи и блеклый огонек сигареты. Глазки совсем потухшие, как у человека, что давно не живет в иллюзиях или надеждах на лучшую жизнь. — Ты вряд ли пришла, чтобы пожаловаться на свою жизнь. Будешь? — он вынимает из кармана пачку и протягивает ее мне. Я вынимаю одну сигарету и тоже закуриваю. Теперь наше молчание прерывается лишь редкими глубокими вдохами. Минуты тянутся. Я делаю несколько больших жадных глотков из бутылки и протягиваю ее Деймону. Он смотрит с интересом, будто оценивает, готова ли я к разговору. Готов? Всегда готов! Болтать я обожаю. Он принимает из моих рук бутылку и делает несколько глотков, маленьких, коротких, будто оценивая пойло на вкус. И снова тишина. Пачка лежит между нами, и я беззастенчиво беру следующую. И еще одну. И еще. Бутылка стоит там же. Она открыта, поэтому каждый пьет ровно столько, сколько хочет. — О, — он, чуть покачиваясь, отходит от перил. Буквально на полшага, но этого достаточно, чтобы я поняла. Накидался с полбутылки виски. Слабак. Я думала, что у жителей центральной Европы высокая толерантность к алкоголю. Он же не северянин, чтобы вот так вот отлетать, — А ты знала, что моя семья бедна, как церковная мышь? — спрашивает совсем открыто, даже с воодушевлением. Как маленький ребенок, честное слово. Я улыбаюсь, слегка кивая. — Знала, — говоря так же тихо, но улыбка с лица не сходит. Что-то в нем, однозначно, есть, — Не уверена, что тебе стоит жаловаться. Все же в семье должны быть хоть какие-то сбережения, — мой взгляд остается спокойным, а на губах играет все та же легкая ухмылка. Это не тот разговор, чтобы кидаться яркими репликами или лезть в философские размышления, но мне все равно нравится. Ох, как же Деймон о своей алкогольной открытости пожалеет. Обожаю. Он отвечает не сразу, делает еще глоток. Все это как-то странно. Со стороны — разговор между близкими друзьями, на деле — форма мазохизма. Де`Керман завтра проснется в таком хуевом состоянии, что захочет вскрыться, уж я-то знаю. Похмелье, так еще и стыд за излишнюю откровенность. Видели, плавали. — У меня всего два варианта, — он трясет перед моим лицом двумя пальцами, и я перевожу туда взгляд, — Либо я работаю тем, кем мне не хочется, либо отдаю семью на растерзание. Семейные реликвии, тайны, недвижимость будут арестованы. Все. Ничего не останется. Я затягиваюсь, чувствую, как дым обволакивает лицо, а ветер несет его в сторону. Он ведет борьбу. Проигрышную. И уже потерял очень многое. — И что же заставляет тебя не опустить руки? — спрашиваю. Он жмет плечами, даже скорее ведет ими с отвращением. То ли к самому себе, то ли к тому, что делает. — Надежда. Вся моя надежда на Тома и его планы. Я хмыкаю. Все таки Том невероятен. Нашел таких людей, самые сливки. Они все поломанные, убитые, растоптанные. А Реддл — Иисус. Он дает им всем спасение, надежду. Он — их сын Божий. Тот, кому они посвящают молитвы, свой культ, всего себя. И он тоже будет распят. Вернее, был бы, если бы я не вмешалась. Но будущее уже трескается. Временная линия поломана, и в мире происходят неотвратимые изменения. — Ты не боишься, что все разрушится? — спрашиваю, хотя, похоже, для Деймона это обычное состояние вещей, жизни. Продолжаю следить за ним, не спуская глаз. Он качает головой. — Я не знаю. Не боюсь, наверное. Мой мир уже трещит по швам, на кону слишком многое, да и хуже уже не будет. Но ты не знаешь, каково это — терять все, Нова. Когда твои усилия не оправдываются. И ты остаешься наедине с этим, и твою жизнь решает случай и чужие тебе люди. Я заливаюсь смехом, а де`Керман смотрит на меня с недоумением. Если бы ты только знал, малышка. Мы стоим, курим, смотрим в черное небо. Деймон пытается вылакать остатки виски с самого два бутылки. В этом молчании что-то рождается, а потом сразу же умирает. Сансара. Змея, кусающая себя за хвост. И это дарит умиротворение. Походит на репетицию апокалипсиса.

***

Я почувствовала это сразу, как Перл вошла в комнату. Что-то в ее движениях стало правильным. Слишком осторожным. Словно она уже не просто подруга, а следователь на допросе, который решил не выбивать из тебя признание, ты ведь все равно скажешь. Рано или поздно. От усталости. Или потому, что хочешь, чтобы тебя понял хоть кто-нибудь. Хочешь вывернуть наизнанку свою сущность, растечься по полу натурой, внутренностями. Она захлопывает дверь чуть громче, чем нужно. Знак. Мелкий, как раздраженный выдох, но я ловлю его. Ловлю и то, как ее взгляд скользит по моему столу, где вчера еще лежала книга. Та самая. Сейчас ее тут, конечно, нет. Том забрал давно. Она все видела. Я откидываюсь на спинку кровати и цепляю руки за головой. — Ну что, пришла поговорить о недетской литературе? Перл вздрагивает, словно я подложила ей яд в чай, только вместо чашки поднесла к лицу сарказм с долькой очевидного. Усмехаюсь криво и будто бы наиграно, хотя, сказать по правде, ситуация скорее забавная, чем нет. Наступила бы рано или поздно в любом случаем. — Нова, — почти шепчет она. Голос ровный. Слишком, — Я видела, что это была за книга. Ты же знаешь, что я ее узнала. — Догадалась. Или ты начала интересоваться древними проклятиями и саморазрушением души? Либерман не отвечает, просто садится на мою кровать. Как обычно. Только вот раньше она садилась ближе. Теперь между нами несколько лишних сантиметров. Расстояние, которое измеряется не метрами, а молчанием. — Почему? — спрашивает, не двигаясь. О, это слишком просто. Как будто на все, что я делаю, можно найти ответ в паре предложений. Нет. Все не так. Все глубже. Да и я сама себя не совсем понимаю в некоторых аспектах. Мною движет только вера. В разные вещи и людей. Усмехаюсь. — Дорогуша, ты спрашиваешь, почему я читаю книги, которые запрещены во всех известных странах магического мира? Или почему я сотрудничаю с человеком, который станет тем, чье имя будут боятся даже шептать? Перл молчит, только смотрит. Честно, прямо, без ужаса. Это куда хуже, чем испуг. Я встаю и делаю круг по комнате. Синий ковер под босыми ногами сминает и расправляется, когда я иду на исходную. Медленно, нервно, хоть и не подавая виду. Из приоткрытого окна дует ветер, заставляя ежится и вздрагивать. По стеклу каплями стекают растаявшие снежинки. — Хорошо. Слушай. Ты же знаешь, я не верю в добро и зло. Это сказки для тех, кому нужна опора. Мораль, как трость, держит тебя на ногах, пока ты сам не научишься стоять. А я давно научилась ходить без поддержки. Я поворачиваюсь к ней, и мы встречаемся взглядом. В ее глазах что-то упрямо-человеческое. Теплое, почти наивное, что я уже давно потеряла. Теперь не чувствую в душе, не осознаю разумом. Редуцированная конечность, от которой эволюция, в моем случае, отказалась. — Том. Он не просто человек. Он возможность. Опасная, да. Наверное, чудовищная. Но если этому лесу суждено быть сожженным, я хочу быть тем, кто держит факел. Коль ударят по левой щеке, возьми в правую факел, сожги его дом, сожги, как Содом, сожги все, потом подожги себя сам. Она вздыхает. Устало. Не от злости, но от понимания. — Ты ему доверяешь? — Нет. Между нами воцаряется пауза, сдавливающая дыхание тишина. — Но я знаю, что он честен в своей лжи. У него есть цель, он не прячется за улыбками. Это больше, чем можно сказать о половине Хогвартса. — А он тебе доверяет? Я улыбаюсь самым уголком губ, продолжая кружить по комнате, как хищная птица над затаившимся в высокой траве грызуном. — Пожалуй. Иногда. Или делает вид. А может просто отдал мне часть своей души из спортивного интереса. Кто знает. Мы оба любим рисковать. Ее брови вздрагивают, а потом замирают, сведенные над носом. — Нова. Это не игра. — Все — игра. Просто у кого-то ставки выше. Либерман встает. Медленно. Я почти слышу, как что-то щелкает в ней. Не ломается, просто изменяется. — Я не знаю, что с тобой происходит. Но я все еще верю, что ты не сделала бы того, о чем потом пожалеешь. Я долго смотрю на нее. Мне хочется бросить шутку. Саркастичную, едкую, уводящую в сторону. Но язык стал сухим, как пепел. Слова не идут. Я растеряла всю свою сноровку и колкость речи. Это расстраивает. — Если я оступлюсь, — говорю совсем тихо, — Ты ведь остановишь меня? — Да, — отвечает, — Но сначала постараюсь достучаться. Я благодарно склоняю голову, замирая недалеко от двери. Не приглашаю уйти, но обозначаю нежелание продолжать распинаться на эту тему. Перл начинает рыться в сумке, а потом вынимает оттуда дневник в толстом кожаном перелете. — Я нашла это в мужском туалете на третьем этаже. Тут герб семьи Лестрейндж. Я не знаю. Может, для тебя это будем важным, — она протягивает мне дневник. Красная ленточка — закладка — где-то в середине, зажата между страницами. Дневник выглядит потрепанным и промокшим. Ремешок не дает распахнуть. — Ты пробовала открыть? — спрашиваю, уже забыв об изначальной теме конфронтации. Забираю находку из ее рук, пытаюсь распахнуть. Полностью пропускаю через себя новую тему разговора, от чего становится легче. Это эскапизм. Или сублимация. Для Перл — тоже. Она бежит от того, чего боится. Дневник не поддается. На ремешке не видно ничего, что помогло бы открыть, он будто въелся намертво и не отвечал грубой силе. — Да. Очевидно, что не получилось, — она меланхолично смотрела на мои жалкие попытки, — Если это личный дневник Лейстрейнджа, боюсь, даже банальные заклинания не помогут. Если вообще помогут хоть какие-то. Я оставляю это дело, обреченное на провал. — Ты права. Тут ни замочной скважины, ничего, — я опускаюсь на кровать неподалеку от Либерман, положив книжку на колени и созерцая ее, прикидывая, что еще можно попробовать, — Я подумаю, что еще могу с этим сделать. Пауза. — Спасибо, — выдавливаю тихо. И она ушла. Без хлопка дверью, без слез, без драм. Просто шагнула в порог, и тень, которую Перл оставила, кажется мне длиннее, чем обычно.

***

Молния пронзает небо, освещая комнату ярким холодным светом, и я чувствую, как холодный ветер проник в самые кости. Стою у окна, наблюдая за миром, который так далек от того, что творится внутри. Мои пальцы крепко сжимают дневник Лестрейнджа. Пришлось повозиться с замком несколько дней, даже наведаться в библиотеку, даже в запретную секцию, даже провести мелкий несложный ритуал. Но оно того стоило. Теперь я знаю правду. Остается лишь решить, сохранить эту правду в тайне или пустить все на самотек, отдав судьбу Лестрейнджа в руки тому, кто над ней властей. Тому. Пусть сами разбираются в своем обществе мертвых поэтов. Мне важнее заработать пару очков репутации. И поглядеть на представление. Страницы дневника уже давно пропитаны слезами и беспокойством, мыслями, чувствами, страхами. Это уже не просто дневник. Это отпечаток его души, решений, боли, сущности. Исповедь, которую принято произносить за шторкой в маленькой душной комнатке, прося у Бога прощения за все грехи. Разница одна. Лестрейндж не раскаивался. Но это решать не мне. Не суди — и не судимым будешь. Том должен увидеть. Обязан. Я не готова вершить чью-то судьбу, просто не имею права. Реддл сидит в углу комнаты, поглощенный своими мыслями, но когда я вошла с дневником в руках, который Том, наверняка, сразу же признал, он моментально поднял взгляд. Я подхожу ближе и, не говоря ни слова, протягиваю рукопись. Он принимает молча, но взгляд неподдельно настороженный. Между нами нет звука, разговора, только тихое понимание. Обреченности и принятия неизбежного. Реддл и без слов знает, что грядет. Остались только детали. — Ты уверена, что хочешь, чтобы я знал? — спрашивает Том, не открывая дневник сразу, будто дал мне время передумать, схватить находку и спрятать, пока хищник не вышел на охоту. Его голос ровный, но из-за того страшнее, чувствуется напряжение. Я киваю, усмехаюсь криво, пряча за этим фривольным, таким родным действием, колебание души. Не привыкла долго обдумывать решения. Лестрейндж мне никто. Я делаю то, что должна. Том раскрывает где-то на середине и начинает читать. Его глаза двигаются по строчкам с невероятной скоростью, и я не вижу никаких изменений в лице. Только молчаливое смирение, даже интерес. Подхожу к нему со спины, перевешиваясь через плечо, чтобы тоже прочесть. «Не могу больше терпеть это. Беннетт начал сомневаться. Он все больше и больше сомневается в идеологии, которую с таким упорством поглощал последнее время. Это приведет к беде, я не сомневаюсь. Мальчишка не понимает, что он в опасности. Не могу позволить ему проявить своей слабости, ведь Том не пощадит. Он не щадит никого, особенно таких, как Беннетт. Бесхребетных. Я не могу позволить ему страдать. Своих сыновей на убой не пускают. Сделаю все ради того, чтобы не видеть его мертвым от пыток. Беннетт не заслужил такой страшной участи.» Том перелистывает еще несколько страниц, принимаясь читать дальше, и я вместе с ним. «Я больше не могу ждать. Беннетт не понимает, как это опасно для него. Я должен это сделать. Он не станет предателем. Предатели достойны самой низкой, мучительной смерти. Я не позволю переступить эту грань. Пусть познает свою смерть быстрой, нестрашной. Он такой достоин. Я не породил — я его и убью.» Том бросает дневник на стол и поднимает взгляд на меня. Меня уже не удивляет, я прочитала все это вдоль и поперек. Провела нехилый такой анализ. Вообще, мотивация смехотворная. Ну да ладно. Не мне судить. В глазах Реддла ни капли сочувствия, только холод. — Он убил его, — говорит, и его голос, полностью лишенный эмоций. Я киваю. — Ты понимаешь, что это значит? — продолжает Том, это взгляд остается сфокусированным на мне, — Он убил человека, чтобы спасти его от меня. Решил за нас двоих. В сущности, подобные помыслы уже можно считать предательством, — Реддл подпирает кулаком щеку, ставит локоть на мягкую обивку кресла, смотрит куда-то в потолок, видимо придумывая наиболее изощренный вариант наказания. Я тоже хочу принять в этом участие! — Я не стану делиться своим мнение. Рафаэль тут — отеческая фигура. Решил, что для его «сына» такая участь лучше, чем умереть от твоих рук. Том смотрит на меня с каким-то ледяным пониманием. Он не столько рассудителен, сколько предсказуем. — Лестрейндж сделал свой выбор. И будет наказан за это, — Том встает, потирает переносицу двумя пальцами, его тон становится жестче, — Нам нужно поговорить с ним. Это «поговорить» не предвещает ничего, что не было бы уголовно наказуемым. Думаю, в его системе мировоззрения «поговорить» — это применить все возможные методы пыток, чтобы выжать из человека признание в чем угодно. Ну как там китайцы делали. Капали ледяной водой на затылок, привязывали над бамбуком, чтобы тот прорастал сквозь живое человеческое тело, распарывая внутренности и принося адскую, невыносимую боль. С магией куда проще. Мы с Томом идем в гостиную, где сейчас Лестрейндж будет прощаться с остатками рассудка.