18. Стерпится-слюбится

Сибилла

      Истанбул не перестает удивлять ее своей пестротой, своим умением давать возможность разным нациям сосуществовать мирно, несмотря на принадлежность разным религиям и взглядам на устройство мира.       Если Эйвери занят составлением списков сокровищ, которые султан надеется вернуть, то Сибилла берет Фирузе и в сопровождении Маркуса прогуливается по узким улочкам, блуждая от лавки к лавке. Они покупают все, что им понравится, но покупки всегда вдумчивы: Сибилла учит девочку взвешивать решение, пригодится ли ей та или иная вещь. Но сегодня они решают побаловать себя и покупают две чудесные шали и домашние кафтаны из голубого сукна с восточными узорами и вышивкой.       Маркус, ворча себе под нос что-то о женской натуре, тащит на себе их покупки, лениво следуя позади.       — В этот раз вы вернулись с превосходной добычей, как я погляжу, — Эйвери, в одной рубашке и черных шароварах, встречает их в дверях со снисходительной улыбкой. За ухом у него торчит перо. — У вас довольные лица. Пообедаем? Я только закончил работу, так что весь вечер в нашем распоряжении.       Сибилла чуть заметно кивает, глядя на мужа из-под полуопущенных ресниц. После той вспышки в экипаже они не разговаривали ни о чем серьезном, кроме как о драгоценностях султана, о тех камнях, что ценят на востоке.       — Взгляните, какие сегодня яркие звезды, вон, видишь Кассиопею, маленькая обезьянка? — Эйвери указывает взмахом руки на край темного неба. — А чуть правее — Полярная, она всегда самая яркая.       Фирузе широко, непосредственно зевает. Рассматривать звезды и запоминать их название не так интересно, как складывать разбитые осколки тарелочки обратно в единый узор одной рукой, а другой запихивать в рот финики.       — Пора спать, милая, — Сибилла гладит ее по волосам и целует в лоб. — Уснешь сегодня без меня, хорошо? Берибе прочитает тебе сказку, твои глазки закроются, и ты уснешь, сладко-сладко. А завтра мы непременно наденем наши новые кафтаны и покажем их господину, договорились?       — Как быстро она превратилась из вашей служанки в вашу дочь, — насмешливо замечает Эйвери, когда пожилая турчанка уводит Фирузе на женскую половину, обняв ребенка за плечи. — Разбалуете, наиграетесь, а после бросите — она вас благодарить не станет.       — Ваше последнее предложение относится скорее к вашему поведению, чем к моему. Я, кажется, ничем не заслужила такое мнение о себе, Томас. Вы считаете, что я способна на подобную жестокость?       — Разумеется. Вы — женщина, вы способны на что угодно.       Сибилла приподнимает брови.       — У вас невероятно много предрассудков. Что за мегеры встречались на вашем пути?       Эйвери пожимает плечами.       — Одних я лично превратил в мегер, другие были рождены чудовищами, третьи лишь взрастили в себе то, что нравилось им больше всего... Впрочем, я бы не хотел о них говорить. Послушайте, Сибилла, вы оскорблены тем, что я сказал вам там, в экипаже?       — Вы намекнули, что рано или поздно я превращусь в женщину, отдающуюся любому, если ей хорошенько заплатить. Как вы считаете сами, это приятное заявление?       Эйвери на несколько мгновений опускает голову. Его вьющиеся темные волосы отражают свет канделябра.       — Я вспылил, — произносит он наконец сквозь сомкнутые губы. Слова даются ему нелегко, но он зачем-то продолжает, хотя ей все равно, извинится он или нет — она и не ждет от него извинений. — У меня есть такая черта: если что-то идет явно вразрез с моими убеждениями, и я понимаю, что ошибался, я выхожу из себя, просто теряю над собой контроль. Я знаю, что добровольно вы бы не стали отдаваться ни за деньги, ни за все сокровища мира. И мне это категорически не нравится, вот в чем дело.       Сибилла опешивает от такого ответа и растерянно интересуется:       — Чем же, позвольте спросить?       — Утверждая, что все женщины — беспринципные шлюхи, и вращаясь среди таковых, я чувствую себя в безопасности. Я знаю, чего от них ожидать. Вы же — честны, и вы выставляете меня в невыгодном свете. Я чувствую себя нравственным Квазимодо рядом с вами.       — Глубоко вам сочувствую. Как сложно жить с женщиной, чье поведение не позволяет вам самоутверждаться.       Эйвери издает короткий смешок, потом тихо спрашивает:       — Вы тоже уйдете спать?       — Нет, — Сибилла спокойно поворачивается к нему спиной. — Развяжите ленты. И вот что: сегодня я не желаю пить никаких любовных настоек. Вы приучили меня получать наслаждение, но я хочу получать его осознанно, без этой безумной пульсации внутри моей головы.       Он медлит, не торопясь расшнуровать корсет.       — Другими словами, вы признаетесь, что желаете меня?       — Если вам так угодно.       — Вы меня любите?       — Не говорите глупостей.       На мгновение в спальне повисает тишина. Сибилла не видит лица мужа, только слышит его неровное дыхание.       — Вы еще ужаснее, чем я предполагал. Вы хотите получить удовольствие с холодной головой, не испытывая никаких чувств! Вы опасная женщина, дорогая жена.       Сибилла разворачивается. О каких чувствах он говорит? Какие чувства она может питать к человеку, который так или иначе принудил ее лечь в его постель и отдаться ему?       — Вас это возбуждает, как я понимаю, — с усмешкой произносит она, развязывая воротник его рубашки. — Перестаньте философствовать, заставьте меня потерять голову так, словно я действительно выпила настойку...       Только по едва уловимому в тишине спальни удовлетворенному вздоху Сибилла понимает, что Эйвери не спит — как и она сама. Они лежат обнаженные под одеялом, касаясь друг друга еще разгоряченными телами, приходя в себя после недолгой дремоты.       — Ваш вердикт? — вдруг спрашивает он, обнимая ее и прикусывая мочку уха. — Вернемся к настойке в следующий раз?       — Это лишнее. Вы принесли мне удовольствие, и я вас благодарю. Мне стоило прийти на несколько дней раньше.       Эйвери приглушенно смеется.       — Боги! И как вам только это удается, не понимаю. Вы ставите нас обоих в положение, где я обязан вас ублажать, где я обязан вам доказывать, что вы пришли ко мне не зря. Клянусь, я ожидал совершенно иного, когда брал вас в жены.       — Вы огорчены?       — Напротив.       — Тогда не о чем и говорить.       — Вы вообще не особенно многословны для женщины, дорогая.       — Я не эмоциональная натура, — отзывается Сибилла тихо. — Я такая с детства, ничего не поделаешь. Никки над мертвой птичкой рыдала навзрыд, а я безмолвно смотрела на неподвижное тельце. Я редко плачу и редко смеюсь, возможно, мои чувства иногда черно-белые. И я думаю, что контрастность эмоций — признак неопытности, потому что мир не делится на зло и добро, он гораздо многограннее, и с каждым новым днем — особенно после встречи с вами — я понимаю это все острее.       Эйвери обнимает ее, задумчивыми круговыми движениями поглаживая ее еще возбужденные соски.       — Но ведь вы не сразу попали к Блэкам.       — Фрэнк так старался, чтобы у нас была крыша над головой и еда на столе, что я боялась сказать лишнее, что могло рассердить его или расстроить. Я знала, что он прилагает все усилия, чтобы я ни в чем не нуждалась.       Эйвери убирает руку и отодвигается — на дюйм.       — Очень мало домов в Англии позволяют своим детям быть детьми. Там, где это возможно, вырастают нежные птички вроде мисс Блэк. Вопрос в том, что эти птички легко замерзают на лету.       — О, вы плохо знаете Никки.       — А вы — своего брата, — Эйвери садится на постели и, потянувшись, надевает рубашку через голову. — Я уже говорил вам, и повторю: вы видели его глазами десятилетней девочки, а между тем он был членом организации, которая славится своей жестокостью. МАКУСА уничтожают, выкорчевывают все, что противоречит основам их законов. Вы знали вашего брата как брата, но не как мракоборца.       Сибилла уже собирается возразить, но потом молча отворачивается к окну. Луна яркими лучами проникает в спальню, освещает ее холодным рассеянным светом. Эйвери отчасти прав: она никогда не узнает, какие жестокости творил ее брат — или же, наоборот, был исключительно справедлив.       — Вы теперь уйдете? — спрашивает Эйвери, плеснув в бокал щербет. Вино и виски турки не приемлют, к крепким напиткам они не прикасаются из религиозных убеждений. — Останьтесь со мной, Сибилла.       — Фирузе проснется и испугается, если меня не будет рядом.       — Тогда уходите, — Эйвери обиженным жестом указывает в сторону двери. — Получили, что хотели — и исчезаете. Что за дьявольская женщина!       — Зато вы сможете вдоволь покурить в мое отсутствие. Вам ведь нравится курить после близости — я уже изучила эту вашу привычку.       Он произносит что-то неопределенное и подходит к окну, крутя бокал щербет в пальцах. Сибилла, быстро натянув нижнее платье, подбирает с кресла юбки и корсет и спокойно выходит из мужской половины через крошечную дверцу, ведущую в ее гостиную — и, поколебавшись, не поворачивает ключ, оставив замок незапертым.       ...Визирь принимает их в своих великолепных покоях и сразу же предлагает угощения. Сибилла поеживается от его пристального, маслянистого взгляда, устремленного на ее корсаж.       — Пахлава сегодня изумительная, миссис Эйвери, не желаете попробовать? А вас, господин археолог, я прошу пройти в соседний кабинет: там мой помощник покажет вам окончательные рисунки...       Лицо Эйвери остается бесстрастным, но Сибилла ощущает исходящую от него ледяную волну. Ему неприятен визирь, но он не смеет ему возражать.       — Садитесь, дитя.       Сибилла усаживается на подушечку и скромно берет с тарелки визиря кусочек сладости.       — Вам нравится вкус?       — Изумительный.       Его пальцы поглаживают ее запястье, дерзко поднимаются вверх, к локтевой впадинке, потом касаются ее губ. Сибилла, замерев, едва слышно дышит. Намеки визиря не оставляют никаких сомнений в том, что он желает овладеть ее телом.       — Господин Эйвери писал мне, что вы любите приключения, что вы без ума от экзотики... Европейские женщины гораздо храбрее наших, менее стыдливы... Я могу устроить для вас небольшое приключение сегодняшней ночью.       — Я не понимаю, о чем вы говорите, господин.       Визирь ласково улыбается, придвигаясь еще ближе к ней, прикасается к кромке ее корсажа, поглаживает пальцем кожу. Сибилла не успевает ничего сказать, как он уже опускает ладонь ниже, под ткань, лаская ее грудь.       И в это омерзительное мгновение она замечает Эйвери, остановившегося в проеме двери. Их взгляды встречаются, и Сибилла слегка приподнимает брови, вопрошая, удовлетворен ли он этим зрелищем, нравится ли оно ему так, как он предвосхищал. Но ее эмоции все же одерживают верх над самообладанием, и его лицо становится мутным от выступивших на ее глазах слезах.       — Ну что же, вы ознакомились с изображениями, господин археолог? — визирь неторопливо прекращает свои ласки и довольно откидывается на спинку дивана. — Если вы выучили все, что вам необходимо знать, я устрою вам встречу с султаном — скажем, через два дня. Вы расскажете ему все, что думаете о возвращении и ценности сокровищ.       Сначала из горла Эйвери вырывается какой-то сдавленный звук, но потом, кашлянув, он кланяется и отвечает:       — Благодарю вас, визирь Ахмед, за оказанную честь. Я буду счастлив вернуть великому хану украденные драгоценности. Изумрудное ожерелье и алмаз — единственные в своем роде, и воры должны понести наказание. Но мне нужны сведения о предполагаемых преступниках.       Визирь отламывает кусочек пахлавы и подносит ко рту Сибиллы. Та покорно приоткрывает губы, принимая угощение. Ручная птичка, не больше, не меньше.       Сибилла, к своему собственному удивлению, не испытывает страха, только глубокое отвращение. Она — часть игры, и она только начинает понимать, как в нее играть — господин Снейп учил ее не только приготовлению ядов. Господин Снейп всегда твердил, что в жизни есть несколько способов выиграть.       — Могу я пригласить вашу жену на вечернюю прогулку в моем роскошном саду, сегодня же, пока еще цветут алые розы? Там есть беседки и аллеи, где легко уединиться, нас никто не услышит, уверяю. Я хочу поговорить с ней о Лондоне, о Неаполе, я думаю, без вас ей будет свободнее — жены часто боятся говорить в присутствии мужа...       — Разумеется. — Эйвери произносит это будничным тоном, криво улыбаясь.       — Вы не против, миссис Эйвери?       — О, нисколько, — уверяет его Сибилла со всей учтивостью. — Я наслышана о чудных садах Топкапы, я ни в коем случае не пропущу такое удовольствие.       Обратную короткую дорогу в экипаже они оба молчат. Сибилла, поглядывая в окно, думает о том, что немедленно отправится в хамам, как только они окажутся дома, чтобы смыть прикосновения визиря.       Эйвери выдают только глаза. Они буквально неотрывно смотрят в одну точку перед собой, будто окаменели.       — Что с вами? Вы заболели? — насмешливо интересуется Сибилла, поправив юбку. — Вы не моргаете.       — Вы же понимаете, что я велю вам пойти в сады.       — Неужели?       — Да! Черт вас возьми, вы туда пойдете и сделаете все, что от вас хотят, — сквозь зубы произносит он, по-прежнему глядя перед собой. — Визирь очень любит брать женщин сзади, я знаю о его пристрастиях. Чем пышнее юбка, тем ему приятнее ее задирать, пока вы будете держаться руками за вечнозеленую изгородь — или узорчатую резьбу беседки. Я думаю, он доставит вам удовольствие — все турецкие мужчины умеют прекрасно ублажать женщин, до изнеможения. Вам понравится, дорогая. Наш обет действителен лишь для меня, ведь я поклялся не ложиться больше ни с одной женщиной. Но о вас, о вас, моя милая, не было ни слова.       Сибилла внимательно изучает его лицо.       — И что вы получите взамен?       — Десять тысяч дирхем и дополнительную охрану для нашей небольшой компании, а это крайне важно: султан недостаточно щедр, он хочет получить драгоценности не прикладывая особенных усилий, но на Востоке нельзя быть слишком осторожным — или отравят, или зарежут. Нам нужны привилегии, Сибилла.       Она зло щурится.       — Признайтесь: вы писали ему, предлагая меня — с самого первого дня нашего брака.       — Вы правы. Я знал, что в моем рукаве имеется козырь, который откроет множество дверей. Вы — лакомый кусочек, и я не чувствовал никаких угрызений совести, предлагая вас — тогда.       — Вот как! Браво. А если я откажусь?       — Я возьму вас за волосы и сам оттащу в чертов сад!       — Тише, тише, Томас, совершенно необязательно так громко сердиться, — Сибилла нарочито спокойно обмахивается веером. — В самом деле, может быть мне понравятся объятия визиря, и вы наконец удовлетворитесь осознанием своей правоты относительно женщин. Древние греки ведь не ведали чувства супружеской верности? Они лишь отдавались наслаждениям, делились друг другом и были абсолютно счастливы.       — Я прошу вас замолчать, сию же секунду.       Для прогулки в саду визиря Сибилла выбирает платье из розового шелка с золотым узором на рукавах: оно пышнее того, что она носит на обычные приемы, и предназначено для важных случаев. На шляпку она прикрепляет вуаль, так, чтобы не было видно лица — Фирузе с беспокойством вертится возле нее, подавая булавки.       Сибилла с некоторой внутренней дрожью берется за ручку двери, выходя из дома в темноту улицы. Маркус помогает ей сесть в экипаж и ловко взлетает на козлы. Свист кнута в теплом вечернем воздухе — и подковы гнедых звонко цокают по булыжнику.       Ворота дворца Топкапы закрыты, и перед ними стоят двое стражников со скрещенными алебардами.       Маркус, спрыгнув с козел, подходит к ним, чтобы сообщить о тайном прибытии госпожи.       — Они не впустят вас к визирю, миссис Эйвери, — сообщает он спустя несколько минут, показавшихся Сибилле вечностью. — Говорят, что впускать никого не велено до завтрашнего утра, визирь чрезвычайно занят. Поворачиваем домой. Жаль вас, вон вырядились как!       — Постой, Маркус, — Сибилла на секунду задумывается, потом быстро произносит: — Поедем длинной дорогой, вдоль порта, шагом. Хочу полюбоваться лунным светом, раз уж выпала такая возможность. Ты ведь знаешь, как проехать?       Когда Берибе впускает ее внутрь, по ее лицу с глубокими морщинами, какие бывают у старых южанок, ничего невозможно прочесть. Даже если она и понимает, что замышляла и куда отправилась госпожа, то никогда не посмеет осудить ее вслух.       Сибилла осторожно, держась за перила, поднимается по ступеням в женскую половину и заглядывает в спальню: Фирузе спит, свернувшись калачиком на своей половине широкой кровати.       Крошечная дверца с легким скрипом отворяется, и в гостиной появляется Эйвери, заложив руки за спину. Не обращая на него внимания, Сибилла снимает шляпку, потом по очереди вытаскивает жемчужные шпильки из прически. Русые волосы мягким, волнистым каскадом падают на плечи, облаком обрамляя лицо.       — Где вы были, позвольте спросить? — Эйвери пронзает ее подозрительным взглядом.       — У визиря, само собой.       — Лжете, — он в два шага оказывается возле нее и грубо берет за запястье, привлекая ближе к себе. — Лжете, дорогая.       Сибилла приподнимает брови.       — Откуда у вас такая уверенность в моей лжи? Вы и пальцем не пошевелили, чтобы остановить меня, а теперь считаете, что я находилась в ином месте? Вы что, следили за мной?       Эйвери не торопится с ответом. Глаза у него злые, с огоньками бешенства внутри, совсем такие, как в первый день их прибытия на виллу.       — Вы делаете мне больно, — произносит Сибилла, чуть повышая голос, но он только сжимает ее руку сильнее. — Отпустите, Томас. Вы так злитесь, что игрушкой, которую вы купили, поиграл другой мужчина? Но вы же сами ему разрешили, откуда столько раздражения?       — Молчать!       — Давайте же, ударьте меня, — восклицает Сибилла, бесстрашно приближая свое лицо к его бледному лицу. — Ну? Ваша игрушка провинилась... Или вы огорчаетесь, что вам не удалось насладиться зрелищем?       Эйвери отпускает ее руку и делает несколько шагов назад, качая головой, будто вся злость разом покидает его тело, уступая место какому-то другому чувству, которое он и сам не осознает.       — Вы играете со мной, Сибилла. Идите спать. У вас был... насыщенный вечер, и я думаю, что вы очень устали. Вы удовлетворены? Чьи объятия понравились вам больше?       — Оставьте меня, — она тяжело дышит от нахлынувшего ощущения омерзительности всей ситуации. — Вам должно быть стыдно за то, что вы делаете.       Забравшись в постель, Сибилла долгое время лежит не шевелясь, глядя на низкий потолок с выступающими темными балками и слушая ровное дыхание Фирузе. Потом, зарывшись лицом в подушку, приглушенно рыдает: игра дается ей тяжело, нервы ее, натянутые как струна, лопаются. Она чувствует себя одинокой и никому не нужной, разве что этой девочке, которая доверяет ей всю свою жизнь.       На следующее утро визирь принимает их с широкой маслянистой улыбкой, влажными глазами смотря на Сибиллу, вновь затянутую в розовый атлас.       — Надеюсь, вы довольны вчерашней прогулкой, — он понижает голос, жадно целуя ее руку. — Вам понравились мои сады? И моя забота?       Эйвери смотрит на него с завуалированной яростью.       — О, безусловно, даже не сомневайтесь, — отвечает Сибилла с легкой улыбкой. Раз визирь виделся с ней вчера, значит, была сыграна пикантная шутка — но какая именно и кем, остается лишь гадать. — Маленькое приключение европейской женщины в ваших садах — что может быть прекраснее? Благодарю вас за уделенное мне время, господин визирь. Вы проводите нас к султану?       Султан Махмуд, пришедший к власти в тысяча семьсот тридцатом году, производит впечатление человека проницательного, опытного и расчетливого, но вместе с тем справедливого. Он занят как внешней, так и внутренней политикой, пытаясь не только наладить отношения с соседскими государствами, но и улучшить жизнь своих подданных. Совсем недавно по его приказу открылись несколько библиотек, армия была реформирована: теперь даже артиллерия изучала различные науки вроде математики и углубленного военного искусства. Но подданные все равно отвечали ему невзаимной ненавистью, и волнения порой вспыхивали в разных уголках империи.       — Наконец-то, дорогие гости, я лицезрею вас лично, — султан делает знак, прося приблизиться к трону. — Империя огромна, я тружусь каждый день на благо моих людей, порой совсем не сплю, да еще эти подогреваемые врагами народные бунты — опять на грани вспышки... Что же, давайте перейдем к нашему делу: мой визирь сообщил, что вы тщательным образом изучили все рисунки утерянных сокровищ и готовы отправиться на поиски.       Эйвери низко кланяется.       — Да, повелитель. Я жду только ваших указаний.       — Мне необходимо подобрать людей для вашей экспедиции. К сожалению, я не могу полностью обеспечить вашу безопасность, но мои люди хорошо обучены, они прекрасные воины и хитроумные шпионы. Если ничего грандиозного не случится, вы будете защищены не хуже меня. Тот, кто украл сокровища, не должен знать о вашей маленькой компании. Нравы персов жестоки.       — Я осведомлен об их нравах, повелитель. Мы будем предельно осторожны.       Султан переводит любопытный взгляд на Сибиллу. Европейские женщины — невероятно редкие гости во дворце, можно прожить всю жизнь и не увидеть ни одной из них, особенно в том облике, что свойственен Лондону или Парижу.       — Господин Эйвери, неужели вы возьмете с собой жену в такое опасное путешествие?       — Да! — Ответ срывается с его губ быстрее, чем следует по этикету. — Моя жена не боится трудностей и лишений. Мне спокойнее, если она находится возле меня.       Султан едва заметно нахмуривается, ощущая в словах призрачный намек на то, что англичанке не стоит оставаться одной среди турецких мужчин. Но он проглатывает его, не подавая виду, что это каким-то образом задевает его честь.       — Если вы вернете мне алмаз, то станете другом на века, господин Эйвери, о вознаграждении и речи не идет: получите сполна. Вы, кажется, заняты раскопками Геркуланума?       — Верно, повелитель.       — Прелюбопытнейшее занятие. Возможно, вы пришлете мне лишнюю амфору из этого рокового места, — султан постукивает пальцами по резному подлокотнику. — Но ведь вам нравится и наша архитектура? Хорошо, хорошо... Есть ли у вас пожелания?       — Только одно, повелитель: я хочу просить у вас разрешения посетить церковь святой Ирины. Она очень интересна и привлекательна для любого археолога.       Внутри церкви, безжалостно превращенной османами в оружейный склад, царит прохладный сумрак, и шаги по перекошенным плитам глухим эхом раздаются под низкими сводами.       — Я обещал вам показать это удивительное здание: это первая христианская церковь, построенная в четвертом веке в форме базилики на руинах храма Афродиты. Афродита!.. При Юстиниане она была перестроена, но фундамент сохранился. Раньше, по византийским канонам, в мозаике апсиды изображался Спас Вседержитель, позже же он был заменен на мозаичный крест — печальный результат иконоборчества. Но вы чувствуете, какой дух здесь царит? Это дух Византии — ничего подобного вы не ощутите в католических или англиканских соборах. Взгляните на заброшенный, полуразбитый саркофаг в дальнем углу. Говорят, в нем лежат останки самого Константина — человека, кардинально повернувшего ход всемирной истории.       — Вы говорите о Миланском эдикте?       Взгляд Эйвери скользит по тусклой мозаике.       — И я снова отмечу, что вы прекрасно образованы. С той минуты, как эдикт был провозглашен, языческие боги знали: битва проиграна. И они спрятались, но они не погибли.       Сибилла оглядывается: сумрачное помещение церкви отчего-то вызывает у нее мурашки, холодок, пробегающий по коже. Она вдруг ощущает все прошедшие столетия вокруг этой небольшой святыни, промчавшиеся за мгновения. Зарождение, расцвет и падение одной империи и появление другой. История циклична, и цикл этот не завершится никогда.       Эйвери прохаживается вдоль стен, с явным огорчением бросая взгляд на сложенные пушки и ядра. Вероятно, склад внутри такого древнего священного места оскорбляет его, но внешне он не подает вида. Он и с Сибиллой ведет себя так, будто вчера между ними ничего не произошло, будто и не было никакой встречи с визирем и бурной сцены возвращения.       Сибилла останавливается в снопе неяркого света, проникающем внутрь через полукруглое окно. Эйвери, поколебавшись, подходит к ней и тихо произносит:       — Снимите перчатку, дорогая.       Сибилла молча выполняет просьбу, стаскивая белую ткань с руки, поморщившись.       — Я так и знал, что вчера в гневе причинил вам боль. Какой ужасный синяк! Как только окажемся дома, я принесу вам мазь.       — Почему вы гневались на меня? — невинно интересуется она, подняв на него глаза. В его лице отчетливо проступает замешательство. — Что я сделала неугодного? Вы же сами...       Он поспешно прерывает ее:       — Я был в ярости от самого себя, не от вас. Такого больше не повторится, обещаю. Я не желаю делать вам больно, простите меня.       И, взяв ее руку бережно, он осторожно прикасается губами к синему, весьма болезненному пятну на коже.       — Вы не боитесь ехать со мной в экспедицию? — спрашивает он почти шепотом.       — Нет.       — Вы странная женщина, клянусь.       — Но разве у меня есть выбор? Разве вы оставите меня одну, в Истанбуле, на милость визиря? — уголки ее губ чуть приподнимаются в усмешке.       — Никогда. Вы принадлежите мне, — цедит он сердито, все еще держа ее ладонь. — Я ужасный эгоист, и я предпочту, чтобы вы погибли со мной в Персии от кинжала или от жажды посреди пустыни, чем отдавались визирю в его чертовых садах. Одного раза вполне достаточно вам обоим.       Сибилла подавляет в себе желание скептически улыбнуться. Ее сердце молчит, равнодушное к поцелуям, ласкам и обещаниям — она полагается лишь на свой холодный рассудок. Охотник и добыча порой меняются местами.       ...Проходит несколько прохладных и дождливых дней, и визирь с воодушевлением передает им слова султана, что тайная экспедиция собрана и готова отправиться за украденными сокровищами.       Через неделю они должны покинуть Истанбул.

Северус

      Мальчик оправдывает все его ожидания — те, которые он иногда, в минуты слабости, питал к своим безалаберным и тупым ученикам. Нет, разумеется, несколько неплохих умов посещали его занятия — допустим, Билл Уизли. Но Альбус превосходит всех, кого он учил, своим интуитивным выбором правильного пути — в зельеварении интуиция не менее важна, чем сосредоточенность и точность действий.       — Сегодня мы повторим зелье забывчивости, которое варили около месяца назад, — произносит Северус, взмахом палочки водружая на огонь малый бронзовый котел. — Напомните оригинальные ингредиенты, Альбус.       Мальчик тут же с готовностью загибает пальцы:       — Вода из реки Лета, валериана и ягоды омелы и стандартный ингредиент.       — Хорошо. Что такое стандартный ингредиент?       — Любой набор трав, который... который можно использовать как заготовку, — тараторит Альбус. — Например, листья крапивы, смешанные с нарезанной полынью и толчеными ягодами бузины.       — Гм. Ягоды бузины я бы использовал с осторожностью.       — Тогда лепестки ромашки?       — Гораздо безопаснее, — Северус наливает воду в котелок и, наведя палочкой на дно, произносит: — Вспыхни! А что, если у нас нет под рукой валерианы?       — Можно использовать корень пустырника или сок мяты, да?       — Верно, но помни, что ягоды омелы, к сожалению, ничем не заменить. С другой стороны, их совсем несложно раздобыть. Я уже подумываю о том, чтобы наконец посадить омелу в саду, — Северус помешивает воду черпаком. — Постепенно закипает, можешь начинать самостоятельно, а я посмотрю, как ты справишься.       Наблюдая за движениями Альбуса, еще довольно неуклюжими, но вполне уверенными, Северус размышляет, что при должном усердии мальчик может однажды превзойти и Филиппа, и его самого. Впрочем, если бы он сам начал заниматься зельеварением в раннем возрасте, то в школе он бы преуспел еще лучше, чем у него в итоге получилось.       Поттер, составляющий список заканчивающихся в лавке ингредиентов, только слабо улыбается, поскрипывая пером.       Гермиона, вернувшись к обеду с очередного суда, касающегося приобретения дома для больницы, выглядит довольной. Щеки ее горят, глаза блестят от возбуждения.       — Я выиграла дело! — восклицает она счастливо, подбегая к Северусу и обвивая его руками за шею. — Представляешь? У нас будет собственная больница для несчастных волшебных существ. Это настоящий прорыв в области их прав! И даже Альберту Абботу не нашлось что возразить аргументированно.       Северус обреченно вздыхает.       — Боюсь, тебе лишь подыграли, чтобы наконец избавиться от твоей назойливости, — произносит он сдержанно, и Гермиона хмурится в ответ. — Да, я опять ворчу вместо того, чтобы радоваться, если ты хотела это сказать.       Она разжимает руки и, скривив губы, снимает шляпку.       — А почему ты не можешь просто порадоваться за меня? — тихо спрашивает она, развязывая тесемки плаща. — Каждый раз, когда у меня что-то получается, ты начинаешь ревновать к моему успеху.       — Вздор.       — Истинная правда.       Он со вздохом пожимает плечами.       — У меня дурной характер. Я сразу начинаю представлять, как твой успех отдаляет тебя от меня, выстраивает высокую стену между нами.       — Боже мой! Северус, тебе стоит меньше думать, — Гермиона качает головой, глядя на него озадаченно. — Ты иногда выдаешь такие мысли, до которых я бы никогда не додумалась. Тебя я люблю гораздо больше, чем всех существ вместе взятых, о какой стене ты говоришь?       Северус приглушенно смеется и, взяв ее за руку, привлекает к себе и целует. Гермиона, привстав на носочки, отвечает на этот поцелуй со всей своей страстностью, и на несколько секунд в спальне повисает блаженная тишина.       — Я не хочу, чтобы ты ехал на эту дурацкую охоту, — признается она шепотом, прижавшись к его груди, — мне неспокойно, Северус. Не думаю также, что Мэри и Айрис одобряют вашу безумную идею. Почему бы вам просто не расставить ловушки? Какие-нибудь магические капканы, которые привлекут зверя?       Северус с сожалением замечает:       — Эти волки — порождение колебаний магии, они слишком умны, чтобы попасться в капкан. Я бы сказал, что, исходя из описания Розье, они практически разумны и уже напали на десяток человек в тех краях, никому не удалось спастись, среди них — двое детей.       В ее ореховых глазах мелькает тревога.       — Тогда я поеду с вами.       — Исключено, — тоном, не терпящим возражений, отзывается Северус. — Мне нужна концентрация, Гермиона.       Но что-то в выражении ее лица подсказывает, что она не оставит вопрос охоты так просто. Упрямая натура, совершенно как он сам: удивительно, что у них родился такой добродетельный сын как Филипп.       — И когда же вы отправляетесь?       — Послезавтра на рассвете. Волки — ночные животные, в светлое время суток застать их врасплох гораздо легче. — Северус выпускает ее из объятий, заслышав шаги Констанции на лестнице. — Что такое? Миссис Валмз пришла за бальзамом? Одну минуту, я сейчас спущусь. Минуту, черт возьми!.. Что же, теперь нам следует подумать о подготовке здания для больницы. Ты ведь уже использовала заклятие невидимого расширения, если я правильно помню?       Гермиона расшнуровывает и стаскивает сапожки, являя на свет совершенно очаровательную ножку в чулке, и у Северуса в груди сразу шевелится змей соблазнения.       — Да, и, по-моему, дважды или трижды. Сам принцип мне известен, но я пока не представляю, как применить его для помещения, то есть, в какой точке его произносить.       Северус не отвечает, с трудом оторвавшись от созерцания ее ножек. Что остается неизменным в их отношениях, так это потрясающая близость, и он был бы совсем не против заняться ей прямо сейчас.       — Северус?       — У меня пока что есть только предположения, без четкого ответа, — сухо произносит он, выныривая из тех сцен, что рисует ему воображение. — Чертова миссис Валмз! Не вздумай раздеваться. Я отпущу ей бальзам и сразу же вернусь. Утро было чересчур рабочим у нас обоих, нам полезно расслабиться, тем более что сторожка совершенно свободна.       Гермиона пунцово краснеет, будто ей совсем не тридцать, а шестнадцать. Но ему нравится ее смущать.       — Это все из-за чулок?       — Разумеется.       — Удивительно, как мужчин возбуждает какая-то маленькая незначительная деталь, — произносит она лукаво. — Но я могу понять. Когда ты на приемах весь затянут в черный бархат, у меня мгновенно пульс учащается. Мы как подростки, честное слово.       — Вздор, — Северус берется за дверную ручку. — Подростки совершенно не знают толка в любовном искусстве, у них нет никакого опыта, одна глупая мышиная возня.       ...В сторожке жарко натоплено: Северус периодически появляется здесь, чтобы поддерживать тепло внутри небольшого помещения. За решетчатыми окнами льет декабрьский дождь, иногда превращаясь в мокрый снег, и до Рождества остается совсем немного времени.       Гермиона, чьи каштановые волосы напоминают разворошенное гнездо, терпеливо расчесывает их у камина, и простыня, посмев сползти с ее тела, бесстыдно обнажает грудь с еще торчащими сосками.       — Не вздумай поправлять, — негромко произносит Северус, вприщур глядя на нее с матраса. — Иначе я овладею тобой в третий раз.       — Как ты думаешь, — задумчиво говорит она, перекидывая свою копну направо и на мгновение задерживая гребень в воздухе. — Мы пригласим Блэков к себе на праздник в этом году или отправимся на Гриммо? Нужно бы определиться, Рождество уже через неделю.       Северус закладывает руки за голову.       — Я не готов лицезреть все семейство в нашей столовой: она слишком мала, будем честны, и не выдержит подобного натиска. Но мы можем сперва заглянуть к самим Блэкам или Розье, провести этот идиотский ритуал обмена всякой чепухой и вернуться домой в компании Вероники.       Гермиона поворачивается к нему вполоборота.       — Филипп, конечно, будет счастлив, но, по-моему, между ними возникло небольшое напряжение — из-за возвращения Джеммы.       — Глупости. Тебе просто кажется, вот и все.       — Вероника очень ревностно блюдет свою честь, а Филиппу, напротив, хочется ласки от любимой в такой тяжелый момент, — Гермиона наконец откладывает гребень. — Мужчины устроены несколько иначе, очевидные вещи для них порой совсем не очевидны.       — Мальчик не станет предпринимать ничего неприличного, он дышать рядом с ней боится. Кроме того, ее сдержанность подтолкнет его к более решительным действиям, она все делает правильно. Нет ничего более подгоняющего мужчину к нужным решениям, чем женщина, которая четко очерчивает границы дозволенного. Филипп уже подал на развод — следовательно, он скоро станет свободным.       Гермиона приподнимает плечо.       — Я несколько опасаюсь принца Уильяма.       — Нечего его опасаться. По всем внешним признакам он предпочитает мужчин.       — С чего ты взял?       — Не собираюсь вдаваться в подробности, просто прими мои слова как истину, — Северус кладет ногу на ногу. — Возможно, он поухаживает за мисс Блэк для вида, так, чтобы порадовать отца, но дальше этого дело вряд ли продвинется. И честно говоря, я начинаю поддерживать идею тайной свадьбы — даже если девочке она претит. Иногда обстоятельства так складываются, что нельзя получить все, но можно получить главное. Разве не в этом суть?       К его неудовольствию, Гермиона все же заворачивается в простыню и придвигается поближе к огню. По крыше яростно барабанит дождь, и из оконных щелей тянет сыростью. Да, в зимнее время сторожка не так уж и удобна, но другой возможности насладиться друг другом Северус не видит. Чертов Поттер продолжает жить в его доме.       — Я надеюсь на благоразумие Джеммы.       — Зря. Вся эта история с Джеммой в принципе случилась из-за того, что наш сын перестал думать той головой, что растет из шеи. Тем не менее, я благодарен ей за то, что тем самым она вырвала его из лап церкви. А с мисс Блэк я поговорю лично: мы неплохо ладим.       — Меня немного огорчает отъезд мадам Лестрейндж, — Гермиона перебирается обратно на матрас и ложится рядом с Северусом. — В первую очередь, конечно, из-за ее покровительства, она одним щелчком пальцев могла решить самую сложную ситуацию. И потом, его величество теперь остался один, а одинокие мужчины способны придумать разные невозможные вещи и довольно ранимы. Как он?       — Хандрит.       — То, чего я и опасалась.       Северус умалчивает о том, что король уже дважды интересовался Вероникой. Нечего сеять панику, это могло быть простое любопытство. Северус также умалчивает и о своих отношениях с Роули, который недавно прислал письмо чужой совой. Рано или поздно, конечно, их взаимодействия станут явными, и Гермиона справедливо рассердится, но сейчас чем меньше она знает, тем лучше для нее.       — Знаешь, мы сегодня с Альбусом варили зелье забывчивости, — произносит он вслух. — И я задумался об одном любопытном ингредиенте: о воде из реки Лета, осознав, что никогда не рассматривал природу этой воды. Где она течет?       — Я еще давно выяснила, что реки не существует, о ней нет никакого четкого упоминания в школьных справочниках, — Гермиона авторитетно сдувает прядь волос со щеки. — Лета — река подземного царства в греческих мифах. "Кануло в Лету" — слышал такое выражение? Но никто всерьез не полагает, что существует настоящее подземное царство...       Она вдруг приподнимается, опираясь на руку, в сильном волнении. Северус скептически приподнимает брови.       — Что такое?       — Но ведь вход в подземелье Хогвартса охранял Цербер! — Гермиона ошеломленно прижимает пальцы к губам. — Следовательно, Аид на самом деле существует. Греческая мифология — ничуть не мифология, а самая настоящая реальность...       — Вот по этой причине я и не доверяю справочникам, — усмехается Северус, понимая, что до конца вечера она будет занята поиском информации об Аиде. — Однако, ты права: Цербер действительно охранял вход в подземелье, где хранился философский камень. Честно говоря, до сегодняшнего утра я считал его лишь жертвой неудачного эксперимента с оборотнями. Порой очевидное лежит на самой поверхности. К счастью, нас подземное царство и его обитатели нисколько не интересуют.       Гермиона категорически не соглашается с этим заявлением и срочно требует вернуться домой, чтобы немедленно отправиться в министерскую библиотеку.       ...Роули назначает ему встречу не в больнице святого Мунго, и Северус находит этот шаг благоразумным: у Шарма и Спенсера везде есть свои уши, а учитывая, что Выручай-комнатой пользуются агенты последнего, бывать там часто кажется абсолютно рискованным.       Они встречаются в комнатке на заднем дворе старой таверны, расположенной на задворках Лондона. Пройдя по хлюпающей грязи несколько футов, Северус оказывается в тускловатом прямоугольном помещении, где горят только четыре свечи. Роули сидит в углу над кружкой пива, на голову его надвинут капюшон плаща из плотной шерсти.       — Я получил некоторые сведения, господин аптекарь, и подумал, что они могут вас заинтересовать, — тянет Роули как кот, поглядывая на него из-под капюшона. — Сядьте.       Северус опускается на скамью — но не напротив него, а немного наискось. Так сложнее плеснуть ядом в лицо.       — Замышляется два или три весьма грандиозных прожекта, — продолжает Роули вкрадчивым голосом. — Мне сообщили о них только вчера, и как вы видите, я сразу же докладываю о них вам. Спенсер с подачи Шарма собирается сперва попробовать изменить более далекое прошлое — и весьма значительно. Не уверен, что речь идет именно об изменении хода истории: так как я непосредственно не участвую в процессе, мне недоступны все детали. Но я управляю Выручай-комнатой, и мне приказано настроить ее на тысяча четыреста восемьдесят пятый год.       Северус настороженно хмурится.       — Битва при Босворте, если мне не изменяет память.       — Очевидно, господин Шарм попробует оставить престол Йоркам, что, в конечном итоге, отразится негативно на развитии империи, ведь тогда мы не получим Елизавету на троне, и кто победит испанскую армаду, остается загадкой.       Северус зло морщится.       — Никак не пойму его маниакальное стремление менять что-либо в историческом процессе. Что ему это даст? Невозможно настроить естественный ход событий так, как необходимо, это просто невозможно.       Роули невозмутимо скрещивает пальцы.       — Полагаю, этап конкретно изменения событий уже позади. Он пробовал им заниматься, но изменения действительно не принесли никаких плодов. А вот создание новой модели реальности — то, что увлекает господина Шарма больше всего. Попробав разные версии, он выберет для будущего ту, что больше других отвечает его взглядам. И надо сказать, что Корвин Мракс у власти его совершенно разочаровал.       Северус хмыкает.       — Я ничуть не удивлен.       — Почему же? — водянистые глаза Роули обращаются к нему.       — Мраксы, пришедшие к власти, слишком агрессивно амбициозны. Они бросаются на страну, как голодный волк на стадо овец, и вспарывают брюхо, выжимая из него все соки. Шарму скучно владеть безжизненным обществом, ему нужно процветание, но то, что он держит в кулаке, — Северус на несколько секунд умолкает, потом спрашивает: — И когда планируется осуществить этот проект?       — Неизвестно. В ближайшие сроки — в течение месяца или двух. Лорд Спенсер чего-то ждет, но чего именно, от меня пока что скрывают. Я слышал только слово "освобождение".       Северус поглаживает подбородок: "освобождение" явно указывает на то, что Фабиан скоро каким-то образом вырвется из своего небытия. Более того, он, Фабиан, уверен, что освободится. Как?       — Благодарю вас, господин Роули, — произносит он, поднявшись и надевая шляпу. — До встречи.       Поразмыслив, Северус отправляется не домой, а на Риджентс-стрит, чтобы приобрести подарки. Вся предрождественская суета утомляет его, заставляя в нетерпении ожидать завершения праздника, и только обещанное появление Филиппа придает ему сил, чтобы блуждать между десятком лавок с самыми разнообразными товарами.       Констанции он покупает отрез дорогой коричневой шерсти, Гермионе — французское кружево, Веронике — веер из слоновой кости, но никак не может придумать, что подарить Филиппу, и в итоге возвращается домой в сильном раздражении.       На рассвете, перед тем, как отправиться на охоту, Северус проверяет оружие и спускается вниз, в холл, чтобы надеть шляпу и плащ. Лошадей Розье обещает предоставить — ему и Блэку, так что Гермес останется спокойно дремать в стойле, в безопасности.       В холле стоит, прислонившись к стене, Филипп. В полутьме помещения весело блестят его глаза, радуясь встрече.       — Мама попросила через Веронику передать мне, что вы замыслили крайне опасное предприятие — и без меня, — Филипп крепко обнимает Северуса, несмотря на его недовольное лицо. — В самом деле, отец, не стоит предпринимать охоту в мое отсутствие, я хотя бы немного отвлекусь от дел.       Северус резко возражает:       — Вот именно тебе ни в коем случае нельзя там появляться. Эти волки — порождение магических колебаний, и эта магия может столкнуться с твоей. Я не собираюсь тобой рисковать. Женщины! В следующий раз я ничего не скажу твоей матери, обещаю.       — Я же долгое время занимаюсь с Альбусом, отец, я справлюсь с магией, — Филипп плотнее затыкает пистолет за пояс. — Что же, трансгрессируем к капитану Розье?       Они выезжают в лес вчетвером: лошади идут свежей быстрой рысью по лесной, местами подмерзшей дороге, и перья на шляпах покачиваются в такт равномерным движениям. Далеко в верхушках деревьев предупреждающе ухает сова.       — Предполагаю, что логово их в северной части, — Розье наконец останавливает вороного и осматривается, потом взмахом руки просит следовать за собой, на боковую тропинку, где только две лошади могут ехать бок о бок. — В стае десять волков, наша задача — убить вожака. Попробуем стрелять, но держите палочки наготове.       Северус сжимает губы, искоса глядя на улыбающегося Блэка. Все они, кроме Филиппа, не понимают, с чем им предстоит иметь дело.       Они спешиваются и, привязав лошадей, некоторое время идут пешком сквозь заросли пожухлого папоротника. Пахнет сырым мхом и опавшей листвой.       — Здесь, — произносит Розье шепотом, — разделимся...       Но договорить он не успевает. Огромным прыжком из-за куста на них выпрыгивает, очевидно, дозорный и коротким воем подает сигнал. Блэк, выругавшись, стреляет в него, и волк, заскулив, припадает к земле. Вторая и третья пули заставляют его замолчать.       — Я чувствую их магию, — шепотом сообщает Филипп. — Ты прав: это непростые волки.       Северус раздраженно вздыхает, но оставляет его слова без ответа, глядя на надвигающуюся на них рычащую стаю.       — Я беру двоих левых, — Розье заправским движением взводит курок. — Кастор, ваши — справа, господину Снейпу достанутся те, что в центре.       — А мне оставьте вожака, — холодным, остраненным тоном произносит Филипп, не притрагиваясь к пистолету, но неторопливо вынимая палочку. — И не вмешивайтесь.       Как и всегда в таких ситуациях, все происходит невероятно стремительно: волки обрушиваются на них рычащей стаей, щелкают зубы, звучат выстрелы и визги, потом — заклинания. Один из крупных волков валит на траву Блэка, и Розье взмахивает палочкой, сбивая его с ног. Блэк, вытащив кинжал свободной рукой, всаживает его в мощную шею зверя.       Северус расправляется со своей частью стаи и тут же взглядом ищет Филиппа: тот стоит напротив вожака, пригнувшегося для прыжка, и не сводит с него глаз.       Потом Филипп делает шаг вперед — волк низко рычит в ответ, но все еще не двигается с места.       Еще шаг.       — Филипп! — произносит Северус и нервно облизывает губы.       Но сын его не слышит. Протянув руку к волку, он вдруг пошатывается и падает на колени, но и волк, готовый разорвать его, неподвижно замирает. А потом медленно поворачивает свою массивную голову к Северусу. Его глаза горят тусклым красным светом.       — Не двигаться, — произносит Северус, краем глаза заметив, как Блэк приподнимает палочку. — Никому не шевелиться и не вмешиваться.       — Что за чертовщина? — громким шепотом произносит Розье. — Мертвые твари шевелят лапами... Они поднимаются!..       Вожак приближается к Северусу, и из его огромной пасти несет гниющим запахом. Он скалится, капая слюной на траву, и его налитые кровью глаза буквально приковывают к месту.       — Стреляйте! — восклицает Блэк взволнованно, чуть ли не подпрыгивая на месте. — Или используйте палочку, черт побери! Он же вас сожрет...       Но в прыжке волк обмякает и безжизненной тушей ударяется о землю. Закатившиеся белки его глаз белеют, лапы уменьшаются в размере, и вся остальная стая умолкает, испустив дух.       — Эй, дружище, вы в порядке? — Розье быстро оказывается возле бледного как статуя Филиппа и помогает ему подняться на ноги. — Что вы с ним сделали?       Филипп многозначительно переглядывается с Северусом и качает головой.       — Вы бы все погибли, не окажись я с вами сегодня, — произносит он тихо, поправляя шляпу. — Волк был буквально накачан даже не то чтобы темной, а измененной магией, никаким оружием с ним не справиться, и обычной магией — тоже. Если такие твари появятся снова, обязательно сообщите мне, отец. И не рискуйте своей жизнью, сражаясь с ними.       Они решают сжечь трупы, и после возвращаются к испуганным лошадям, едва не порвавшим поводья в попытке освободиться. Блэк молча похлопывает серого жеребца, успокаивая встревоженное животное. Северус, ухватившись за луку, одним движением взбирается в седло.       — Слава богу, худшее позади, друзья мои, — произносит Розье повеселевшим голосом, хотя он сам все еще ошарашен увиденным. — До особняка здесь около получаса верхом, скоро Мэри подаст завтрак, за ним мы все и обсудим. Я проголодался, господа.       — Прекрасно вас понимаю, — Блэк трогает лошадь вслед за ним. — Продам королевство за чашку чая.       Филипп едет рядом с Северусом, глубоко погруженный в свои мысли. То, что произошло между ним и существом, явно требует внимания.       — Та магия, что овладела волком, соприкоснулась с моим змеем, — наконец произносит Филипп приглушенно. Его серая хитрая кобыла на ходу срывает листочки кустов. — И несколько секунд я не мог его одолеть, а змей изо всех сил старался подчинить себе волка, чтобы убить тебя. Понимаешь?       — Змей? — Северус приподнимает брови. — Что за дьявольщиной занимаетесь вы с Альбусом?       — Мы работаем над контролированием моей магии, отец. Часть ее хочет освободиться, захватить мой разум, чтобы владеть мной как сосудом, и если ей это удастся, то меня придется убить, чтобы я не совершил зла. Но убить необходимо так, чтобы и магия умерла вместе со мной. Между прочим, то же самое касается Флоренс, но она пока не осознает всей опасности своего положения.       Северус мрачно кивает, похлопывая гнедого мерина по шее: он давно подозревал подобный расклад, и слова сына только подтверждают его страшные догадки.       Но он намерен бороться до конца.       ...Короля он застает сидящим у горящего камина в глубокой задумчивости. Ладонь его с узловатыми толстыми пальцами лежит на раскрытом томе поэзии Овидия. После отъезда мадам Лестрейндж он заметно постарел, лицо его стало более одутловатым и приобрело какой-то желтовато-восковой цвет.       — Время пить ваше снадобье от подагры, ваше величество, — с поклоном произносит Северус, протягивая королю голубой пузырек с теплым зельем.       Георг осушает его одним движением.       — Друг мой, не могли бы вы сделать мне снадобье, избавляющее от тоски?       — Разумеется, сир, — Северус колеблется, но все же замечает: — Но вы уверены, что оно вам нужно? Некоторые моменты стоят того, чтобы их пережить и, так сказать, освободиться, оставить их позади.       Георг со вздохом поглаживает книжную страницу.       — Вероятно, вы правы, господин Снейп. Видите ли, я просто слишком устал, чтобы терзать себя. Изабелла столько лет провела рядом со мной, что я невольно обращаюсь к ней, мысленно, если хочу о чем-то поговорить. С другой стороны я понимаю, отчего она выбрала уехать: все человеческие истории имеют начало и конец. Вот, послушайте, что пишет Овидий:       "Я не пойму, отчего и постель мне кажется жесткой,       И одеяло мое на пол с кровати скользит?       И почему во всю долгую ночь я сном не забылся?       И отчего изнемог, кости болят почему?"       Северус неопределенно пожимает плечами, не разделяя пристрастия короля к поэзии — любой, не только древнегреческой. Все это пустые слова, на которые потрачено драгоценное время. Поэзия — та сфера, в которой Северус не видит ценности. Практическая польза деятельности должна стоять превыше всего.       — Возможно, он попросту не выпил снадобье от подагры. Кости могут болеть по некоторому ряду причин, ваше величество.       Георг громко смеется и захлопывает книгу.       — Вы правильно намекаете мне, господин аптекарь, что некогда королям томно вздыхать об ушедшей любви и что боль в сердце — вовсе не от горечи утраты, а от старости. Попросите лакея подготовить мой камзол, я жду встречи с герцогом Саффолком... Да, и еще, господин Снейп, вы ничего не слышали о расточительстве герцога Блэка? Мне на ухо шепнули, будто он не совсем честен со мной.       Северус спокойно возражает:       — Герцог — один из честнейших людей королевства, сир, вы можете полагаться на него как на самого себя.       Король рассеянно улыбается и взмахивает рукой, прося его удалиться.

Вероника

      Несмотря на некоторую холодность и сдержанность в отношениях с Урсулой, Вероника любезно предлагает ей свою помощь в подготовке свадебного торжества. Миссис Принц, убитая горем своего проигрыша и рухнувших надежд, только бродит по дому, шумно сморкаясь в розовый платочек и вытирая им же покрасневшие глаза. Она до сих пор не оправилась от удара и не представляет, как теперь появляться в свете.       — Вы все знали, — бросает она Веронике праздничным утром, когда та заезжает в Примроуз-хилл, чтобы лично убедиться словам экономки в письме: дом готов к приему гостей. — Вы, мисс, ее лучшая подруга — и сообщница. Вам должно быть стыдно, мисс, что вы способствовали такой трагедии, что вы обрекли мою Маргарет на лишения среди ужасных дикарей. Там столько болезней! А ведь она близорука... Съест что-нибудь, не заметит, не разглядит хорошенько, да и умрет в расцвете лет. Вы, вы всему виной... Никто в наше время не выходит замуж по любви. Как говорится, стерпится-слюбится, так жила и я, и ничего, двоих детей нажила. Да и ваша матушка, насколько я помню, не сразу увидела в супруге свое счастье.       Вероника снова ускользает от разговора. Ей не хочется ни спорить, ни извиняться. Маргарет счастлива — остальное постепенно наладится, даже если возникнут определенные, неизбежные трудности.       Урсула, в голубом атласном платье с кружевными рюшами по обеим сторонам корсажа, сидит перед прямоугольным зеркалом в своем будуаре. В глазах ее мелькает такое выражение, будто она прощается со своим девичеством, своей комнатой и всеми мечтами, которые она здесь лелеяла — и которые, скорее всего, не сбылись.       — Я помогу вам украсить прическу, — произносит Вероника мягко, кивком головы отпуская горничную. Если бы в свете узнали, что в это утро она ездит из особняка в особняк будто некий надсмотрщик торжества, пошли бы сплетни и пересуды. — Я привезла хризантемы, розы и ленты, нити жемчуга. Если хотите, я вам их подарю. Есть ли у вас пожелание, как их вплести?       — По вашему усмотрению, — на мгновение голос Урсулы предает ее, и в нем звучат сухие слезы. — О, мисс Блэк, вы ведь будете рядом? Вы очень добры ко мне.       — Я здесь, — заверяет ее Вероника, но минутная слабость уже остается позади, и выражение лица Урсулы резко становится привычно непоколебимым. — Тогда я использую и нити, и ленты, а над левым ухом можно прикрепить белую розу. Вам нравится?       Урсула едва слышно отвечает так, будто ей все безразлично:       — Да.       Они выезжают в экипаже под взгляды любопытных зевак; гривы четверки вороных лошадей украшены белыми лентами, кучер одет в нарядную ливрею. Гости и родные ждут в церкви, где отец Урсулы проводит ее к алтарю по длинному нефу между древних скамей, изъеденных кое-где жучками.       Самообладанию Урсулы можно решительно позавидовать. Она осознает, что решилась на этот шаг ради своей чести и чести семьи, не питая никаких лишних иллюзий относительно себя или своего жениха. Вероника, задвигая плотнее шторку в экипаже, размышляет о том, что порой отсутствие всяких ожиданий — благо, а не недостаток.       Киллиан, мертвенно-бледный, в изумрудном бархатном камзоле стоит около священника, переступая с ноги на ногу. Вся обреченность отражается на его лице, и когда Урсулу подводят к нему, он только смиренно опускает голову, едва взглянув на невесту. Гости благосклонно наблюдают за женихом и невестой, перешептываясь, и Вероника наконец глазами находит Филиппа. Он стоит между отцом и матерью, весь погруженный в себя, и что-то в его профиле заставляет ее вздрогнуть.       Почувствовав ее взгляд, он украдкой оборачивается, и Вероника одаривает его ласковой улыбкой, занимая свое место рядом с Кастором. Айрис, держа ладонь на животе, тихонечко вздыхает.       — Мы собрались здесь, чтобы соединить этого мужчину и эту женщину...       От напевного голоса священника у Вероники щемит сердце. Придет день, солнечный или дождливый, и они с Филиппом так же окажутся у алтаря, нетерпеливо ожидая, что господь свяжет их жизни воедино. Как ей хочется, чтобы он наступил поскорее...       ...На праздничный прием в особняк Принцев приглашены только самые близкие и друзья: Блэки, Розье, Снейпы, несколько былых товарищей Киллиана по Академии, а также двое наиболее надежных гвардейцев, с которыми тот несет службу при дворе.       Миссис Принц, немного успокоившаяся после свершившейся церемонии, по очереди разговаривает с гостями, радостно улыбаясь. Урсула, напротив, не улыбается вовсе, а Киллиан с тоскливым выражением лица принимает поздравления, стоя в стороне от своей невесты.       — Могу я отнять у вас буквально две минуты? — господин аптекарь вдруг заслоняет своей фигурой остальных гостей. Лицо его привычно бесстрастно. — Отойдемте к окну, сюда... Я хочу дать вам один совет, мисс Блэк, из дружеских побуждений, и только: учитесь отделять мух от котлет.       — Прошу прощения? — Вероника недоуменно приподнимает брови.       Он усмехается — очевидно, ее бестолковости.       — Вы хотите получить все сразу: пышную свадьбу и любимого мужчину. Боюсь, что чем-то одним придется пожертвовать: я не пытаюсь вас напугать или надавить на вас, только предупреждаю, что положение наше не самое благоприятное — король о вас спрашивает, и я полагаю, что принц Уильям может иметь на вас некоторые виды. Вы разбираетесь в этой чепухе лучше меня, но вы слишком молоды.       Вероника смотрит на него с удивлением.       — Но что же вы предлагаете, сэр? Пожениться сейчас, когда сам Филипп говорит, что...       — Фабиан набирает силу, — голос Филиппа раздается за ее спиной, и его ладонь нежно касается ее ладони. — Ни о какой свадьбе сейчас не может идти и речи, отец. Я никак не могу взять Веронику в Лондон будущего сейчас — это исключительно опасно, кроме того — я все еще женат. Разведут нас с Джеммой не раньше, чем через месяц или два. Вступать в брак до этого момента невозможно, отец. Зачем вы мучаете Веронику?       Господин Снейп недовольно поджимает губы.       — Я? Я прямо убеждаю вас не совершать глупостей ради часа службы в Кентербери, не говоря уже о том, что вам следует найти весьма сговорчивого католического священника, чтобы провести обряд в англиканской церкви. Как только ты получишь свободу, женитесь, в ту же минуту женитесь. Пусть Вероника останется здесь — но ваши узы уже никто не разрушит.       Карие глаза Филиппа наполняются сомнением, и Вероника чуть сжимает его ладонь. Если он решится на тайную свадьбу при условии, что их любви действительно будут угрожать внешние обстоятельства, она не станет капризничать.       — У меня для вас послание, — с улыбкой произносит он, когда господин Снейп вновь присоединяется к гостям. — Возьмите.       Вероника с любопытством разворачивает листок бумаги. На нем изящным почерком написана всего лишь строчка: "Я делаю все, чтобы Ланселот как можно быстрее оказался вашим. Ф".       — Поразительно, как стремительно женщина превращается из соперницы в союзницу, — шепотом произносит Вероника. — Но, признаться, мне не нравится, что она называет вас Ланселотом: по этой логике получается, что я — ваша Гвиневра, а как вы знаете, любовь их была весьма трагической. Впрочем, оставим. Пойдемте танцевать? Здесь все свои, никто не проговорится, мы можем провести весь вечер вдвоем. Вы поздравили новобрачных? Мне кажется, Урсула сегодня очень красива, как вы считаете?       Филипп бросает оценивающий взгляд на девушку, стоящую возле своей безразличной матери.       — Я бы совершенно точно прошел мимо, без всякого сожаления.       Вероника легонько ударяет его веером.       — Ужасно, ужасно грубо с вашей стороны! Стыдитесь! Ну, что же вы медлите, ведите меня скорее за собой, вы слышите, играют мазурку?..       После танцев им удается проскользнуть в зимний сад, где грустные кусты роз миссис Принц вместе с увядшими бутонами замерзают из-за внезапно наступивших холодов. Ей бы следовало использовать заклинание вечного нагревания, чтобы поддерживать определенную температуру.       — Я буду немножечко дерзкой сегодня, — лукаво говорит Вероника, уводя Филиппа в самый конец оранжереи. — И скажу, что "миссис Принц" звучит приятнее, чем "миссис Снейп". Будто я выхожу замуж за сказочного принца.       Вместо ответа он целует ее, положив ладонь на талию, и по ее телу пробегают обжигающие разряды, охватывая ее пламенем. Но это пламя чистое и девственное, и в нем еще нет нетерпеливости страсти.       — Вы потеряете свой титул, свое положение. Из герцогини вы превратитесь в жену врача, — произносит Филипп тихо. — Вы останетесь одна дома, пока я буду спасать чужие жизни, день за днем. Меня могут вызвать даже на Рождество или ваш день рождения. Знаете, я иногда думаю, что вас постигнет ужасное разочарование и вы начнете сожалеть о вашем выборе.       Веронике совсем не нравится драматичность его тона. Что-то с ним происходит, но он не рассказывает ей всю правду, чтобы не огорчать.       — Вы не верите в мою любовь? Ведь медальон не умеет лгать, наше чувство — настоящее, ведь вы и сами ощущаете... А раз так, то мы справимся с любыми трудностями, милый друг. Я терпелива, я все вынесу, не стоит во мне сомневаться ни на секунду, этим вы меня только раните. Пусть даже вы будете работать не покладая рук, я стану вашим утешением, я окружу вас заботой, не буду вас попрекать ничем. Я найду, чем занять себя в ваше отсутствие, а когда вы вернетесь домой, я буду самой ласковой женой, я сделаю все, что вы попросите.       — Я только в вас и верю, любимая, — он целует ее ладонь, стянув перчатку. — Как мне нравятся ваши пальчики, Вероника. Простите мою хандру, я постараюсь не огорчать вас впредь. Сейчас я бы попросил просто подремать на ваших коленях — и думаю, в будущем эта просьба будет не так уж и редка.       Вероника блестит глазами.       — Но вы обещали говорить мне правду. Что случилось?       Филипп тяжело вздыхает.       — Грозовая туча постепенно надвигается на мою голову, вот и все, ничего нового. Боже мой, я вас напугал, наверное, своим настроением, вы даже побледнели. Ужасно. Какой стыд! Я должен поддерживать ваш дух, а сам веду себя последнее время как бесконечно ноющий ребенок. Обещаю, я скоро отвезу вас на бал в Вену, и мы попробуем любые пирожные, какие сможем.       — Все мужчины — немного дети, — смеется Вероника, с утешением поглаживая его по волосам. — Давайте вернемся в зал, иначе нас потеряют и примутся искать.       Когда мужчины уходят в курительную, женщины переходят в уютную гостиную миссис Принц, и Вероника в очередной раз чувствует себя неловко, представляя, как сама бы расставила здесь мебель. Но настроение после опасений Филиппа у нее портится, и миссис Снейп, очевидно, заметив это, подсаживается поближе к ней на обитый зеленым сукном диванчик.       — Вы чем-то обеспокоены, или мне так показалось? — она наклоняется к Веронике, пока остальные дамы расписываются в альбоме Урсулы в память о знаменательном дне.       — Филипп опасается, что я разочаруюсь в жизни вместе с ним в будущем, что я заскучаю, — отвечает Вероника полушепотом. Миссис Принц, прямая как струна, пьет виски из круглого бокала. — Не понимаю, отчего он видит все в таком мрачном свете, когда я готова сделать все ради нашего счастья. Наверное, дело в их нынешних отношениях с Джеммой.       Миссис Снейп хмыкает и ободряюще пожимает ее локоть.       — Даже в голову не берите, дорогая моя. Филипп — сын своего отца, у них это семейное: придумать какую-нибудь воображаемую сложность и быть уверенным в ее трагической неразрешимости. Совершенно невыносимая черта, но у Филиппа она смягчается его верой в бога, в то, что он укажет путь, даже если придется нелегко, и его более уравновешенной натурой. Северусу сорок шесть лет, а он до сих пор выдумывает всякие глупости про то, что если я начну работать над больницей для магических существ, между нами непременно вырастет какая-то стена. Вот и не знаешь никогда, он это всерьез, или можно весело улыбнуться.       Не спорю, что вам будет нелегко, но вы любите друг друга, а значит, и слышите друг друга. Всегда говорите о том, что у вас на душе, и все будет в порядке, поверьте. Как только закончится этот сумасшедший развод, Филипп воспрянет духом, вот увидите.       И когда Вероника наконец садится в экипаж в зимних сумерках, пряча ладони в муфту, перед ее глазами стоит высокая фигура Урсулы, чье непоколебимое лицо выражает готовность встретиться с любой неизвестностью, ожидающей ее за дверьми супружеской спальни.       ...Гувернантка вырывает Веронику из сна поздней ночью, когда часы уже пробили полночь.       — Вы мне срочно нужны, мисс, — строгим тоном сообщает она, когда Вероника, в одной ночной сорочке, сонно приоткрывает дверь. — Скорее одевайтесь, нам дорога каждая минута.       — Боже мой, объясните хотя бы, что случилось, — шепотом отвечает Вероника. — Адриану плохо?       — Дорога каждая минута, — повторяет гувернантка строго, потом добавляет: — Мне стоит помочь вам одеться, без горничной вы ведь не затянете корсет... Могу я войти, мисс?       Вероника, поколебавшись, впускает гувернантку в спальню и уходит за ширму, чтобы снять с себя ночную сорочку.       — У Адриана случится очень сильный выброс магии, если мы не дадим ему снадобье как можно скорее, — объясняет торопливо мисс Вэнс, — сейчас мне удалось с ним договориться, но времени у нас немного. Сила этого выброса способна уничтожить целый этаж.       Вероника натягивает нижнюю рубашку и замирает, глядя на тусклые цветы на японской ширме. Но ведь на этом этаже находится детская Майи и Эридана, они пострадают, их нужно увести, разбудить няню...       — Сделано, — спокойно отвечает мисс Вэнс, с нотами удовлетворения в голосе отступая на шаг. — Вы одеты, ваши племянники в безопасности, но нам необходимо спешить. Вы знаете, как найти этого еврея, Йозефа?       — В такое время? Сомневаюсь, — Вероника нервно пожимает плечами, — послушайте, то, что вы ищете, нельзя найти у господина Снейпа? Или речь снова идет о тех травах?       Мисс Вэнс качает головой. В мягком свете спальни, сглаживающем ее чуть выступающие скулы, она кажется почти хорошенькой, несмотря на всю строгость своего облика.       — На этот раз нам нужны цветы китайского дерева под названием "Давидия". Ваш Йозеф имеет тесные связи с китайскими торговцами, верно?       Вероника хмурится, размышляя над ее словами.       — Мисс Вэнс, я немедленно разбужу брата, и мы втроем отправимся за травами.       — Ни в коем случае, — гувернантка понижает голос. — Вашего брата вмешивать в вопросы китайцев нельзя, даже опасно. И вы сами — возьмите маску, ту, что надевали на маскарад. Я немного разбираюсь в политических вопросах, так что если вашего брата узнают, ничем хорошим это не закончится. Пистолет у вас имеется? Хватит мужества выстрелить при необходимости? Прекрасно. Берите плащ и палочку — нам пора действовать.       Накинув капюшоны, они останавливаются перед каморкой еврея, запыхавшись от быстрой ходьбы по грязной узкой улочке. Дважды им встречаются подозрительные прохожие с изуродованными оспой и проказой лицами, провожающие их неприязненным взглядом, и сердце Вероники бьется от страха подстреленной птицей.       — Закрыто, — произносит она, аккуратно потянув на себя стертое пальцами латунное кольцо. — Но я знаю черный вход позади здания, давайте попробуем проникнуть туда.       Узкая деревянная дверца действительно оказывается незаперта, и Вероника, храбро войдя первой в пахнущее кислой сыростью помещение, придерживает ее, чтобы впустить мисс Вэнс. Маленькая каморка, служащая спальней, пуста, но сквозь другую, уже побольше, дверь пробивается тусклый свет и слышится неразборчивый разговор двух человек.       Вероника, приподняв юбки, чтобы те не шелестели, на цыпочках подбирается к круглому отверстию и приникает к нему одним глазом.       — Боже мой, да ведь это господин Роули, — взволнованным шепотом сообщает она гувернантке, предварительно использовав заклинание "Силенцио". — Что ему потребовалось от Йозефа?       — Господин Роули — главный целитель святого Мунго. Возможно, они сотрудничают, чтобы больница имела возможность покупать те ингредиенты, которые невозможно достать праведным путем. Разумеется, я могу и ошибаться.       Они терпеливо ждут, пока Роули исчезнет — но тот и не думает торопиться, составляя с дрожащим Йозефом какие-то невозможно длинные списки. Минуты сменяют друг друга, проходит уже полчаса, наконец час, и тогда мисс Вэнс в отчаянии произносит:       — Нам придется каким-то образом вмешаться. У вас есть идея?       Вероника со вздохом касается медальона — ей неудобно беспокоить Филиппа, но другого выхода из ситуации она не находит.       Он появляется спустя десять минут, с растрепанными после сна волосами, в одной рубашке и кюлотах, со шпагой наготове.       — Вы обе безумны в своей храбрости, — сердитым шепотом заявляет он, выслушав их и оценив обстановку. — Интересно, что же делает здесь этот дьявол Роули?..       — Вы можете выманить его отсюда? — осведомляется мисс Вэнс невозмутимо.       — Я даже готов помочь в осуществлении этого хитроумного плана, — раздается голос позади них, из темного угла комнаты.       Филипп одним движением выхватывает шпагу, Вероника — пистолет, и только мисс Вэнс остается неподвижной, с невозмутимостью взглянув в лицо незнакомца, вышедшего из тьмы в полусумрак.       — Стойте, стойте, не троньте его, — Вероника кладет руку на локоть Филиппа, уже вставшего в атакующую стойку, и снимает маску с лица. — Лорд Александр Кавендиш, вы ли это? Какая неожиданность... Здесь, в таком месте, в такой час... Люмос!       Кругловатое, со смешливым выражением, лицо старшего брата Генри очерчивается перед ними в ярком свете палочки. Голубые глаза полны озорства, проступающая русая щетина говорит о некотором безразличии к своему внешнему виду. Вероника давно не встречала его в свете: ходят слухи, что он заперся в своей лаборатории, чтобы создать какую-то невероятную машину или механизм для покорения мира. Другие говорят, что он не женится, потому что в результате этих экспериментов покрылся шерстью и превратился в зверя, и теперь весь род Кавендишей обречен.       — Признаться, леди Блэк, я удивлен не меньше вас, клянусь, — он задерживает взгляд на гувернантке. — Какую насыщенную жизнь ведет аристократия тайно... Не припомню вас, мисс. С кем имею честь разговаривать?       — Мисс Эмма Вэнс.       — Гувернантка. И фамилия знакомая... Угадал?       — Скорее, занимаюсь воспитанием детей с редкими особенностями, — отвечает та спокойно. — Нам нужно срочно получить цветки "давидии", иначе в особняке на Гриммо станет одним этажом меньше.       — Как вы говорите? Одним этажом меньше? — в глазах лорда Александра загораются огоньки. — Хотите сказать, ба-бах — и все? Взрыв, черный или белый дым, огонь? Или природа магии несколько иная, и все обойдется без дыма?       Филипп наклоняется к уху Вероники, щекоча его дыханием.       — Он что, сумасшедший?       — Верно! Браво, молодой человек, вы угадали, — лорд Александр хитро потирает руки. — Все, что вам стоит знать обо мне — я сумасшедший. А что с нас таких взять? Нечего. На нет и суда нет. По счастливой случайности мне тоже требуется "давидия". Видите ли, она используется...       — Для усиления смазывающих свойств деталей, тогда они крутятся сами по себе, — перебивает его мисс Вэнс, и лорд Александр воззряется на нее так, будто видит впервые. — Сейчас нас подобные факты совершенно не интересуют. Господин со шпагой, у вас есть идеи, как поскорее избавиться от лорда Роули?       Филипп потирает переносицу, и сердце Вероники на мгновение наполняется нежностью к нему за то, что он появляется тотчас, как она его позовет, где бы он ни находился.       — Чертов Роули наверняка не захочет, чтобы кто-то узнал о его присутствии и связи с евреем. Я постучу к Йозефу с главного входа, а вы, лорд Кавендиш — изнутри. Надеюсь, этого будет достаточно. Я прослежу за Роули, если он не трансгрессирует, потом вернусь к вам. У вас шпага имеется?       Лорд Кавендиш молча подносит к свету двуствольный пистолет, и Филипп, кивнув, быстрым шагом покидает комнатку вместе с ним. Вероника и мисс Вэнс, прижавшись к стене, накидывают капюшоны на лица, сливаясь с темнотой.       Услышав стук, лорд Роули на мгновение умолкает, а Йозеф бормочет что-то неразборчивое, явно расхаживая по комнате.       — Кто стучится к тебе ночью, еврей? Отвечай!       — Ума не приложу, господин! — панические нотки в голосе Йозефа невозможно подделать. — Клянусь, я никого не приглашал...       — Тихо. Замолчи! — Роули вдруг с шумом вдыхает воздух. — Я чувствую особую магию, ту, которая мне нужна... Неужели этот мальчишка здесь? Нет, мне, должно быть, показалось... Прощай, еврей, я вернусь завтра. Да смотри, ничего не перепутай.       — Как же, как же, ваша светлость...       Они выжидают кажущиеся невероятно долгими пять или десять минут, но голос Роули больше не звучит по ту сторону стены, однако и Филипп тоже не возвращается. Лорд Александр, приоткрыв дверцу, с возгласом приветствия заходит к перепуганному Йозефу и властно похлопывает его по плечу.       — Друг, мы пришли за давидией. Так уж сошлись звезды, что этой ночью она нужна всем в этом грустном королевстве. Найдется ли у тебя баночка чудного растения? Желательно, масло из корней и сам порошок. Я щедро заплачу, не сомневайся.       — Сэр, у нас есть...       — Я превращусь в труху, если позволю женщине вынуть хоть шиллинг в моем присутствии, — лорд Александр угрожающе сдвигает брови. Мисс Вэнс поспешно убирает кожаный кошелечек обратно в карман плаща. — Йозеф, дорогой, поживее, час уже поздний, мы все желаем лечь спать... Зачем вам давидия, позвольте узнать, мисс очаровательная суровая гувернантка?       — Не позволю, сэр.       — Вот так всегда, — лорд Александр с досадой разводит руками, обращаясь к Веронике. — Стоит только заинтересоваться женщиной, которая знает толк в науках, как она остается глуха и слепа. А потом меня обвиняют в том, что я уничтожаю наш род. В самом деле, не могу же я жениться на этих чучелках из залов с картинами... Позвольте, но, может быть, вы хотя бы придете взглянуть на мою лабораторию?       Мисс Вэнс впервые — за все время, что работает с Адрианом — смущается.       — Я бы взглянула на вашу интересную машину, но у меня очень много обязанностей.       — Послушайте, но ведь у вас имеется день вне детской, — лорд Александр строго смотрит на Веронику. — Сжальтесь, мадемуазель, я, возможно, впервые встретил человека, который не брезгует моими увлечениями.       Вероника сдержанно улыбается, подавляя страх при мысли, что Филипп до сих пор не появляется.       — Мисс Вэнс свободна в любой день, когда ей будет угодно, уверяю вас.       Йозеф возится с мешочками и склянками, бренча и звеня, бормочет что-то злое под нос. Дверь, предупреждающе скрипнув, приоткрывается, и в лачугу вновь входит Филипп.       — Я повел Роули за собой, а затем трансгрессировал в Линкольн, наугад, чтобы оторваться от преследования. Я вспомнил, что отец говорил о нем: у него особый, редкий дар: он — магическая ищейка, — шепотом сообщает Филипп. Вероника только с тревогой сжимает его запястье. — Не бойтесь, мне ничего не грозит, но вам стоит держаться от него как можно дальше. Я посторожу, идите к Йозефу... Как думаете, какое у него дело с Роули? Вы видели, куда он спрятал бумаги?       — В халат.       — Черт, — глаза Филиппа тут же устремляются на еврея. — Мы могли бы легко их заполучить, какая же информация хранится в этих бумагах... Можно использовать Конфундус, потому что на "Империо" сбежится вся армия мракоборцев вашего брата.       — А Йозеф не пострадает?       — Нисколько.       — Мы получили то, что хотели, мисс, — окликает ее гувернантка, прерывая беседу. — Полагаю, нам немедленно стоит вернуться домой, если дом еще стоит на своем месте, разумеется.       Филипп клятвенно обещает заглянуть на Гриммо перед тем, как отправиться назад в будущее, и Вероника поспешно трансгрессирует вместе с мисс Вэнс, оставляя мужчин наедине с евреем.       Адриан полулежит в своей детской в кровати, не двигаясь, и только бешено вращает глазами. Мисс Вэнс, спокойно вынув порошок, купленный у Йозефа, быстро смешивает его в чугунной ступке с остальными уже заготовленными заранее ингредиентами.       — Я думаю, вы не считаете меня плохим специалистом, мисс Блэк.       Вероника разглядывает племянника: он будто погружен в какой-то тяжелый, кошмарный сон. Как странно, что такое происходит у детей из рода Мраксов...       — Я нахожу, что вы прекрасно образованны в области воспитания детей, особенно таких сложных, как Адриан. Мальчик ведет себя гораздо лучше, чем до вашей работы с ним. Он был совершенно неуправляемым, а теперь даже может спускаться в гостиную и пытается найти общий язык с другими детьми.       — Тем не менее, мисс, я вынуждена признать, что не добилась того результата, той цели, которую изначально поставила перед собой, — мисс Вэнс заливает смесь ингредиентов водой и ставит котелок на огонь, непрерывно помешивая. — Я полагала, что моего опыта достаточно, чтобы мальчик справился и со своими чувствами ревности и обиды, и со своим магическим состоянием. Разумеется, работа еще продолжается, мы ни в коем случае не останавливаемся. Но мне очевидно одно: мальчика придется отправить учиться, и как можно скорее. Хогвартс ему не подойдет, но Дурмстранг поможет проявить таланты. Я говорю об этом вам сейчас, через некоторое время поделюсь наблюдениями с леди Блэк. Полагаю, я задержусь у вас еще на три или четыре месяца.       Вероника смотрит на пенящуюся поверхность зелья. Часы на этажерке показывают два часа ночи.       — Я знаю, что Айрис недовольна вашим присутствием, но вовсе не из-за неуважения к вам, она просто...       — Ревнует. К сожалению, своей чрезмерной заботой ничего хорошего для Адриана леди Блэк не делает, только усугубляет ситуацию — но она не умеет иначе, — мисс Вэнс помешивает один раз по часовой стрелке, и два — против. — Материнство не приходит ко всем натуральным путем, ему необходимо учиться каждой женщине. Благодарю вас за помощь, мисс, вы можете спускаться к себе.       К радости Вероники, Филипп ждет ее у дверей спальни, устало прислонившись спиной к стене.       — Что вам удалось узнать? — шепотом спрашивает она. — Что за тайна в этих бумагах?       — Шифр. Я попробую с ним разобраться, — отвечает Филипп негромко. — Вы правильно сделали, что позвали меня. Может статься, мы получим ключ к важной разгадке.       Вероника колеблется и краснеет от смущения, потом произносит:       — Вы... Пожалуйста, зайдите ко мне на одну минуту, без горничной я не справлюсь с платьем. Женщина такая беспомощная в моем времени...       Дрожа от волнения, она поворачивается к Филиппу спиной в темноте спальни, чуть наклонив голову вниз, и чувствует, как его пальцы осторожно и несмело развязывают ленты шнуровки. Их близость в темноте, ощущаемая крошечными прикосновениями и угадываемая по дыханию, обжигает ей сердце.       Филипп нежно касается ее распущенных волос, чуть отодвигая их в сторону, и целует обнаженное плечо и шею.       — Полно вам, подите, подите, — шепчет Вероника не оборачиваясь.       — Ничего дурного не случится, — он разворачивает ее к себе и приникает губами к губам. Этот поцелуй, уже совсем не такой невинный, как раньше, заставляет Веронику задрожать и отступить назад. — Доброй ночи, любимая, спите спокойно.       Но Вероника, растревоженная и ночным приключением, и появлением Филиппа в своей святая святых, куда не входил даже брат, и этими не лишенными скрытой страсти прикосновениями, забывается в горячем сне только на рассвете.