19. Дыхание смерти

Элизабет

      Утренние приступы тошноты становятся все сильнее, и Элизабет безуспешно пытается найти рецепт зелья, выписанного ей студентом Принцем, но приходит к выводу, что он безвозвратно утерян. В Ильверморни она теперь появляется только ближе к полудню, бледная, с флаконом нюхательной соли, но все такая же педантичная в отношении исполнения своих обязанностей и этим заслужившая уважение и авторитет преподавателей. Впрочем, кроме этих обязанностей, других и не остается: вся Филадельфия погружена в пучину борьбы с оспой, школы и университет закрыты, в них развернуты больницы. К середине декабря умерло уже триста человек, и эта страшная цифра продолжает неуклонно расти.       "Мы словно вернулись в средневековье, превратились в город, пораженный чумой. Берегите себя, душенька, рождественский прием нам придется отложить до наступления благоприятных дней".       Элизабет откладывает письмо миссис Томас, жены губернатора, в сторону, на туалетный столик, снимает перчатки и переводит взгляд на свое отражение в зеркале. Осунувшееся и бледное из-за плохого сна и тошноты, с теперь кажущимися большими глазами, оно потеряло былую привлекательность. Беременность уродует ее, вопреки всем заверениям древних тетушек из комитета, что женщина в ожидании прекрасна как Мадонна. Может быть, в этот раз вправду родится девочка, потому что, нося Августа под сердцем, она не превращалась в дурнушку.       — Миссис, я подала вам завтрак, — горничная стучится в комнату, но не заходит. Все держатся на расстоянии друг от друга и открывают окна нараспашку, выходя из комнаты. В особняке Мортонов осталось лишь шестеро слуг, включая кучера и конюха. — Пожалуйста, спускайтесь.       Часы бьют полдень, и Элизабет наконец ощущает голод, пробившийся сквозь отступающую тошноту. Придвинув поближе вареное яйцо, она размышляет, что дети приходят в мир через муки родов и долгие страдания их матерей. Поразительно, с каким отношением постоянно сталкивается женщина, будучи той, что дарит жизнь. Казалось бы, ее необходимо возносить как святую, но большая часть мужчин видит в ней только возможность удовлетворить свои низменные потребности. Когда-нибудь женщина придумает, как зачинать ребенка без мужчин — и зачинать только девочек. Все зло, что рушится на плечи женщин, происходит от мужчин. Разве кто-нибудь хоть раз слышал об ужасном случае насилия, совершенном женщиной, напавшей на солдата или кучера в темном переулке?       Элизабет тихонечко посмеивается, очищая еще теплое яйцо, и представляет подобное зрелище.       У Доббина бы наверняка случился сердечный приступ! Она смеется уже громче и тянется за солью. Пустой стульчик, сделанный на заказ специально для Августа, привлекает на мгновение ее взгляд, и смех сразу стихает.       Сына она не видела с самого начала карантина: он вместе с гувернанткой и дикаренком живет с отцом, который никуда не выезжает. Они обмениваются письмами каждый день, но запрет на трансгрессию, введенный мракоборцами ради безопасности волшебников, лишает ее радости встреч.       — Майор Доббин, миссис, — сообщает горничная робко, когда Элизабет уже завершает завтрак, отправив в рот последний кусочек вяленой оленины. — Пустить?       — Проведите его в гостиную, — быстро произносит Элизабет, поднимаясь и промакивая губы салфеткой. — Я сейчас же приду, только ополосну лицо. Подайте господину майору маску.       Личные визиты строжайше запрещены указом губернатора, однако Доббин нарушает его на свой риск, приезжая длинной, окружной дорогой через поле индиго. Он живет один в старом казенном помещении из двух комнат, снятом на окраине города.       — Я рад видеть вас в добром здравии, Элизабет, — Доббин кланяется, прижав ладонь к сердцу поверх красного мундира. Известно, что оспа передается и по воздуху, поэтому в доме он надевает маску из голубого сукна. — Вас ничего не беспокоит?       — Ничего. Только завтракаю нынче в полдень, — многозначительно отзывается Элизабет, стоя у приоткрытого окна, глубже запахивая мягкую шерстяную шаль.       — Я помню, что моя жена страдала тем же недугом, когда носила Роуз под сердцем. Помнится, через несколько недель ей стало полегче, а потом тошнота и вовсе прошла, — ободряюще улыбается Доббин. — Я к вам с плохими вестями: эпидемия не отступает, положение только ухудшается. А тут еще и индейцы подняли головы: в Южной Каролине столкновения с племенем чероки, они достаточно свирепы, чтобы совершить гнусные подлости. Я, правда, мало знаком со здешним коренным населением, и мне не приходилось с ним воевать, но я наслышан об их хитрости и ярости в сражениях.       Элизабет пожимает плечами.       — Полагаю, что вы бы ощутили ту же ярость, попробуй кто-нибудь отнять у вас землю. Мы убиваем индейцев, превращаем их в рабов, ограничиваем их территории, и что же мы хотим получить взамен? Заметьте, мы даже не предлагаем им участвовать в нашей жизни, они нам попросту мешают.       Доббин смотрит на нее заинтересованно:       — Вы полагаете, что если бы они каким-то образом приняли участие в жизни колоний, их настроение изменилось бы?       — Я в этом уверена.       — Но ведь они дикари, они не носят нормальной одежды и спят на шкурах, кроме того, не умеют ни читать, ни писать... образование такого количества народа заняло бы время...       Элизабет возражает, взмахивая рукой:       — Образовывать всех совершенно необязательно. Если рассматривать политические влияния, то хватило бы привлечения вождей к управлению колоний. Они знают эти земли, они принесли бы огромную пользу. Вы, конечно, не помните, вас еще не было здесь, но года три назад у нас погиб урожай — мы просто не знали подсказок природы и всяческих примет.       Доббин неловко замолкает. Его светлые волосы причесаны чуть набок, как положено в свете, и это придает его лицу слегка нелепый вид. Вероятно, из-за этой самой нелепости ей так сложно воспринимать его всерьез как мужчину, скорее, как доброго друга, который подставляет крепкое плечо.       — Я, наверное, задержусь здесь на несколько лет, — произносит он с некоторым волнением. — И думаю о том, чтобы перевезти сюда Роуз — я, вроде бы, уже упоминал об этом несколько раз. Не находите ли вы это решение опрометчивым? Не будет ли ей безопаснее остаться в Великобритании, вместе с моей матерью?       Элизабет прикрывает окно, поежившись от налетевшего холода.       — Опасности, майор, таятся везде. Поверьте, я много насмотрелась в приюте... Много унижений и боли испытала от тех, кто должен был защищать нас. А оспа не щадит ни один город, так что рядом с вами девочке безопаснее всего.       Доббин с беспокойством переступает с ноги на ногу. Ее слова, очевидно, подняли в нем волну тревожного ужаса.       — Неужели какой-то негодяй позволил себе прикоснуться к девочкам-сироткам?       — Позволил! Они все считали, что раз мы едим поданную ими холодную липкую кашу, то обязаны отдавать все, что они попросят... Но меня эта участь миновала, я была совершенной дурнушкой в те годы, угловатая, чересчур худая... К счастью, я пошла в отца.       — Вы очень красивы, Элизабет, — заверяет ее майор, поблескивая глазами. Странно не видеть рта собеседника, но представлять, как шевелятся его губы. — Если бы я не знал, что ваш муж чудовище, я бы не посмел признаться... Но я увлечен вами не только из-за вашего прелестного облика. Я говорил вам и повторюсь, что уважаю женщин деятельных, как и женщин, посвятивших себя материнству, прочие кажутся мне беспечными красавицами, порхающими как стрекозы с бала на бал... Когда мы только поженились, Иветт говорила, что мечтает о большой семье, о нескольких детях, которым она посвятит себя... Но Господь забрал ее.       — Вы, я так понимаю, верите в бога.       — Разумеется! — с жаром подтверждает Доббин. — Но разве можно иначе? Только он и ведет нас, помогает, дарует утешение...       — Тогда почему он отобрал у вас жену? — скептически интересуется Элизабет. — Почему он лишил вас счастья, ваш милосердный бог?       Доббин снимает шляпу, приглаживает волосы и водружает ее обратно.       — У меня нет ответа на такой сложный вопрос, мэм, вам, наверное, надо спросить о таких делах священника... Я бы ответил так: он отобрал у меня жену, чтобы я спас ваше дитя. Иногда пути Господни неисповедимы, но не нам судить его. Ведь не повстречай я вас в то утро, вы бы решились на убийство — от отчаяния, от того, что это плод насилия, но ведь ребенок ни в чем не виноват. И потом, у вас есть отец, который поддержит вас, у вас есть друзья, должность наконец — ужасы нищеты вам не грозят.       Элизабет молча отворачивается. Сейчас, когда ее беременность уже насчитывает двенадцать недель, она оглядывается на тот день, когда случайная встреча действительно изменила ее жизнь. Если бы не майор, она бы не оставила ребенка тогда, но теперь... теперь она почему-то находит в нем подсознательную отраду и успокоение.       Доббин вдруг ударяет себя по лбу и восклицает:       — Я едва не забыл о поручении, данном мне Франклином. Ведь он передал мне ответ господина адвоката... Пожалуйста, возьмите, мэм.       Элизабет с нетерпением ломает печать и разворачивает письмо. Пробежав его глазами, она зло поджимает губы. Нет, конечно, она ничего другого и не ожидала...       — Вам отказали в ведении дела?       — Адвокат только скучно повторяет то, что написано в законе, — Элизабет сворачивает письмо. — А закон категорически запрещает развод, если в деле нет прелюбодеяния, двоеженства, отсутствия детей или чрезмерной жестокости. А чрезмерную жестокость доказать невозможно, Корвин не станет избивать меня так, чтобы кто-то это увидел...       — Позвольте, но ведь у него есть внебрачный сын, — возражает Доббин упрямо. — Все, кто имеет дело с вашим мужем, понимают высокую степень его ненависти к индейцам. Раз он принял мальчика в дом, дал ему имя, значит, признал как своего. Об этом давно судачат за вашими спинами.       — Боюсь, что прелюбодеяние с индианкой не посчитают за преступление вовсе, — Элизабет с горечью вздыхает, кутаясь в шаль. — Они своего рода рабы, а с рабами позволительно вытворять что вздумается. Но может быть, в ваших словах что-то есть, я напишу об этом адвокату... Догадываюсь, что он потребует доказательств. Вы читали полные ярости объявления в газетах о сбежавших женах? Бедняжки находились в таком же положении, и я им сочувствую. Знаете, я ведь на мгновение задумалась, а не уехать ли и мне, пока Корвин не вернулся, но поняла, что не сдвинусь с места. Я слишком много отдала Пенсильвании, чтобы отступать.       Доббин соглашается с ней и замечает:       — Вы можете попробовать подать в суд в Массачусетсе или Новой Англии, говорят, их законы несколько иначе смотрят на развод... И будьте уверены, что моя привязанность к вам и обещание дружбы по-прежнему неизменны.       Элизабет сухо кивает. Нет, нет, она больше никогда не выйдет замуж — да и майору нечего обременять себя равнодушной к нему женщиной. Если суд ей бесповоротно откажет, она найдет иной способ убрать Корвина из своей жизни...       Простившись с Доббином, Элизабет некоторое время расхаживает по дому, проходя из комнаты в комнату, оценивая его так, будто видит взглядом гостя. Ничего плохого и не сказать, в меру просторный, добропорядочный, крепкий, со сдержанным вкусом и немного мрачновато обставленный особняк, потому что Корвин скупился тратить лишние деньги на разноцветный атлас и бархат, стоящие гораздо дороже темного сукна.       Но Элизабет останавливается, будто натолкнувшись на невидимое препятствие, и сглатывает, подавляя стон ужаса. Их дом начинает отдаленно напоминать тот самый особняк Мраксов в Йорке, что сперва холодил кровь в ее венах. Порой ей чудились крики жены, забитой Корвином, и она ускоряла шаг, вжав голову в плечи, чтобы скорее добраться до комнаты Беаты. Нет, она не даст истории повториться!       И вся ее идея с разводом превращается в пепел, рождая, как феникс, идею другую, более решительную, но опасную: избавиться от мужа с помощью не только маггловских законов, но и магических. Впрочем, адвокату она все же напишет — относительно дикаренка. Раз уж вся Филадельфия об этом говорит, значит, можно начинать осторожно притворяться, что и она сама обо всем догадалась и крайне огорчена...       И Элизабет, отправив с филином письмо мракоборцу Фонтейну, усаживается в гостиной у огня, чтобы почитать "Опыт о человеке" Поупа, купленный еще год назад на книжной ярмарке у губернатора Томаса и заслуживший оценку Корвина как "редкостная философская дрянь". Впрочем, Корвин никогда не отзывался с одобрением хоть о каком-либо труде кроме финансовых документов.       — Мэм, вам срочное послание, — горничная подкладывает письмо под дверь. — Не забудьте про перчатки, бога ради.       Увидев фамильную печать Рэггов, Элизабет приходит в необъяснимое волнение, так что трясутся руки, и интуиция ее вновь не подводит. Агата пишет, видимо, рыдая — потому что некоторые слова размыты огромными кляксами — что ее муж Сэмюэль убит индейцами чероки при попытке оборонять форт на въезде в Южную Каролину.

Джемма

      Первые несколько дней в Малфой-Мэноре Джемма не живет, скорее, существует в невидимом тумане, всеми силами истерзанной души пытаясь примириться с той мыслью, что Филипп отрекся от нее совершенно хладнокровно. Все это никак не может быть правдой, его просто приворожила к себе эта беспардонная блэковская девчонка, иначе и быть не могло.       Джемма тайком сфотографировала ее портрет и теперь периодически рассматривает, пытаясь найти в девушке хоть что-нибудь, что могло бы привлечь Филиппа. Хороша — но недостаточно, красотой ей не победить, а то, что грациозна и изящна, хорошо воспитана — так похожих светских барышень создают в любом приличном доме, следуя одним правилам. Любая из них ездит верхом, танцует, поддержит скучную до зубовного скрежета светскую беседу, станет прелестной супругой и родит детей в угоду мужу. Чем же она так привлекла Филиппа? Тем, что задумала влюбить его в себя с юности и делала ради этого все, постепенно... Что, если на самом деле этот медальон, что он носит, эта нелепая страшная гусеница и является разгадкой его привязанности? Внутри нее спрятан какой-то магический камень или крошечный пузырек с приворотным зельем. Если бы только сорвать с него медальон, уничтожить его! Тогда бы к ней вернулся прежний Филипп... Но он не подпустит ее к себе близко, уже больше никогда, и все, что ей остается — гадать, почему он вдруг так возненавидел ее, окаменел и оставил одну, оставил ухаживать за едва держащейся на ногах женщиной.       И Джемма, поразмыслив, видит перед собой только два пути: или сделать что-то по-настоящему страшное, низменное, что разорвет их связь навсегда, что сделает ее недостойной прежних чувств в первую очередь для самой себя, или все же попытаться выкрасть медальон. Но Филипп носит его не снимая — она даже аккуратно заглядывала в ванную, когда он, уставший, принимал душ и забыл закрыть дверь на защелку.       Что же, ничего не сделаешь: сейчас она заперта в этом огромном поместье с разрушенной в парке часовней, которую леди Малфой вчера повелела отреставрировать. Джемма в ней уже побывала, из обычного любопытства: маленькое готическое строение с типичными нервюрными сводами и летящим полустертым ангелом в замковом камне.       Взбив волосы пальцами, Джемма садится на постели и сонно берет с квадратного пуфика наручные часы.       Семь.       Пора распределять таблетки для наступившего дня: Филипп заставил ее повторить трижды очередность всех лекарств и строго попросил присылать ему отчет с фотографиями о состоянии больной утром и вечером. Джемме пришлось научиться пользоваться специальным аппаратом для анализа крови, и она также отправляет результаты Филиппу перед завтраком, ровно в восемь утра.       Астория Малфой, почти прозрачная женщина со светлыми, русыми волосами, с худосочным телом, больше похожа на призрака, чем на человека из плоти и крови. Ее бледно-голубые, усталые глаза отражают внутренние страдания, но больше она никак их не выдает и не признается в своем немощном самочувствии. Они обмениваются лишь приветствиями и прощаниями, незначительным набором дежурных фраз, чтобы поддержать разговор — и когда Джемма выполняет свои обязанности, то сразу же уходит или в сад с увядшими розами, устав от запаха лекарств, или в свою комнату на втором этаже.       Годы, проведенные в плену барона Селвина, навсегда оставили на ней свой тяжелый отпечаток. В то время, оторванная от всех родных, от своего времени, без денег, беспомощная, она жила только надеждой, что однажды они с Филиппом воссоединятся, и та согревала ее, а теперь эту надежду отнял он сам, и в ее душе наступила зима. Барона она так и не перестала бояться: он умел причинить ей разную боль, пусть даже изредка физическую. Несколько раз он ударял ее наотмашь по лицу, чтобы показать свою власть, однажды швырнул магией о стену так, что сломал ей руку, и Джемма была вынуждена покориться. Попыток бегства она не предпринимала, зная, что они все равно тщетны: барон внедрил в ее кожу какую-то металлическую плоскую пуговицу под названием "чип" — и заявил, что теперь она, как собака, всегда останется на виду. В какой-то момент она потеряла счет времени, дни сменялись днями, от вечного нахождения дома у нее часто болела голова, а кожа стала сухой и некрасивой, волосы потускнели — только с подсказками Люси она постепенно становится похожа на былую себя, ту, которой восхищались многие. Но даже такая, с сероватым лицом, она красивее Вероники Блэк.       — Я знаю вашу историю, — произносит этим утром леди Малфой, задержав взгляд на бронзовой вазе, в которой стоят розовые лилии. — Простите мне мою прямолинейность, миссис Принц, но я не в том состоянии, чтобы подбирать слова уж слишком тщательно. Я сама предложила Филиппу взять вас к себе сиделкой, и я отчасти понимаю, что вы чувствуете. Мой муж встречался с женщиной за моей спиной, пока я лежала без сил от болезни и пыталась не умереть — ради сына. Я все еще борюсь, хотя и знаю, что даже с операцией мне обещают недолгую жизнь.       Джемма бесстрастно протягивает ей стакан воды. Ее никогда, даже в детстве, не трогало горе незнакомцев, тех, кто не входил в круг ее близких людей. А годы служения Чарльзу, во время которых ей пришлось пожертвовать несколькими людьми ради правого дела, сделали ее сердце еще более глухим к чужому страданию. Жизнь полна трудностей, говорил ей дядя, "но всегда надо стараться выживать — любой ценой, и христианское милосердие, которому нас учит господь, редко этому помогает".       — Я клоню к тому, миссис Принц, что жизнь не заканчивается на мужчине, — леди Малфой запивает лекарство и откидывается на подушку. По утрам она лежит и встает только к полудню, порой даже к обеду. — Мы отдаем им слишком много себя, а в ответ получаем предательство. Нельзя ставить мужчину на место личного идола — слишком больно потом собирать себя по частям. Знаете, чем бы я занялась, если бы окончательно выздоровела? Взяла бы Скорпиуса — и уехала в кругосветное путешествие, играла бы в теннис, ездила верхом, ходила на танго — мне нравится оно своей дерзостью, и была бы абсолютно счастлива. И знаете, что я бы еще сделала: никогда бы больше не любила так сильно, чтобы потом умирать от разочарования. Любить себя — вот самое важное в жизни, и дело вовсе не в эгоизме. Вам неприятно то, что я говорю?       Джемма терпеливо забирает у нее пустой стакан.       — Вы говорите практически то же самое, что Филипп, что мисс Спенсер, — глаза Джеммы на мгновение сощуриваются. — Я не нуждаюсь в жалости или нравоучениях, благодарю вас.       Леди Малфой мягко улыбается.       — Вы гордячка, я вижу.       — И что с того?       — Гордыня мешает вам принять помощь, в моих словах вам видится лишь желание вас поучать.       — Я не просила вас о помощи. Ради бога, не стоит лезть ко мне в душу. Я здесь, чтобы ухаживать за вами, и я добросовестно выполняю свои обязанности, прочее вас не касается.       Леди Малфой понимающе кивает, ничуть не меняясь в лице.       — Вы сейчас дикобраз, вам тяжело, я понимаю и ничуть не обижаюсь. Я лишь хочу дать вам понять, что я на вашей стороне — как женщина. Мужчины могут клясться в верности, а после уходить в чужую постель, могут сегодня быть уверены, что любят, а завтра объявить, что им тяжело от любви, и если вы думаете, что ваш Филипп не такой, вы сильно ошибаетесь.       Джемма холодеет от гнева.       — Как вы можете так говорить — о нем! Он...       Леди Малфой прерывает ее внезапно энергичным взмахом ладони.       — Я говорю о нем сейчас как о человеке, о мужчине, а не о моем дорогом мальчике, которого я люблю не меньше своего сына. Людям свойственно выбирать, ошибаться, сомневаться, они не святые, миссис Принц. Наделяя Филиппа некими неземными чертами, вы только готовите почву для еще более страшных разочарований и упорствуете в своей слепоте. Займитесь собой, найдите увлечение по вкусу: я дам вам средства на любое хобби. Между прочим, на конюшне в парке есть лошади: я держу их просто так, в память о былых днях, но они хорошо выезжены, вы можете выбирать любую.       Закрутив крышечку банки, Джемма поднимается и уходит в сад, ничего не ответив. Кровь бурлит в ее жилах, и только ледяной ветер, качающий покрытые инеем розовые кусты, охлаждает ее пылающие щеки. Сорвав розу, Джемма нечаянно укалывается шипом, еще достаточно живым, чтобы бороться за себя, и слезы выступают на глазах против ее воли.       За что они так поступают с ней?       Мелодия звонка заставляет ее наспех вытереть мокрые дорожки на щеках, кашлянуть и поспешно вытащить телефон.       — Я только что выведал у Флоренс, что вы подали на развод, — голос барона Дорсета весело гудит в ее ухе. — Послушайте, я ведь представляю, как вы сейчас места себе не находите, вы очень привязаны к своему мужу. Безусловно, подробности дела меня не интересуют — если только вам не нужна жилетка, в которую можно излить ваши горячие слезы. Но уверен, вы не из тех красавиц, кто рыдает, вы из тех, кто уходит с гордо поднятой головой. Не желаете немного развеяться? Я совершенно случайно застрял дня на три в Уилтон-хаусе по делам, а вы совсем недалеко от меня, в двадцати милях, возле Даунтона. Хотите, я заеду, покажу вам окрестности?       Джемма не колеблясь соглашается: у миссис Малфой долгий дневной сон, а находиться одной в Мэноре все еще слишком тоскливо. Стоит остаться наедине с собой, как мысли о Филиппе начинают занимать голову, и книги, даже фильмы мало отвлекают от раздумий, хотя она и прилагает все усилия, чтобы отключить сознание.       Усевшись рядом с Дорсетом в черный трехдверный Роллс-ройс, Джемма изящным движением поправляет фетровую зеленую шляпку. В прошлый раз они с бароном расстались на неопределенной, но вполне дружеской ноте по инициативе мисс Спенсер, которая после строго отчитывала Дорсета в другой комнате добрых пятнадцать минут.       — Старушка Фло порой любит изобразить из себя святую добродетель, — замечает барон, приоткрыв окно. Автомобиль неспешно движется навстречу изумрудным холмам с лежащими то здесь, то там черными валунами. — Вы не против, если я закурю?       — Пожалуйста.       — Ее бросили прямо у алтаря, — барон щелкает зажигалкой. — Отвратительная вышла история, пресса раздувала слухи еще около года. Вот она и бесится иногда. У женщин все капризы от неудовлетворенности собой.       Джемма смотрит на него искоса. Его точеный благородный профиль красив как у греческого бога, и этой самой древней красотой он контрастирует с современной обстановкой салона.       — Теперь мне ее даже жаль.       Дорсет непонимающе приподнимает рыжеватые брови.       — Кого? Фло? Бросьте! Никогда не повторяйте такое при ней — голову откусит. Кроме того, все к лучшему: с тем типом она бы и недели не прожила, кто-то из них двоих точно застрелил бы другого.       Джемма смотрит в окно: холмы остаются позади, дорога, изогнувшись, бежит сквозь долину, по обеим сторонам которой блекло желтеют пустые пшеничные поля.       Дорсет сбавляет скорость и наконец сворачивает на гравийную дорогу, ведущую к виднеющейся сквозь дубы церкви из потемневшего известняка.       Они заходят внутрь, потянув за ржавое кольцо, и вдыхают запах сырости, смешанный с ладаном и воском. Невысокая, однонефная, темная внутри, церковь дышит историей, ощущается неким порталом в далекое прошлое.       — Так и не скажешь, что мы в двадцать первом веке, — угадывает ее мысли барон. — Тут вечное безвременье. То ли тринадцатый век, то ли шестнадцатый за окном — для таких церквей это неважно, их облик понятен всякому. Вы богобоязненны, Джемма?       Она вздрагивает, услышав свое имя, но Дорсет уже направляется к выходу. Джемма задерживается внутри, ей вдруг вспоминается такая же крошечная церковь в Аппер-Фледжи, дождливое утро и шепот священника. Подойдя к алтарю с простым деревянным распятием, Джемма порывисто опускается на колени на холодную неровную плиту и тихо, но с нахлынувшим исступлением шепчет слова молитвы.       Дорсет задумчиво бродит среди могил; некоторые камни поросли мхом, другие покосились или стерлись от времени, на некоторых невозможно прочесть ни имени, ни года смерти.       — Глядите, тысяча четыреста восемьдесят пятый год, — Дорсет кивком указывает на одну из плит. — Поразительно, человек умер прямо в год битвы при Босворте, возможно, даже в самой битве. Далеко же они тащили его, здесь добрых сто миль. Впрочем, церковь построена веке в тринадцатом, вроде ничего удивительного, но все равно поражает. А вон там, справа от вас? Семнадцатый век.       Джемма изучает надгробие с изображением человека, чьи черты лица давно стерты прошедшими эпохами. Низкие, свинцовые тучи наползают с востока, придавая кладбищу еще более мрачный вид, но в этой мрачности, в этой промозглой тишине вдалеке от индустриальных машин цивилизации с необыкновенной силой ощущается та самая Англия, которая некогда открылась взору Вильгельма Завоевателя.       — Вы любите своего мужа? — Дорсет поднимает воротник пальто, пытаясь немного согреться.       Она смотрит на него исподлобья.       — А вы любите свою невесту?       Он смеется, неопределенно качая головой. Джемма понимает, что это за брак, но в ее душе тлеет надежда, что за прошедшие столетия люди обрели больше свободы. Возможно, ее обрели лишь рабочие, фермеры и буржуа, а аристократы остались в объятиях железной девы — ей отчего-то вспоминается это жуткое орудие пыток.       — У Бетти есть прекрасное качество: она не вмешивается в мою личную жизнь, — усмехается он одними губами. Глаза же его неотрывно наблюдают за Джеммой, оценивая ее настроение. — У нас впереди долгие годы совместного сосуществования, наследники и старость, незачем ей тратить нервы впустую. Бетти ничего не скажет до тех пор, пока не разразится скандал в прессе, но этого никогда не случится, даю вам слово.       Джемма отодвигает рукав пальто: наручные часы показывают три часа дня.       — Нам пора возвращаться.       Колеса Роллс-ройса шуршат по замерзшему гравию подъездной дорожки. Дорсет на мгновение задерживает ладонь Джеммы в своей, не позволяя ей сразу выйти из автомобиля.       — Я заеду за вами около восьми. Здесь неподалеку есть премиленькая деревенька — из тех, куда автобусами возят туристов с разинутыми ртами. Там находится чудесный ресторанчик с видом на мельницу, в маленьком частном отеле. По вечерам там даже бывает живая музыка — а столик для меня всегда придержат.       Голос его звучит ровно, не вопрошая, а утверждая.       Джемма, убедившись, что леди Малфой приняла свое вечернее лекарство согласно расписанию, оставляет ее на попечение второй, ночной профессиональной помощницы и выходит из спальни, сухо простившись.       На лестнице она останавливается, нервно поглядывая на ряды волшебных портретов, с которых на нее с высокомерием взирают напыщенные, лоснящиеся, самодовольные лица.       Джемма, будто в лихорадке, заходит в свою комнату — по словам прислуги, одну из самых светлых и просторных в доме, с плотными темно-розовыми шторами, золотисто-бежевым ковром от стены до стены, кроватью с балдахином и туалетным столиком из красного дерева и длинной оттоманкой, где можно отдыхать в дневные часы. Над мраморным камином, на полке, стоят бронзовые часы в виде бегущих собак, их окружают фарфоровые статуэтки с пастушками.       Без четверти восемь.       Джемма стискивает ладони, чувствуя, как бешено колотится сердце. Намерения Дорсета понятны им обоим, эта игра, скрытая за молчанием, обменом взглядами и почти ничего не значащими фразами. Наверное, это и есть тот самый шаг, который разверзнет пропасть между ней и Филиппом, она должна сделать что-то совершенно ужасное, чтобы навсегда закрыть себе обратную дорогу...       Дорсет ждет ее у Роллс-ройса, опираясь о капот. Серый дым его сигареты растворяется в вечерних сумерках.       Выпрямившись, он молча отворяет дверцу и помогает Джемме, одетой в длинное вечернее платье из синей тафты и бежевое пальто, сесть внутрь. В салоне приглушенно играет джаз, темное шоссе освещается лишь двумя мощными пучками света. Джемма стискивает зубы, чтобы не зарыдать от поступающего к горлу чувства безысходности.       — Как ваша подопечная? — Дорсет наконец нарушает молчание. От него пахнет дорогим одеколоном.       — Надеюсь, не умрет.       — Вам приятно быть сиделкой?       — Кто-то же должен ей быть.       Ресторан, где их встречают с огромным уважением, в самом деле удачно расположен: в светлое время суток из него видна бурная речушка с мельничным колесом и изгиб набережной со средневековыми домишками, стоявшими здесь еще во времена Войны Роз. Сейчас же они подсвечены огнями, очертания их расплываются в желтоватом свете.       Расторопный официант приносит рыбные стейки с лимонным соусом, закуски и красное вино.       Разговор переходит от леди Малфой к искусству и музыке, в которых Дорсет прекрасно разбирается в силу образования: после степени юриста он получил образование музыковеда — исключительно для своего удовольствия.       — Вы не работаете юристом?       — Лениво веду два дела своих знакомых, ничего интересного, — он потрясает вилкой. — Ваш муж относится к подобным мне с пренебрежением. Богема — говорит он презрительно.       Джемма делает глоток вина. В меру терпкое, оно приятно разогревает ее кровь и слабо дурманит голову.       — Филипп считает, что человек обязан приносить общественную пользу, — осторожно замечает она, глядя на его красивые руки. Во всяком случае, он ей не отвратителен, иначе бы она не поехала. — Но ведь существует благотворительность, все эти фонды помощи больным, можно стать опекуном — нет необходимости умирать от напряжения на работе.       Дорсет обстоятельно промакивает губы салфеткой.       — Предпочитаю гедонизм как культ для души. Я богат — но не расточителен. Я инвестирую, в том числе в искусство. Никому не мешаю жить, никому не причиняю боль — так какое всем дело до того, как я живу? Я вам скажу, какое: отнять и поделить, вот что сидит в головах тех, кто трясется утром в каком-нибудь автобусе на Пикадилли. Социализм — религия ненависти.       Джемма задумчиво допивает вино. Сложно отрицать, что в том веке, где она вынужденно очутилась, люди имеют гораздо большее количество возможностей приносить пользу, добиваться успехов и заявлять о себе. Те условности, что существовали в ее время, практически стерты, и даже человек из самой бедной семьи способен взлететь очень высоко. Она сама всегда была обуреваема разными идеями, центральной из которых был Молодой претендент. Ей нравилось и лепить статуэтки, создавая что-то прекрасное, и недолгое время ей хотелось стать помощницей врача, ведь отец передал ей множество знаний. Но после того, как Филипп попал в Тауэр, ее мир рухнул. Она упала в ледяную прорубь и не могла выбраться, барахтаясь и глотая воду, а когда Филипп ушел в монастырь, то и вовсе потеряла интерес к жизни. Она ненавидела его тогда за то, что он нарушил данное ей слово: он поклялся не отдавать себя Богу, и он предал клятву. Но ее женская природа, ее любовь оказались сильнее — и она наконец простила Богу то, что он едва не отобрал у нее любимого. Но как бы она ни старалась вернуться к прежней себе, ничего не выходило: статуэтки мало волновали ее, хотя она и принялась за них вновь, Чарльз умер для нее, остался в прошлом. Ей хотелось сделать для Филиппа все возможное, все, что только в ее силах, она стала одержимой, справедливо навлекла на себя его гнев, не понимая, как остановиться. Ей хотелось всего, всего, сразу, ей хотелось вернуть свое положение, чтобы помогать ему — но она не знала, как надо говорить, какие подобрать слова... Филипп становился другим рядом с ней, она видела, что такая, неправильная, тяготит его, ее же возмущало, что он не видит, как она старается, и в то же время осознавала, что все портит — это был запутанный клубок, где кончик нити безвозвратно исчез в переплетениях.       Они с Дорсетом поднимаются в номер около одиннадцати. Небольшой, он состоит из двух меблированных комнаток с низкими деревянными потолками и роскошной ванной, куда Джемма немедленно направляется, чтобы освежить лицо и посмотреть самой себе в глаза.       Еще можно уйти.       Но она не уйдет, она разорвет эту последнюю нить, после чего Филипп уже никогда на нее не взглянет. Она сделает этот шаг для себя — чтобы освободиться от пуповины, тянущейся с самой юности. Боже, как она любила его, как она любит его до сих пор! И как страшно...       — Я знал, что мы достигнем взаимности, с той минуты, как увидел вас в Тейт Британ, — барон принимается расстегивать пуговицы ее платья. — Нам обоим не повредит эта встреча, поверьте. Вы невероятно обворожительны, вас надо привести в экстаз, и тогда вы станете еще прекраснее, вы поймете, что гедонизм плюет на мораль, что самое важное — то, что хочется вам сейчас, в это мгновение, а сейчас я хочу вас до безумия. Как много мужчин у вас было?       — Мой муж.       Дорсет даже задыхается от нетерпения, но тут же овладевает собой, продолжая размеренно раздевать ее.       — Так вы невинная, романтичная натура, вы впервые погружаетесь в пучину греховной страсти, — заключает он, поглаживая ее бедро. — Я буду деликатен, не беспокойтесь. Боги! Вы меня этим признанием свели с ума, я ожидал несколько иного, но в неопытности есть невероятная прелесть, в наше время такая редкая...       То ли Дорсет в самом деле невероятно деликатен и нежен, то ли вино ударяет ей в голову, но Джемма, сперва с внутренним надрывом наслаждающаяся каждой секундой своего падения, отдается во власть эмоций своего тела. Исстрадавшееся без ласки за столько лет, оно чувственно отзывается на любое прикосновение, оно с благодарным нетерпением принимает в себя мужчину, издавая горлом протяжный стон. Этот стон принадлежит не ей, думает Джемма, обнимая Дорсета за шею, а потом все мысли исчезают из ее головы.       — Я в ваших краях до пятницы, — произносит барон ненавязчиво, открывая ей дверцу. Часы на деревянной панели показывают без четверти семь, и автомобиль окутан утренним туманом. — Я был бы безумно счастлив увидеть вас снова, если вы позволите. В вас есть нечто неуловимое, Джемма, я совершенно теряю голову. Иметь в друзьях такую женщину все равно что приобрести в свою коллекцию Леонардо да Винчи.       Она мягко улыбается, не находясь с ответом, только коротко кивает, давая понять, что понимает его, но ничего не обещает. Она вся дрожит — наверное, от холода.       Дорсет все еще держит ее руку в своей.       — Женитесь на мне, — с вымученным смехом произносит Джемма, будто шутя. — И вы получите все, что обычно принадлежит мужу.       Пробежав через холл, поднявшись по лестнице и войдя в спальню, она бросается на кровать и рыдает так сильно, что у нее начинают болеть глаза.       Господи! Что она натворила с собой... Но она должна была так поступить, отрезать себя, она всегда была дурная — Альберт напоминал ей об этом при любом удобном случае. Она поддерживала якобинцев, потому что чувствовала себя, помимо прочего, нужной — после смерти отца она страдала от одиночества. И якобинцы, разумеется, этим хорошенько пользовались. И вот теперь — она отдалась мужчине без любви, будучи еще замужней, она предала себя, чтобы сделать шаг к освобождению.       Что она такое?       Она и сама не знает. Кроме любви к Филиппу в ней ничего не осталось, все другое умерло за годы плена. Теперь ей интересны только платья, сумочки, украшения — вся бессмысленная внешняя мишура, чтобы заполнить огромную зияющую пустоту внутри. Филипп бы мог ее заполнить до предела, если бы захотел, но ей придется самостоятельно начинать заново.       В обед, снова протерев опухшее от слез лицо кубиком льда, Джемма получает анонимное сообщение, приглашающее ее встретиться в готической часовне, и она почти сразу догадывается, кто его прислал. Слава богу, что леди Малфой не задает никаких вопросов, только смотрит на нее с искренним сочувствием.       ...Мэрилин, в черном кожаном пальто и красной шляпе, трогает каменные стены, разглядывая старинную кладку. Скульптура Мадонны с младенцем на разбитом алтаре увита засохшим плющом, пол покрыт слоем пыли и обвалившихся камней.       — Здесь бы навести порядок, — глухо замечает Мэрилин, поддевая носком коричневого сапога отколотый кусок какой-то скульптуры. — Редкий образчик малой формы.       — Леди Малфой собирается отреставрировать часовню, скоро приедут архитектор и оценщик, — отвечает Джемма ровно, думая, что Мэрилин играет исключительно по своим правилам, и полностью доверять ей невозможно и опасно. — У вас ко мне какое-то дело? Я не могу долго задерживаться, леди Малфой должна принять таблетки от воспаления ровно через сорок минут.       — Вы слышали о таком явлении в шахматах, как гамбит королевы?       Джемма недоумевающе поводит плечом.       — Разумеется. Жертвуется пешка ради молниеносной победы или быстрого захвата ситуации в свою пользу.       — Мне необходимо, чтобы вы стали такой пешкой, миссис Принц. — Мэрилин смотрит на нее испытующе. — Мисс Спенсер — Флоренс Мракс — представляет собой скрытую, но весомую, роковую угрозу. У вас должна не дрогнуть рука — от этого будет зависеть жизнь вашего мужа, даже если он перестанет таковым являться. Вы понимаете, о чем я говорю?       — Абсолютно.       — Я могу на вас рассчитывать? Не беспокойтесь, вас всему научат. Но кроме вас я никому не доверю такую миссию. Вам нужно найти опору, обрести цель, и я вам ее предлагаю. Решайтесь — да или нет. Исход может быть смертельным, никакой безопасности я вам не гарантирую.       Джемма смотрит на нее совершенно спокойно.       — Я однажды умерла, второй раз умирать не страшно.       Мэрилин стремительно подходит к ней и с ободрением похлопывает по плечам. Глаза ее сияют торжеством.       — Браво, миссис Принц, — произносит она негромко и надевает темные очки. — Я с вами свяжусь.

Филипп

      Люси врывается к нему в ординаторскую незадолго до окончания рабочей смены. Она часто дышит, и глаза от нервного возбуждения у нее такие огромные, что кроме них на лице больше ничего не видно.       Рука Филиппа замирает над историей болезни мистера Лэнгли, которому позавчера удалили переродившийся полип, и он забывает, что собирался написать.       — Фил, ужасная беда, — Люси падает на стул напротив него, сминая юбку бордового платья. — Лео увезли в тюрьму, его обвиняют в нанесении тяжелых травм, его посадят!.. Он зашел за мной в бутик, и там был этот тип, чертов Кэмпбелл, он уже третью неделю за мной увивается...       Филипп быстро дописывает три строчки в истории болезни и откладывает ее в сторону.       — Кэмпбелл? Член палаты лордов? Но что он делал в твоем бутике, Люси?       Она всхлипывает, но с трудом сдерживает слезы.       — У нас открылся мужской отдел, и ты ведь помнишь, что меня повысили до администратора?.. Так вот, я обязана лично общаться с самыми высокопоставленными людьми, и этот чертов Кэмпбелл положил на меня глаз. Лео сперва злился, будто я слишком любезна с ним — но я строго следую регламенту, не могу же я послать лорда к чертовой бабушке прямо под камерами? Я наводила справки — у него и семья есть, дети, ему самому около сорока, я сперва не понимала, что он ко мне привязался...       — Ближе к делу, Люси, пожалуйста.       Она принимается тараторить с удвоенной скоростью:       — Лео зашел за мной, чтобы пообедать перед ночным дежурством, и услышал, как этот тип сделал недвусмысленный намек — ничего нового, мужчины зачастую беспардонны, им нравится чувствовать себя сексуальными, и я в ответ на эту игру могу даже подмигнуть, но только не с Кэмпбеллом. Лео нагрубил ему, тот продолжил задираться, они сцепились, я глазом не успела моргнуть, — и Лео случайно ударил его так, что тот неудачно упал на угол стола, сломал челюсть и вывихнул ногу, кажется. Но самое главное, Фил, послушай: я уверена, что Кэмпбелл сделал это намеренно.       Филипп понижает голос:       — Почему?       — У него было назначено на три, он приехал за пиджаком в семь и, кроме того, приехал сам — хотя говорил, что пошлет своего человека.       — Думаешь, он специально решил расправиться с Лео, чтобы ты осталась одна, чтобы облегчить себе домогательства?       Люси отчаянно мотает головой из стороны в сторону.       — Сразу видно, что ты не смотрел ни одного детективного сериала. Скажи мне, сколько у тебя друзей?       — Один.       — Правильно, только Лео. Ты затворник, в основном находишься или на работе, или в каких-нибудь скучных местах вроде клуба по фехтованию или гостиной друга. Ты сам говорил, что на тебя рано или поздно может начаться охота, и она вполне легко начинается самым простым способом: уничтожением твоих близких. Тот, кто останется без опоры, согласится на многое, потому что уязвим.       Филипп ошеломленно моргает, пытаясь осознать неожиданные слова Люси. Черт возьми, а ведь он сам никогда бы о таком не подумал! Ситуация, конечно, крайне ужасающая, но это тот случай, когда связи выручают человека, и ими стоит воспользоваться.       — Я уже в курсе произошедшего, — голос Флоренс звучит взволнованно. — Проблема в том, что дело касается Кэмпбелла, вы знаете, кто он такой? Его родословная и титул стоят наравне с моими, он очень влиятельный человек. Я не в силах надавить на следствие, но я приложу все усилия, обещаю. Во всяком случае, устрою свидание, в этом мне никто не откажет. И успокойте Люси, бога ради, ее никто не лишит работы: она прекрасно справляется.       Они выходят на улицу; редкие снежинки в замедленном танце падают на их головы и тают на тротуаре. Их обгоняют две медсестры, торопящиеся домой, и растворяются в толпе.       Люси безмолвно берет Филиппа под руку, опираясь на него. Она стала очень изысканно одеваться с тех пор как устроилась в бутик, и на локте у нее висит заветная черная сумочка Шанель.       — Можно, я у тебя останусь? — спрашивает Люси, когда Филипп заводит машину. — Я боюсь оставаться одна в нашей квартире, а родители примутся задавать бесконечные вопросы, я не выдержу, честное слово.       Филипп мысленно представляет недовольное выражение лица Тиа и аккуратно выруливает с парковки.       До наступления ночи никаких подробных новостей они не получают, кроме самой неопределенной: Флоренс сообщает, что после допроса Лео увезли в Пентовилль, одну из тюрем, построенных в середине девятнадцатого века, но свидание невозможно получить никому кроме родственников или супругов, а Люси все еще не обрела такой статус.       На третий вечер пугающей их обоих неизвестности Филипп, напоив Люси успокаивающим зельем, обладающим сонным эффектом, накладывает на себя дезиллюминационное заклинание и трансгрессирует в Пентовилль.       Камера, где содержится Лео, находится в корпусе А, в самом конце длинного, неприятно пахнущего коридора. Прежде чем войти внутрь, Филипп использует оглушающее заклинание и затуманивает систему слежения, чтобы охранники ничего не заподозрили.       В первые секунды он даже не узнает друга, смотря на него с содроганием: лицо Лео представляет собой кровавое месиво, один глаз совсем не открывается, другой опух, в светлых волосах заметна запекшаяся кровь.       — Это я, Филипп, — произносит он тихо. — Сейчас сниму заклинание, только не шуми.       Лео усмехается разбитыми губами.       — Я подозревал, что ты придешь, рано или поздно. Хорошенько они меня отделали, да? Дважды приходили, сволочи. Надеюсь, почка не отбита, потому что пинали они меня от души, я тут корчился от боли добрую половину ночи.       — Давай я посмотрю...       — Не надо. — Лео облизывает губы и, морщась, трогает пальцем запекшуюся корочку. — Крови в моче нет, следовательно, пока волноваться не о чем. Фил... Все кончено, Фил, я больше не вернусь в Бридж Хоспитал, они дали мне позвонить Бейлу, он сразу честно сказал, что вычеркнул меня из ординаторов и отстранил от практики.       Филипп коротко кивает, ощущая, как в глубине души ему становится необъяснимо страшно.       — Знаю.       — Меня отправляют в Афганистан, я подписал согласие. Говорят, там срочно требуются врачи, а выбор небольшой: сдохнуть в Пентовилле — или пригодиться в условиях настоящей войны. Ты же понимаешь, что отсюда меня живым не выпустят.       Филипп протягивает ему ладонь, и Лео сразу пожимает ее. Они сидят неподвижно некоторое время, не разжимая рук.       — Это все происходит из-за меня, — глухо произносит Филипп, опустив глаза в пол. — Люси права в своих догадках, если я и сомневался — то лишь до той секунды, как оказался рядом с тобой.       — Не дури только, пожалуйста, — Лео сжимает губы и снова морщится от боли. — Да, все произошло из-за того, что сволочам надо добраться до тебя и твоей этой избранности — так что же, ты что ли в этом виноват? Ты лучший человек из всех, кого я знаю. Если придется за тебя умереть, я без колебаний умру, и ты не имеешь права чувствовать себя виноватым. Мы с Люси говорили об этом не один раз, мы знаем, что ты такое — и ни я, ни она — мы не отступим от дружбы. Есть вещи, ради которых жизнь терять совершенно не страшно и не сложно, все предельно четко и ясно. Но я пока что умирать не собираюсь, и знаешь, Фил, я в тебя верю, им не сломить твою веру в добро.       Филипп сдавленно сглатывает. Лео был с ним все долгие семь лет, сразу принял и полюбил его необычное мировоззрение, его странности, они многое прошли плечом к плечу. И вот так, внезапно, нелепо, их отбирают друг у друга.       — Когда... Когда тебя отправляют?       — Через неделю. Повышенная срочность, как я успел уловить, сделать ничего нельзя, у них там острый дефицит врачей, — Лео тяжело вздыхает. — Жаль миссис Пилз, она так и не дождется моего заключения о состоянии сетчатки. Узнаешь, что с ней, хорошо? Она очень переживала, что толком не увидит новорожденного правнука.       — А Люси?       По лицу Лео проходит судорога.       — Я ее страшно люблю, понимаешь? Все эти наши глупые качели наконец закончились — в основном благодаря тебе, дружище. Ты не побоялся влюбиться в женщину, живущую за двести лет до нашего времени, так какого черта мы должны бояться любить, оба находясь в настоящем? Люси сбавила уровень ревности, а до меня наконец дошло, что купить цветы по дороге домой — обычное дело. Как она?       — Держится на самой грани, — отвечает Филипп с тяжелым сердцем. — Живет временно у меня, я даю ей настойку для крепкого сна.       — Отлично! — Лео вдруг улыбается. — Я и сам хотел попросить тебя приютить ее ненадолго. У нее уж слишком дотошная родня, я вечно пытался придумать любые оправдания, чтобы не сидеть на их семейных вечерах... Нам, конечно, разрешат одно свидание до того, как отправят меня на убой. Жаль, что свадьба откладывается, но я искренне надеюсь, что Люси не в положении. Видишь ли, мы недавно решили, что хотим малыша — ужасно иррационально, конечно, но, по-моему, ждать удобного момента попросту глупо. У меня есть сбережения и работа — в прошедшем времени теперь, Люси тоже отложила небольшую сумму на первые месяцы. Но я мечтаю провести ее беременность рядом с ней, понимаешь? Делать все эти нелепые фото, гладить живот и чувствовать, как пихается малыш или малышка, бегать в полночь за острым кетчупом и всячески волноваться за любимую женщину.       Филипп качает головой.       — Обещай мне, Фил, — Лео стискивает его ладонь, — что сделаешь все возможное для нее, если она окажется в положении.       — Клянусь.       ...Как бы Лео ни убеждал Филиппа в том, что тот невиновен в происходящем, на душе у него становится невыносимо тоскливо, постоянные размышления о судьбе друга колют его изнутри, изводят сомнениями. Даже заверения Флоренс, что она не оставит Кэмпбелла безнаказанным и наймет адвоката и для Лео, и для Люси, не вселяют в Филиппа надежду. Он спит только благодаря сонному зелью, потому что стоит выйти с работы, как чудовищная нелепость случившегося пронзает все его тело и душу.       И Филипп все чаще появляется на площади Гриммо, чтобы не оставаться дома наедине со своими мыслями. Люси все же решительно уезжает на их с Лео квартиру спустя две недели после его убытия в Афганистан и одним вечером сообщает, что сделала тест на беременность — отрицательный.       — Доешь, пожалуйста, нечего там ковыряться, — строго замечает тетя Джинни, наблюдая, как Филипп чахнет над салатом с курицей. — Дети даже все съели, а ты все возишься. Невкусно?       — Вкусно. Кусок в горло не лезет, — отзывается Филипп, но тут же начинает активно подцеплять вилкой кусок мяса, политый лимонным соусом, чтобы не сердить тетю.       Кингсли, сидящий рядом с ним над пустой тарелкой, задумчиво потирает подбородок ладонью. Он и еще трое мракоборцев — все, кто остался в живых — теперь обрели убежище на площади Гриммо. Сторонники Фабиана пытались проникнуть в дом несколько раз, но совершенно безуспешно.       — Что решили твои бабушка и дедушка? — интересуется тетя Джинни, вытирая мокрые ладони о передник. Несмотря на помощь Кикимера, хлопот у нее значительно прибавилось. Агукающий, сытый Джошуа лежит рядом в детской люльке.       — Собирают вещи. Им, разумеется, категорически не нравится идея жить в незнакомом доме, в их-то возрасте, но они не решились со мной спорить после веских аргументов. Я совершенно забыл, что у них еще два кота...       Джинни встряхивает рыжими волосами.       — Сочувствую котам, заранее.       — Я предлагаю избавиться от лорда Спенсера, — вдруг произносит Кингсли, хмуро глядя на Филиппа. — Теперь становится очевидно, что всем руководит именно он, и его помощники набирают силу. Если раньше мы сомневались, что власть сосредоточена исключительно в его руках, то после случившегося с твоим другом все сомнения исчезают. Действовать надо решительно, нас осталось совсем мало. Мы пробовали руководствоваться дипломатическими методами, но они себя исчерпали.       Тетя Джинни скептически сжимает губы. Филипп каждый раз удивляется про себя, как она выдерживает все трудности одна, в разлуке с дядей Гарри.       — Не поздновато ли ты принимаешь такие решения?       — Рискнуть никогда не поздно, — уклончиво отвечает Кингсли. — Нам с ребятами нечего терять. Взгляни правде в глаза, Джинни: Министерство практически распущено, ни один отдел не функционирует уже больше трех недель. Из-за отмены Статута и закрытия внешних границ нам больше не требуются ни ликвидаторы заклинаний, ни сотрудники, занимавшиеся вопросами международного спорта или политического взаимодействия. Всем остальным отделам не требуется премьер-министр для функционирования, они вполне справятся независимо от меня. В конце концов, вы изберете нового министра.       Тетя Джинни сердито поправляет высокий хвост на затылке.       — В конце концов мы создадим третий Орден Феникса, вот чем все закончится. Скоро скрытое сопротивление перерастет в открытое, и мы снова уйдем в подполье из-за того, что нас совсем мало. Ты долго руководствовался методами Дамблдора, но я считаю, что их пора забыть — и как можно быстрее. Ответить силой на силу, довольно с нас выжиданий и осторожности.       Кингсли с сомнением интересуется:       — Ты готова убить человека?       — Я не говорю, что жажду убивать — но на кону стоит будущее моих детей, Кингсли, и моего мужа. Фабиан убьет всех неугодных ему взрослых, а наших детей вырастит согласно своим убеждениям. Готова ли я убить тех, кто не пожалеет меня? Да. По-моему, вполне очевидно, что сейчас неподходящее время для милосердия... Я говорю что-то неправильное?       Филипп вздрагивает от ее тона и быстро поднимает на нее глаза, потом отрицательно качает головой. Он решает ничего не говорить о том, что лорд Спенсер, каким бы он ни был омерзительным человеком, все же воспитал Флоренс. Как она отреагирует на его убийство, неизвестно даже ей самой, но одно точно понятно: никакой радости на этот счет она явно не испытает.       — Нам нужно забрать у него Тедди, — замечает тетя Джинни, смахнув невидимые крошки с края столешницы. — Он заходил вчера ненадолго, я напоила его ромашковым чаем, даже специально сходила за облепиховым кремом в кладовую по его просьбе, он его очень любит.       Кингсли закрывает лицо руками. Ему, пожалуй, труднее всех: он — глава волшебников, на него возлагают надежды, от него ждут решений. А он вынужден прятаться, чтобы не пасть очередной жертвой беспринципности Спенсера.       Тетя Джинни тоже не облегчает его существование, постоянно намекая, что если мракоборцы не способны справиться с преступниками, то тогда какого дьявола они занимают этот пост. Атмосфера на Гриммо продолжает накаляться с каждым часом.       — Я предлагаю отправить Тедди в Нору, — замечает Филипп осторожно. — Молли быстрее с ним справится, чем мы, у нее больше опыта. Тем более, что меня мальчик откровенно ненавидит... Кингсли, пожалуйста, не предпринимайте ничего без меня. Ни вы, ни я не представляем, какие козыри имеются у Спенсера в рукаве.       Но позже, засыпая и мельком вспоминая выражение лица Шеклболта, Филипп осознает, что мракоборцы с присущим им упорством поступят так, как считают нужным, не спрашивая ни его мнения, ни прося принять участие.       ...Альбус встречает его на пороге в красно-желтом полосатом свитере с пчелами на рукавах. Несмотря на жизнерадостный вид, глаза его смотрят на Филиппа серьезно, и сквозь обманчиво обволакивающую васильковую пелену видны огоньки тревоги.       — Флоренс рассердится, когда узнает, что я навещаю тебя один, — Филипп усмехается, приветственно пожимая его ладонь.       — Именно из-за мисс Мракс я и попросил тебя прийти одного в прошлый раз, — Альбус неторопливо достает фарфоровые кружки из деревянного буфета со стеклянными дверцами. — Ты ведь продолжаешь давать ей зелье сна без сновидений?       — Разумеется.       — Метод бесспорно действенный, но, к сожалению, недолгосрочный, — Альбус разводит руками. — Рано или поздно Фабиан прорвется через ограничение, я чувствую, что он набирает силу. Я чувствую это внутри мисс Мракс все сильнее с каждой нашей встречей. У нее не хватит сил справиться с братом — и, возможно, ее любопытство и страх одержат верх над осторожностью. Во всех Мраксах есть тьма, и чтобы выбрать свет, иногда необходимо окунуться в сумерки.       Филипп некоторое время разглядывает Альбуса: если бы он не был знаком с ним такое продолжительное время, то ничего бы не заметил в спокойном выражении лица, в котором только чуть сжатые губы выдают обеспокоенность.       — Ты не хочешь ей помочь?       — Человеку необходимо определиться самому, какую сторону он занимает.       — Все это философский вздор, Альбус, — вдруг сердится Филипп, коснувшись пальцем растущей на окне мандрагоры. — Человеку важно знать, что ты готов бороться за свет в нем, что ты готов указать ему те достоинства, которые станут решающими в борьбе с тьмой. Свет, как ты говоришь, основан на добре, а добро — на любви, вроде той, что испытывают христиане к своим ближним. Оставляя Флоренс наедине с тьмой, ты только показываешь свой страх.       — Страх?       — Ты боишься совершить ошибку.       — Какую?       — Вновь доверить свое сердце другому человеку.       Альбус сосредоточенно разливает чай по кружкам. Цыплята принимаются скакать по фарфоровой поверхности, размахивая крыльями.       — Мисс Мракс знает об этом, будь уверен. У меня нет никаких тайн от нее, на любой ее вопрос я отвечу искренне. Но нам обоим не стоит торопиться.       Филипп несогласно качает головой.       — Флоренс вечно смеется, что я ничего не понимаю в женщинах, пусть так. Но я тебе скажу, Альбус, что недавно понял одну парадоксальную вещь: женщины врут. Они уверяют тебя, что совершенно ничего не ждут, что довольны единственно твоим присутствием рядом с ними, а на самом деле с тайным отчаянием ждут, что ты победишь дракона и изгонишь его из замка, в котором они уже мысленно решили, какая комната станет спальней, а в какой они примут первых гостей. Понимаешь?       — Смутно.       — Ты великий волшебник, Альбус, но, по-моему, в области понимания женщин ты недалеко от меня ушел.       — Век живи, век учись.       — Женщины не будут ждать века.       Альбус кладет в чай ложку меда и вишневого варенья и долго размешивает.       — Я думаю, Филипп, ты не до конца понимаешь природу наших отношений с мисс Мракс, и я бы предпочел не обсуждать их с тобой. Сомневаясь в том, что я желаю довериться другому второй раз, я ничуть не сомневаюсь в том, что доверюсь лишь мисс Мракс. Но благодарю за то, что поделился своими мыслями, а теперь поговорим о Фабиане: я настаиваю, чтобы ты сегодня же попробовал запечатать его в замке. Очевидно, что у него есть какая-то лазейка в этом пространстве-между-миров, я предлагаю ее уничтожить или, по меньшей мере, устранить.       Филипп настороженно хмурится.       — Уничтожить или нейтрализовать следует самого Фабиана, а не его возможность связываться с приспешниками. Ты хочешь выиграть время?       — Верно. События развиваются слишком стремительно. Я бы мог остаться в стороне, но то, что ты рассказываешь про скачки магии, серьезно волнует меня, — Альбус делает несколько глотков чая, потом удовлетворенно выдыхает. — Прекрасная вишня уродилась у миссис Ферфакс... Видишь ли, магия может смешать в кучу разные эпохи, людей, события — настанет хаос и переполох, а потом попробуй распутать этот клубок. Боюсь, все закончится каким-нибудь неприятным самоуничтожением. Магия, друг мой, материя разумная, кто бы что ни говорил. У тебя сейчас не хватит сил избавиться от Фабиана, но задержать его — вполне достаточно.       Они гасят свечи и закрывают ставни, оставаясь в полнейшей темноте. Филипп, взмахнув палочкой, закрывает глаза, вызывая в памяти образ мрачного замка, увиденного во сне, и ощущает, как пространство вокруг него меняется.       — Любопытно, весьма любопытно, — произносит негромко Альбус, будто только что открыл очередной способ применения драконьей крови. — Самое настоящее междумирье, существующее с тех пор, как зародилась магия. Я здесь исключительно из-за природы наших отношений с мисс Мракс. Магия, мой дорогой друг, прекрасно знает, что истинно, а что — поддельно.       Замок возвышается перед ними зловещей каменной громадой с остроконечными крышами. На этот раз он окружен мертвенной тишиной, прерываемой только редким визгливым писком летучих мышей, и среди десятка окон горит мерцающим желтым светом лишь одно из них — в угловой башне.       — Попробуй запечатать ворота — или замок целиком, — предлагает Альбус, держа палочку наготове. — Сосредоточься. Не позволяй змею одержать верх — здесь он станет сильнее, но ты уже готов его подавить.       Из ворот вырывается луч заклинания, и Альбус, создав в воздухе щит, отражает его, закрывая себя и Филиппа. Стая летучих мышей обрушивается на их головы в следующее мгновение, но Альбус, и глазом не моргнув, расправляется с ними без всяких сложностей.       Филипп закусывает губу, увидев в сумрачном проеме ворот знакомую фигуру Фабиана. Он не различает черты лица, только слышит низкий бархатный голос, пробирающий до глубины души:       — Войди в замок, Филипп. Я давно тебя жду.       Что-то внутри пытается подтолкнуть его вперед, но Филипп не двигается с места.       — Нет.       — Как только ты войдешь внутрь, он освободится, — замечает Альбус, в свою очередь разглядывая Мракса. — Попробуй лишить его возможности говорить. Так ему будет сложнее взаимодействовать с сестрой и со Спенсером.       Фабиан поворачивает к нему голову и делает шаг вперед, приближаясь к черте, за которую пока что не может переступить. В бледном свете вышедшей луны обнажаются его четко очерченные скулы, пухловатые, чувственные губы и узкий подбородок. Он ждал — долгие семь лет.       — Вы не избранный, — вкрадчиво произносит он, обращаясь к Альбусу. — Но вы совершенны в обращении с магией, разве такое возможно?       — Иногда достаточно простого таланта.       Филипп поднимает палочку, ощущая, как магия бурлит внутри него, и как змей поднимает голову, шипя, стремясь соединиться с другим избранным, мешая использовать заклинание. Здесь, между миров, магия чувствует себя свободнее — и, видимо, прислушивается к хозяину и его желаниям, но та ее часть, что стремится к тьме, тоже усиливается.       — Силенцио, — наконец выдыхает Филипп.       Фабиан перестает улыбаться. Он трогает горло и издает беззвучный крик, глаза его наполняются яростью. Он указывает длинным и тонким пальцем на Альбуса, а потом резко сжимает кулак. Замок тут же окутывает черный туман, скрывая от глаз, и в воздухе пахнет серой.       — Он почти не боролся со мной, — задумчиво говорит Филипп, когда они возвращаются в Годрикову впадину. — Он что-то знает, Альбус, и немота не задержит его надолго.       — Ты прав. Я хотел лишь посмотреть, насколько ты контролируешь себя в его присутствии, насколько далеко магия позволит тебе зайти, — спокойно отвечает Дамблдор, зажигая свечи. — Но и господину Мраксу будет не лишним немного помолчать, а мы посмотрим, как это отразится на действиях лорда Спенсера. Я вот что еще заметил, друг мой: Фабиан глубоко убежден, что ты займешь его сторону, и его уверенность меня несколько беспокоит. Он ведет игру — не своими руками, и может настать момент, когда он поколеблет твою веру в себя.       ...Флоренс ждет его у служебного входа в Национальную галерею, невозмутимо потягивая через трубочку вишневый сок из стеклянной бутылки. Она одета с кокетливым изяществом, в красное короткое пальто, на ее волосах лежит белый берет. Вечер уже поздний, последние посетители выходят из здания, но экспертам разрешено работать в залах еще около двух часов.       — Я решила бросить сигареты. Я ведь не курила до того, как начались те отношения, что чуть не скинули меня со скалы. Но черт возьми, не так уж и просто отказаться от дурной привычки. Идемте, сегодня мне хочется взглянуть на произведения Проторенессанса, на аукцион привезли что-то похожее якобы на Симоне Мартини — у нас есть одна из работ его последователя.       Залы итальянского искусства, небольшие, квадратные, практически пусты. Филипп, чтобы не мешать, выключает звук на телефоне и неторопливо переходит от триптихов к диптихам, словно погружаясь в золотой фон, и любуется просветленными ликами изображенных на полотнах.       — Нет, линии все же непохожи, но я подожду мнения других экспертов, — Флоренс берет его под руку возле Уилтонского диптиха. — О, одна из моих любимых вещиц. Мы теперь склоняемся к тому, что художник был родом из Англии, но французы, конечно, настаивают на обратном.       Филипп усмехается.       — Я разделяю ваш патриотизм, Флоренс, но во всем должна быть некая мера.       — Хотите сказать, что французы времен Столетней войны точно знали, как выглядит Эдуард Исповедник?       — Хорошо, хорошо, я сдаюсь.       Они покидают галерею через полутемные залы. Стук каблучков на замшевых сапогах Флоренс кажется невозможно громким, но стоит им выйти на улицу, как он тонет в шуме неспящего ночного города. Январь подходит к концу, дождливый и невозможно серый.       — У меня есть новости о вашем друге Лео, — произносит Флоренс, поправляя верхнюю пуговицу на пальто. — Он устроился хорошо, пока что вне зоны боевых действий. Скорее всего, ему разрешат короткие звонки родным, но пока об этом ничего неизвестно. Я не опущу руки в этой борьбе, обещаю, ваш друг вернется домой еще до конца года, вот увидите.       — Никто не знает, что станет с миром до конца года, — задумчиво отвечает Филипп. — Ваша мать давала о себе знать?       — Да, — с явным неудовольствием отвечает Флоренс, усаживаясь за столик в кафе. — Она явно что-то замышляет, я кожей ощущаю. С тех пор как я начала осваивать магию, я тонко чувствую перепады ее настроения. Она будто постоянно в лихорадке, молчит, мы почти ни о чем не разговариваем. Хуже всего, что она странно улыбается, глядя на меня, будто я уже в ее голове совершила некое грехопадение. Я теперь и не знаю, счастлива ли я рядом с ней. У меня теперь кроме вас и Альбуса никого нет, от других невидимым ножом отрезало. Но я не жалею, что пробудила ее и теперь понимаю, кто и что я такое.       После недолгого ужина Флоренс передает небольшой подарок Веронике, убеждая Филиппа, что им стоит подружиться даже на расстоянии столетий.       — Там очаровательные духи-миниатюры, несколько разных ароматов, обязательно спросите, какие ей понравились больше всего, а лучше — запишите. Мужчины помнят названия несколько минут, а после напрочь забывают. Ну, мой динозавр по имени Ланселот, нам пора прощаться.       Переместившись обратно на Примроуз-хилл, Филипп едва не сталкивается с бледной как статуя Тиа, ждущей его возле спальни.       — Мастер, беда, ужасная беда, — она в ужасе заламывает тонкие ручки. — Мастер Кингсли мертв! Министерство захвачено оборотнями и вампирами во главе с миссис Мракс... Вас срочно ждут на Гриммо, скорее, скорее, отправляйтесь туда!       На экране его телефона высвечивается с десяток пропущенных звонков.