25. Превратности магии

Элизабет

      Особняк Рэггов становится оплотом заботы и спокойствия, маленьким островком взаимопомощи и приютом для раненых среди разразившейся войны.       Агата, убитая горем от потери мужа и отца своих детей, дарит накопившуюся душевную нежность каждому, кто в ней нуждается. Пока Элизабет участвует в составлении очередного документа для переговоров с индейцами, занимающего невыносимо долгое время, Агата вместе с бросившимся ей на помощь Доббином и другими женщинами ухаживает за ранеными и голодающими.       Чарльстон пострадал не слишком сильно, кое-где вспыхнули пожары, около трех десятков человек погибли, отбиваясь от обрушившихся на них индейцев, другие получили различные ранения. Но все же город выстоял и теперь, отдыхая от неожиданной вспышки злобы, погружается в невесомое состояние ожидания — ожидания перемирия.       Элизабет устало спускается в гостиную, с трудом уговорив капитана принять все условия вождя. Если чероки хотят покупать оружие по сниженной цене, нужно позволить им такой маневр. С агрессивным поведением испанцев и французов надежнее иметь рядом сторонников, а не врагов.       Агата тихо разговаривает с майором, и под глазами у нее темнеют круги от бессонных ночей. Элизабет потирает переносицу, стараясь разгладить появившуюся морщинку, которая при определенном свете выглядит довольно глубокой и напоминает о том, что человеческое тело не терпит плохого обращения с собой.       — Я убеждал миссис Рэгг в том, что ей пора отправиться отдыхать. Взгляните, какая она бледная, да едва держится на ногах.       — Лиззи, милая, я не могу спать, пойми, — Агата поворачивает к ней лицо с воспаленными глазами. — Как остаюсь одна, сразу начинаю думать о моем Сэмюэле...       — Человек без сна умирает, — возражает Элизабет резонно и поглаживает ее по напряженной спине. — И ведь у тебя дети, кто позаботится о них, если ты окажешься без сил? Не оставишь же ты их сиротами. Нет, поди, поди, ляг, мы с майором оба просим тебя поспать хотя бы несколько часов.       Агата горячо, с благодарностью пожимает ее ладонь и медленно уходит наверх. В свободных спальнях размещены нуждающиеся, вся мебель в доме передвинута, и только в комнате хозяйки по-прежнему царит безмятежность, хранящая отголоски прошлого счастья.       — Агата обладает удивительным даром видеть в людях только самое лучшее, — негромко замечает Элизабет, глядя ей вслед. — Даже во мне, даже в своем муженьке, который последние пару лет погуливал с хорошенькой гувернанткой. Теперь она несчастна от того, что он умер, она все прощала ему, слепо любя, но знаете, я смотрю на нее и желаю ей встретить человека, который оценит ее как женщину. К сожалению, по моему мнению, господин Рэгг считал ее больше матерью своих наследников, чем своей любимой. Конечно, он был добр к ней, иногда заботлив, но никогда — влюблен без памяти, а ей, наверное, очень бы этого хотелось.       Доббин касается ее руки.       — А вам?       — Мне? — Элизабет приглаживает волосы. — Упаси Господь. Мне бы хотелось только одного: чтобы мужчины забыли о моем существовании.       Доббин печально опускает голову, будто надеялся услышать от нее совсем другие слова. Элизабет, поддавшись жалостливому порыву, по-матерински целует его в лоб и уходит в сад, невольно задумавшись о том, что Агата, оправившись от горя, стала бы прекрасной спутницей для майора и его маленькой дочери, которая прибудет со дня на день в порт Вирджинии.       Зимний сад, голый, с увядшими розами, перекликается с настроением, царящим в ее душе. Последние несколько дней она бросала все свои силы, всю волю на то, чтобы добраться в Чарльстон, к подруге, а теперь ощущает бесконечное опустошение. И все-таки Чарльстон выглядит приятнее Филадельфии, несмотря на ее торговый и строительный размах. Здесь все зеленее, камернее, аристократичнее, и оттого радует глаз. Оспа не добралась сюда и, скорее всего, уже не доберется. Если бы только она знала, что ей удастся попасть в Южную Каролину без помех и неудобств, она бы обязательно забрала с собой Августа.       Налетевший ветер качает голые ветки деревьев, и Элизабет вдруг с отвращением вспоминает, как они гуляли здесь с Корвином. Тогда он вел себя иначе, он будто бы любил ее тогда — так, как умел. В ее воспоминаниях мелькает его неподдельно испуганное лицо, глаза в то мгновение, когда она потеряла ребенка. Куда все исчезло? И почему? Есть ли в произошедшем закономерность?       Элизабет растерянно подпинывает камушек на дорожке, которую недавно прилежно разровнял садовник. Да, аристократические нравы Чарльстона: что бы ни происходило, нужно держать себя благородно, с лоском, по-джентльменски безукоризненно.       Шурша коричневым суконным платьем, Элизабет бесцельно блуждает по саду, вдыхая морской ветер, прилетающий с океана. Меньше всего ей хочется возвращаться в Филадельфию, в эпидемию, в закрытые двери и комнаты, пахнущие травами и снадобьями.       Она останавливается, прикладывает ладонь к животу и замирает. Внутри нее бьется маленькая жизнь, и она все чаще думает о ней с нежностью.       — Мое дитя, только мое, — шепчет Элизабет. — Моя девочка, самая красивая, я назову тебя Эльза, продолжая семейную традицию. Видишь ли, твоя бабка носит испанский вариант имени, я — английский, ну а тебе достанется немецкий. Когда ты вырастешь и выйдешь замуж за хорошего человека, ты продолжишь этот странный обычай, если захочешь.       Удивительно, но с Августом в своей утробе она никогда не разговаривала, хотя на тот момент ей казалось, что она была счастлива, а сейчас отчетливо понимает, что то было лишь счастьем достижения своей цели: зачать и выносить дитя для мужа.       Корвин, безусловно, лгал, когда убеждал ее в своем спокойном отношении к наследнику: мол, даже если он не появится на свет, ничего страшного не произойдет. Возможно, какой-то непродолжительный момент так и было, но потом Мортоны начали становиться успешными, приобрели вес, обустроили дом и плантацию: кому достанется это наследство? Корвин — из тех людей, что не допускают и мысли, будто нажитое ими добро уплывет в чужие руки, тем более, он Мракс, а Мраксы всегда славились своей страстью к передаче фамильных ценностей, материальных и духовных, последние проще назвать низменными. Слава Господу, в которого она не верит, что ей удалось родить Августа — если Корвин отнимет его, у нее останется дочь. Она соврет что-нибудь безумное, скажет, что она родила не от него, а от какого-нибудь проезжего офицера, чтобы отомстить Корвину за всю боль, которую он сам причинил ей своей близостью с индианкой и насилием. Но тогда он ее убьет — да, непременно убьет. А признайся она, что это его ребенок, он попробует отнять у нее и дочь, даже если она ему не нужна. Он бросит ее умирать у ворот.       Элизабет кутается в шаль из черной шерсти. Убить Корвина — вот и все, вот ее задача. Никто не станет сожалеть, никто не потребует от нее раскаяния. Мать, вероятно, уже в пути, и если погода не подведет, то она появится, примет ее сторону и поддержит ее намерение, а Франклин обустроит дело так, чтобы подозрения ее не коснулись. Кроме того, есть МАКУСА, и она уже говорила с их сотрудником, с мракоборцем, пыталась донести до него, что Мракса нельзя оставлять живым, и дело снова достали из архива и дали ему ход.       Доббин смиренно ждет на крыльце, когда Элизабет неторопливо возвращается к дому в сумерках. Кто бы что ни говорил, а она любит зиму теперь, когда вода не замерзает в тазах для умывания, а постель не превращается в единственное плохонькое убежище от холода. В зимних вечерах есть нечто интимное, в этих пляшущих бликах камина в полутемной гостиной.       — Вы голодны?       Элизабет долго смотрит на него снизу вверх, на его жизнерадостные соломенные волосы. Надо написать Франклину, чтобы тот уладил вопрос с самовольным побегом из полка как можно скорее, иначе Доббина ждет военный суд, и она не простит себе, что его приговорят к тюрьме или чему-нибудь худшему из-за того, что она беспечно предложила ему отправиться вместе с ней.       — Немного.       Горничная сбивается с ног, так что они сами собирают ужин, найдя в кухонном буфете холодную копченую индейку и чуть теплый вареный картофель. От вина Элизабет отказывается, и Доббин наливает им по глотку бренди в стаканы с толстыми стенками.       — Наш полковой врач говорит, что крепость усиливает успокаивающие свойства напитка.       — Врачи вообще часто говорят всякую ерунду. Среди них полно шарлатанов.       Доббин добродушно хмыкает, разминая картофель вилкой.       — Миссис Рэгг — самоотверженная женщина, — замечает он охотно. — Я провел рядом с ней три дня и могу сказать, что храбрости и выдержки ей не занимать, хоть она и выглядит мягкой и болезненной.       — Местные леди ей завидуют. Сохранить прекрасную фигуру после шестерых детей! Мало кому так повезло. Я бы сказала, некоторая пухлость ей идет даже больше, чем худоба. Я встретила ее впервые здесь, в Чарльстоне, когда она только-только стала хозяйкой дома и старалась убедить саму себя в счастливом браке.       Доббин приподнимает брови и смущенно спрашивает:       — Вы считаете, она не была счастлива с мужем?       — Потом, позже — наверняка была. Но первые месяцы — вряд ли. Я уверена, что отдаваться малознакомому мужчине, которого ты не сама выбрала себе в мужья, не особенно приятно, каким бы обходительным он ни был. Возможно, это если и не физическое насилие, то уж душевное однозначно.       Майор, очевидно, не решается продолжать разговор, считая тему слишком щекотливой — Элизабет читает это в его глазах и утомленно, чуть раздраженно вздыхает. Люди постоянно уходят от самых важных тем, называя их неприличными и вульгарными, а сами бесконечно болтают о всякой незначительной ерунде в вежливом тоне. Если бы все хоть изредка говорили неприятную правду, общество стало бы куда здоровее.       — Как вам Чарльстон? — спрашивает она вслух, доедая кусочек мяса. — Не такой огромный, как наша Филадельфия, а тем не менее весьма зажиточный и спесивый город, плантации здесь богаче наших, рабов десятки, даже сотни, да и погода приятнее, теплее.       — Вы верно выразились про спесивый город, я ощущаю некоторую надменность во всем, что меня окружает здесь, — Доббин обводит взглядом роскошную обстановку гостиной. — Да и рабство я не поощряю. Однако, есть что-то притягательно-искусительное во всей атмосфере города, насколько мне удалось увидеть его части за прошедшие дни.       Элизабет промакивает губы салфеткой и осторожно отодвигает тарелку.       — Капитан предполагает, что столкновение с чероки продлится еще несколько недель до полного завершения. Индейцы отошли от Чарльстона, но обрушились на Саммервилл и сожгли его. Разумеется, они в ярости. Их благополучие зависит от милости белых плантаторов, а раньше они были единственными владельцами земли.       — Мы останемся до конца?       — Вы. — Элизабет смотрит на огонь в камине сквозь стекло бокала. — Я уеду самое позднее через две недели, вы же знаете, что у меня сын в Филадельфии, я не могу оставить его надолго одного даже с моим отцом. Вы уже отправили письмо в порт Вирджинии?       — Да.       — Пусть ваша дочурка Роуз приезжает в Чарльстон, нет смысла вам ехать на север, пока там бушует бешеная оспа.       Доббин внезапно смущается.       — Я и сам уже думал об этом, — признается он с неловкостью. — Здесь, конечно, тоже неспокойно, но болезнь страшит меня куда сильнее горстки индейцев. Вы думаете, я могу попросить миссис Рэгг найти мне местечко в хаосе?       Элизабет слегка снисходительно улыбается.       — Я поговорю с Агатой утром, будьте уверены.       Ночью она лежит без сна в маленькой кладовой, временно обустроенной под спальню. От длительных переговоров она устает, не говоря уже об упрямстве мужчин по обе стороны вспыхнувшей вновь вражды. Беременность делает ее менее сосредоточенной, с каждым днем ей сложнее держаться так, будто она готова немедленно вскочить на лошадь верхом и сражаться за свою независимость и свои идеалы. А скоро она совсем располнеет и будет напоминать самой себе неповоротливую гусыню, которой горничная помогает зашнуровывать ботиночки. Ужасно неудобное положение, сам себе не принадлежишь. Но люди почему-то обязаны рождаться в муках и приносить их своим матерям.       Элизабет переворачивается на правый бок и сердито взбивает подушку. В темноте ночи белеет свежее постельное белье, разложенное по полкам кладовой.       Раз уж она решилась убить Корвина, настало время обратиться к старухе Изольде. Та давно намекает, что знает способ избавиться от Мракса, но Элизабет так и не решилась спросить о нем, но теперь она выведает тайну.       Она усмехается, вспомнив, как Корвин несколько раз бросал ей обвинения в том, что ее характер "совершенно невыносимый", и она однажды пыталась возражать, а потом расхотела. Она унаследовала характер от матери и отца, которых наконец узнала и приняла, найдя в них источник дополнительной силы. И теперь она втайне предвкушает и опасается встречи родителей. Что скажет мать, узнав о живом и здравствующем отце?       — Ничего хорошего, — шепчет Элизабет и потом насмешливо улыбается своим мыслям. — Вот будет забавно, если они полюбят друг друга снова. Земля, наверное, разверзнется и поглотит нас всех.       И она медленно погружается в тяжелый сон.

Флоренс

      Ночью выпадает снег, словно зима напоминает об оставшейся неделе своего безраздельного царения. Флоренс, разомлев после сна, кутается в пуховое одеяло, наблюдая за падающими белоснежными хлопьями из своего уютного теплого гнездышка.       Как бы ей хотелось сейчас проснуться в спальне в Годриковой впадине, пробежать босыми ногами по щекочущемуся ковру и затопить остывший за ночь камин. И неважно, что Персиваль заглянет к ней чуточку позже, главное — они провели бы утро вместе.       Флоренс натягивает одеяло до самого носа и закрывает глаза, вызывая в памяти тот самый блестящий пузатый чайник с проступившими на одном боку крошечными пятнышками ржавчины, о котором упомянул Филипп при их встрече.       Так и есть: Персиваль не торопится, потому что в любовных делах совершенно некуда торопиться. Ей просто ужасно хочется ласки, неги, которая бывает лишь в объятиях мужчины, приглушенного шепота, уверяющего, что любят только ее одну. В конце концов, они оба уже довольно взрослые люди, которые пережили трудности потери. Это Филипп краснеет и смущается всякий раз, когда Флоренс позволяет себе дерзкие шуточки относительно его избранницы, потому что Вероника — нежный и девственный домашний цветок. Но они-то с Персивалем уже давно перешагнули черту, и некоторые вещи видятся ей как обычная закономерность для следующего витка отношений. Отчего он медлит?       В коридоре слышатся шаги горничной, и Флоренс неохотно скидывает одеяло, потягиваясь в своей ночной сорочке из алого шелка, потом поднимается и накидывает теплый халатик.       В ее окружении мужчины никогда не упускают случая воспользоваться предложением женщины приятно провести время — напротив, они жадно ловят любой намек и цепляются за него всеми частями тела. Что же она делает не так рядом с Персивалем?       — Завтрак и утренние газеты, мисс, — горничная ставит поднос на столик и удаляется, заметив, что молодая хозяйка погружена в свои мысли.       Флоренс наливает кофе в чашечку из веджвудского фарфора, щипчиками подцепляет кубик тростникового сахара и добавляет немножко сливок в темный ароматный напиток.       Вероятно, все дело в воспитании и эпохе, вот и вся разгадка. Пока она накручивает себе всякие нелепые глупости, джентльменская уклончивость Персиваля объясняется тем простым фактом, что викторианские мужчины не торопятся ложиться в постель с женщиной, равной им по социальному статусу.       Флоренс сперва заглядывает в ванную, чтобы привести в порядок волосы, потом умывается, наносит нужное для своего возраста количество приятно пахнущих сывороток и кремов, подмигивает своему отражению в зеркале и наконец садится завтракать. Газеты — она читает "Таймс", "Гардиан" и "Дейли Телеграф" — в разных объемах сообщают о внедрении новых предметов в школьную программу со следующего месяца. "Предполагается, что школьники с младших курсов начнут изучать пользу трав и кореньев, а средние и старшие классы будут обучаться обращению с безопасными магическими существами", пишет "Гардиан" в нейтральном ключе, и лишь "Дейли Телеграф" задает риторический вопрос, зачем эти знания необходимы тем, кто никак не связан с магическим миром.       Внимание Флоренс привлекает и статья в "Таймс", сообщающая об увеличении пособия для малоимущих рабочих семей, если те отправят своих детей на дополнительные занятия, "чтобы дети получали как можно больше знаний, ведь образование — путь прогресса".       Горничная осторожно заглядывает в дверь.       — Мистер Мракс, мисс, ожидает в библиотеке. Пустить или вы выйдете, как закончите завтракать?       Флоренс собирается ответить, что сперва оденется, но за горничной возникает крепкая фигура брата в превосходно сидящем сером костюме-тройке, и через несколько мгновений он уже стоит перед ней, изучая ее внешний вид. Флоренс невольно думает о самых неприличных глупостях: вампиры ведь не способны заниматься любовью, раз они хладнокровны.       — Я раздета, Фабиан. Изволь подождать, пока я приведу себя в приличный вид, — просит она спокойно, допивая кофе. — Я не люблю, когда меня тревожат за завтраком.       Фабиан улыбается. У него всегда такая слегка смутная, снисходительная улыбка, что собеседник не понимает до конца: его слова одобряют или порицают.       — Ты прелестна, сестра, как прелестны Мраксы, и в твоей благородной красоте угадывается настоящая порода. О да, Мраксы чрезвычайно породисты, нас ни с кем не спутаешь, в этом нет сомнений.       Он изящно склоняется к ней и целует ее в висок. Флоренс немедленно обдает ледяной волной, приковывающей ее на несколько мгновений к креслу, и частичка магии как будто покидает ее тело через прикосновение. Филипп говорил, что она должна попытаться бороться за себя... Как это сделать?       Но Фабиан уже выпрямляется: его внимание вдруг привлекает шкатулка, подаренная Вероникой, и он, подойдя к туалетному столику, внимательно вертит ее в руках, зачем-то тщательно принюхиваясь.       — Я чувствую отпечаток другой эпохи и чужой, очень чистой магии. Откуда у тебя эта вещица?       Флоренс поворачивается и обнимает спинку стула руками.       — Купила для себя на аукционе в прошлом месяце. Видишь ли, там выгравирована заглавная буква моего имени — я сочла совпадение забавным.       Фабиан зло щурится — она впервые видит, чтобы он всерьез рассердился. Все внутри нее сжимается, сдавливает ребра и горло, заставляет ее произносить слова, но Флоренс не сдается без борьбы, и правда так и не звучит в наступившей тишине.       — Ты зря боишься, сестра, — вкрадчивым голосом произносит он, отпуская ее невидимым движением. Флоренс часто дышит, глядя на него с негодованием. — Тебе следует понять, что мы — одной крови. То, что опасно для меня, опасно и для тебя... Уверен, это каким-то образом связано с нашим милым господином Принцем. Ты и сама убедилась, с каким непоколебимым упрямством он отрицает возможность спасать человеческие жизни. Он слишком щепетилен во всем, что касается исцеления и причинения вреда людям.       — Ты хочешь склонить его на свою сторону реформ? — Флоренс встает с кресла. Ноги ее слабо дрожат. — Или подчинить?       Фабиан нежно поглаживает шкатулку тонкими длинными пальцами, весьма холеными и очень бледными.       — Какой знакомый магический шлейф... — говорит он вслух задумчиво, склоняя голову то вправо, то влево. — Влиятельная магическая семья... Но нет, вслепую не нащупать, слишком далеко. Ты о чем-то меня спрашивала?       Флоренс распахивает дверцу шкафа, придирчиво осматривая содержимое, чтобы выбрать наряд для сегодняшнего утра. Ее выбор падает на кашемировое серо-голубое платье с золотыми звездочками на воротничке, и она, сняв его с вешалки, аккуратно кладет на диван.       — Я спрашивала, что ты собираешься делать с Филиппом.       Фабиан снова загадочно улыбается и сначала будто оставляет ее вопрос без ответа, прохаживаясь по комнате. Он бесстрастно рассматривает безделушки на каминной полке, фотографии Флоренс с выпускного в школе и университете, с почтением бросает взгляд на бронзовые каминные часы с нимфами и сатирами, шедевр семнадцатого века, потом замечает:       — Я мечтаю о дружбе с мистером Принцем — и ни о чем больше. Его магия родственна моей, объединившись, только объединившись, мы способны на великие дела ради общего блага, сестра. Я прилагаю все усилия сейчас, чтобы завоевать твое и его доверие. Разве ты не видишь, как я нежен, заботлив и деликатен с окружающими? Как я радею об их благополучии? Я хочу посетить первых молодоженов, появившихся после новых законов о смешанных браках, захвачу с собой двоих-троих репортеров.       Флоренс наблюдает за его отражением в большом овальном зеркале. Она по-прежнему не видит ничего катастрофического в действиях брата, ее волнует только их взаимодействие с Филиппом.       — Я слышала от отца, что ты собираешься баллотироваться в премьер-министры.       — Не совсем верно, — Фабиан возвращает шкатулку на место. — Выборы отнимают средства и время, они нам ни к чему. Господин Блэр передаст мне свои полномочия через некоторое время: я пока что присматриваюсь к ситуации в стране. Не стоит полагать, сестра, что я стремлюсь к абсолютной власти: я бы получил ее легко, если бы захотел. Я стремлюсь создать великую процветающую державу вроде тех, что некогда существовали в древности. Но я бессмертен, мое правление не закончится, а значит, процветание Британии не остановится. Разве тебе не хотелось бы благополучия для своей страны?       Флоренс скептически морщит нос.       — Жизнь неидеальна. Разве она позволит создать идеальные условия?       — Сперва необходимо подготовить почву для их образования, достичь их и проанализировать, а после думать, как сохранить, — Фабиан оказывается совсем рядом и поглаживает ее плечи. — Я бы хотел, чтобы ты взялась за какой-нибудь несложный проект. Моя сестра не оставит меня одного, верно?       — Сперва я хочу разобраться, что за проект ты мне предлагаешь. У меня много работы на аукционе, брат. Я не лежу дома в праздности, читая книги.       Фабиан оживленно отвечает:       — О, у меня найдется множество дел для тебя. Я лишь хотел убедиться, что ты согласна взяться за полезную деятельность, на сегодня и этого достаточно. На самом деле я приехал в Элторп, чтобы поговорить с мальчишкой — ты не знаешь, где я могу его найти?       Флоренс равнодушно пожимает плечами и тянется к платью. Ей совершенно неинтересна судьба мальчишки Люпина.       Фабиан останавливается на пороге, уже взявшись за бронзовую ручку, и вкрадчивым голосом сообщает:       — Я побывал в домишке Мраксов в Литтл-Хэнгтоне — в жалкой лачужке, заросшей паутиной и грязью. Три комнаты, три жалкие тесные коробочки — все, что осталось от нашего былого могущества, от нашего роскошного мрачного особняка в Йорке. Но я собираюсь привести дом в порядок и жить там, ведь место по праву принадлежит мне. Тебе тоже стоит перебраться ко мне, сестра: к Элторпу ты не имеешь никакого отношения, кроме того, я полагаю, что мы стремимся к созданию равноправных условий для жизни людей, и дворцы в этих условиях совершенно лишние. Зависть — одна из причин опасной ненависти в классовой борьбе. Равенство низводит чувство зависти.       Флоренс непонимающе хмурится.       — Элторп больше музей и памятник, чем предмет роскоши для одной семьи. Мы устраиваем дни бесплатного посещения, превращая его в музей, когда посетители могут насладиться красотой комнат и предметов искусства.       Фабиан молча смотрит на нее, не произнося ни слова, потом бесстрастно нажимает на ручку и исчезает по ту сторону двери, оставляя Флоренс в искреннем недоумении и тревоге.       Она поворачивает ключ в замке и быстро переодевается, скинув халатик и сорочку на кровать. Из ящичка изящного комода извлекается ее любимое темно-розовое бесшовное белье. Флоренс мельком бросает взгляд в зеркало на свою обнаженную фигуру с розовыми бутонами сосков на аккуратной груди, но реальность не позволяет ей увлечься мечтами. Неужели брат всерьез задумал следовать социалистическим идеалам? Задумал отобрать у определенного круга их наследство? Так он скорее настроит их против себя, чем получит поддержку. Хорошо, положим, она не имеет отношения к Спенсерам, но она любит дом, он полон ее детских и девичьих воспоминаний, она выросла здесь... Если дом перейдет в чужие руки — сохранится ли в нем тот дух, что пытаются поддерживать члены семьи? Маловероятно.       Выйдя из аукционного дома Сотбис, Флоренс решает заглянуть в бутик Вивьен Вествуд, где с энтузиазмом работает Люси, и пообедать с ней в уютном ресторанчике неподалеку.       Они располагаются за квадратным столиком в "Пересмешнике" и заказывают бизнес-ланч: грибной суп с тостом, салат с креветками и авокадо и чайник зеленого чая с чабрецом.       Люси, преобразившаяся внешне после долгой работы в среде, где мода правит миром, выглядит сегодня необычно тихой и огорченной.       — Что с вами? — Флоренс размешивает суп, предварительно поперчив его. — У вашего молодого человека трудности? Он ранен? Я могу чем-то помочь?       Люси поднимает на нее глаза и встряхивает головой. Ее черные блестящие волосы едва касаются плеч.       — Слава богу, с Лео все в порядке насколько это возможно. Он даже начинает находить некоторые плюсы в своей работе, все-таки в больнице не так уж и часто встречаются очень страшные и сложные случаи. Мы созваниваемся раз в несколько дней, я слышу его голос и ненадолго успокаиваюсь. Дело в другом: утром пришло распоряжение о новых ценах: видите ли, Парламент считает, что роскошь должна быть доступна большему количеству людей, чем сейчас. Все бутики модной одежды обязаны снизить цены на двадцать процентов. Вы же понимаете, что это невозможно...       Флоренс согласно кивает. Разумеется, невозможно снижать стоимость настолько сильно: покупая бренд, люди платят за качество и надежность, за возможность показать свой статус, отличать "своих" от "всех остальных", не говоря уже о той сумме, что сами создатели вкладывают в рекламу, производство и продажу. Взять хотя бы Люси: она получает около двух с половиной тысяч фунтов в месяц, чуть меньше, чем среднестатистический лондонец, согласно вечно врущим расчетам. Если цены упадут так стремительно, ее зарплата рухнет вместе с ними, а следовательно, обеспечивать свою жизнь станет гораздо сложнее.       Люси словно читает ее мысли.       — Говорят, мы не пострадаем. Но я не верю словам. Это все ваш чертов братец?       Флоренс отодвигает недоеденный суп и принимается за салат. Креветки приготовлены профессионально, чуть поджарены на гриле и приправлены винным соусом, и несколько секунд она молчит, наслаждаясь изысканным вкусом.       — Фабиан, очевидно, пытается постепенно осуществить идею фабианского социализма: достичь благоденствия для всех граждан Великобритании, чтобы не только люди моего класса, но и вашего — не обижайтесь — имели возможность приобрести сумочку от Вивьен Вествуд.       — Я, возможно, не настолько хорошо образована, насколько вы, мисс Спенсер, — Люси яростно втыкает вилку в беспомощное тело креветки. — Но я, как и многие другие люди "моего класса", умею читать, и в моем книжном шкафу стоит и Хаксли, и Оруэлл, и даже Бредбэри.       — Я не думаю, что цель моего брата — создать тоталитарное общество. Для этого ему не нужно прилагать много усилий, он обладает сильнейшей магией. Напротив, он желает всеобщего благоденствия путем постепенного реформирования.       — То есть он романтик, — утверждает Люси авторитетно. — Романтики опасны своей наивностью и скрытой жесткостью, когда приходят к власти: вспомните художника, который умертвил половину Европы. Ведь что такое набор романтика? Патриотизм, вера в особую миссию, доверие к мистике, в вашем случае — к магии, экзальтация...       — Вы скорее описываете шизофреника.       — Отнюдь. Романтизм — это про исключительного героя в исключительных обстоятельствах, и ваш брат воображает себя именно таким.       Флоренс с удивлением приподнимает брови. Она совершенно не ожидала такого поворота в разговоре с женщиной, чьи глаза горят при упоминании имен "Диор" и "Шанель".       — Позвольте, но тогда и Байрона мы с вами сейчас запишем в революционеры.       — Как будто он бы отказался, — фыркает Люси, перемешивая остатки салата. — Вашему брату стоит понять, мисс Спенсер, что капитализм — естественный и закономерный путь развития общества, и не надо ему мешать развиваться дальше. Искусственное принуждение общества ничем хорошим не закончится, даже если ваш брат попытается, так скажем, "накормить и успокоить стадо".       Флоренс бесшумно кладет вилку.       — Прошу прощения?       — Ну, — Люси невозмутимо взмахивает ножом. — Чем сытее свиньи, тем они медленнее, следовательно, проще вести их на убой. Так мой дед говорил, а он знал в свиньях толк.       Флоренс тяжело вздыхает, разглядывая приятное сочетание розоватого тельца креветки и зеленой мякоти авокадо.       — Вы словно наслушались упаднических настроений Филиппа. Ведь попытка прийти к всеобщему благополучию необязательно должна превратить всех в серую контролируемую массу. Разве вам не приятна мысль, что люди перестанут голодать, что дети перестанут страстно хотеть игрушки или одежду, которые не могут себе позволить?       Люси неопределенно дергает плечом.       — Я бы сперва хотела, чтобы мне озвучили цену. Бесплатный сыр бывает в мышеловке...       Ее фразу обрывает звонок Филиппа: он интересуется, когда у Флоренс найдется минутка, чтобы встретиться с ним в "Морже" послезавтра.       — Знаете, может показаться, что я очень поверхностная, — Люси обхватывает ладонями чашку с чаем. — Да, бесспорно, я люблю красивые вещи как сорока, но я умею их сочетать и любоваться ими. Впрочем, они перестали быть сутью моей жизни, скорее, средством моего выражения себя. Когда Лео забрали, у меня случился аборт, которого я не хотела. Не сразу, недели через три, наверное. Ни Лео, ни Филипп об этом не знают, мне хватило ума не обращаться в Бридж Хоспитал, да и страховка моя не такая уж хорошая. Меня горячо убедили, что по показаниям плод родится со всякими разными жуткими аномалиями, так уж вышло, и я скрепя сердце подписала соглашение. Когда твоей жизнью, твоим телом руководят другие люди, пусть и по необходимым причинам, это отвратительно. И я не собираюсь отдавать свою свободу тем, кто хочет вознестись за мой счет, потому что это отвратительно вдвойне.       ...Флоренс оказывается на туманной лужайке перед домом Дамблдоров. Промозгло, стылый ветер, играющий редкими снежинками, шумит в голых кронах деревьев. В кухонном окне горит теплый мягкий свет, бросая квадратные отсветы на пожухлую траву.       Флоренс согревает дыханием замерзающие руки и внимательно вглядывается в открывшуюся перед ней сцену, не решаясь двинуться в сторону двери.       Персиваль не один: он негромко разговаривает с жестикулирующим раздраженным незнакомцем, чертами лица походящим на него. Флоренс вспоминает, что у Персиваля есть брат Аберфорт, о котором она слышала лишь от Филиппа, и теперь ей страстно хочется узнать, о чем они разговаривают.       Она достает палочку и прикрывает глаза, пытаясь воззвать к своей магии — и, о чудо, голоса становятся громче, наполняют ее уши. Поеживаясь на ветру и прячась от колючего снега, Флоренс подходит ближе к дому и касается ладонью каменной стены.       — Я хочу услышать причину отказа, Альбус, — резкий голос Аберфорта звучит в ее голове. — Тебе достался дом, хотя большую часть времени ты проводишь на работе. У меня пустые руки, я перебиваюсь с работы на работу, не так и просто найти что-нибудь подходящее.       Персиваль тихонечко вздыхает. Флоренс распознает в этом вздохе сочувствие.       — Дом нужен мне, во-первых, для экспериментов с драконьей кровью. Во-вторых, Аберфорт, у меня и самого скромный заработок, я всего лишь скромный преподаватель трансфигурации.       — Скромный! — передразнивает Аберфорт. — Не смеши меня.       — Я не стану продавать дом, вопрос не обсуждается. Могу отдать тебе все небольшие накопления, которые у меня имеются, если ты всерьез задумал купить ту таверну в Хогсмиде, но честное слово, много у меня не найдется.       В кухне повисает небольшая пауза.       — А сколько у тебя найдется?       — Сложно сказать наверняка, я не особенно аккуратен с деньгами...       — Как и со всем остальным. Валяются где-нибудь, а тебе и дела до них нет! Все витаешь в своих магических фантазиях! Послушай, Альбус, но ведь любому преподавателю в Хогвартсе предоставляется и теплая комната, и еда до отвала. Зачем тебе чертов дом? Он нам чужой, маленький, неудобный, совсем не сравнится с тем, что мы продали в Насыпном нагорье. Помнишь его?       — Не сравнится... — в голосе Персиваля звучит неприкрытая горечь. — Спрашиваешь! Чудесный старинный особняк из светлого известняка, в три этажа, с большими окнами и уютным чердаком... Мама любила сидеть в гостиной у огня, в кресле-качалке, а над камином был выгравирован в камне наш фамильный герб. И сад — огромный, таинственный, с розовыми кустами и жимолостью. Все это мертво теперь, Аберфорт, продано и забыто, есть только мое убежище в Годриковой впадине, и я ни за что его не отдам. Прости, брат, если хочешь, можешь заново разбить мне нос.       — И толку? Ты немедленно срастишь его и станешь снова красавчиком, в отличие от меня, — ворчливо отзывается Аберфорт. — Все девки вечно на тебя заглядываются, а я так, "повелитель коз". И что с того? Козы в разы умнее большинства идиотов.       — Отчасти я с тобой согласен.       Кухня вновь погружается в недолгую тишину. Затем Аберфорт произносит:       — Значит, ты мне окончательно отказываешь.       И снова — непродолжительное молчание.       — Выходит, так, брат.       — Я нутром чувствую подвох, Альбус, — Аберфорт очевидно закипает от раздражения. — Неужели ты опять связался с каким-нибудь сумасшедшим с манией величия? Что ты так отчаянно и упрямо вцепился в этот невзрачный домишко? Я ведь не вру, когда рассказываю, что не могу нигде до сих пор устроиться из-за идиотских слухов, что ты прикажешь мне, жить с тобой под одной крышей? Я лучше в реке утоплюсь. Нет, бесспорно, на худой конец я пойду работать к магглам, но полагаю, что имею право на некоторое имущество.       — Наша мать была магглом, — резонно напоминает Персиваль, и голос его подрагивает. — Больно слышать, что ты предпочтешь смерть, чем существование под одной крышей со мной.       — Тебе не больно, тебе плевать, — Аберфорт буквально выкрикивает слова, и Флоренс взволнованно отшатывается от стены. — И на маму тебе было наплевать — как раз потому что она была магглой, ты же вылитый отец, гордый не в меру, думающий только о своих чувствах. Если бы он тогда признался честно, что совершили с Арианой те ублюдки, а не расправился с ними сам, наша семья до сих пор была бы жива, включая сестру. Но вы — вы все, кроме мамы, вы боялись огласки, унижения, ведь "начнут говорить о нашей благородной семье", если мы отдадим сестру под специальный присмотр. И что мы получили взамен? Те же гадкие сплетни, только еще хуже. Все умерли, пытаясь спасти семейное имя, а не людей.       — Что ты хочешь от меня? — Персиваль впервые повышает голос, и в нем мелькает ярость. Флоренс никогда бы не подумала, что он способен на такие сильные эмоции. — Я не умею поворачивать время вспять и изменять события бесследно. Я никогда не отрицал свою вину, я живу с ней каждый день, Аберфорт, но я не всесилен, чтобы переписать историю. Я могу отдать тебе все имеющиеся деньги, но дом не отдам. Я не связался с темной магией, я встретил женщину.       — Жен... Женщину? — Аберфорт опешивает, кашляет, потом разражается неприятным смехом. — Настоящую, из плоти и крови? Поразительно. Я полагал, что ты предпочитаешь талантливых мальчиков. Наверняка очередная уловка, чтобы обвести меня вокруг пальца, как ты любишь водить всех вокруг. Я один знаю, какой ты настоящий, Альбус.       Флоренс поспешно поднимается по ступеням чуть покосившегося крылечка и осторожно стучится с черного входа. Голоса в ее ушах стихают.       Персиваль распахивает дверь, и несколько коротких секунд они смотрят друг на друга, потом Флоренс, ободряюще улыбнувшись, проходит в кухню.       — Черт подери, действительно женщина, — произносит Аберфорт, воззрившись на нее с неподдельным изумлением. Он одет в мятую фланелевую рубашку, застиранные брюки запачканы грязью, волосы не причесаны, но лицо его вовсе не настолько уродливо, насколько Флоренс казалось сквозь оконное стекло. — И какая хорошенькая, опрятная, явно из порядочной семьи. Мисс, позвольте поинтересоваться, что вы собираетесь делать в этой грязной деревеньке?       Флоренс взбивает влажные волосы пальцами.       — Зависит от того, что мне предложат.       — Бросьте, мой брат способен предложить вам много слов и пылающие от идей глаза, — морщится Аберфорт, засунув руки в карманы. Он производит впечатление грубоватого мужлана на фоне благородно выглядящего Персиваля. — Он всегда так прекрасно одет, будто только что вышел со встречи джентльменского клуба. У него ничего нет кроме этого домишки, ста фунтов в ящике стола и еще наверное ста галеонов в Гринготтсе, да бесконечной работы в Хогвартсе, где постоянно что-нибудь приключается.       — Брат хочет, чтобы я продал дом, — поясняет Персиваль, поблескивая глазами. — Я же отказываюсь. Дом бесспорно скромный, но уютный, я здесь обжился, мои мандрагоры чудесно себя чувствуют в местном климате, а переезд в школьные теплицы для них сложен. Сколько тебе нужно денег, чтобы купить "Кабанью голову"?       — Триста галеонов.       — Недурно за эту дурно пахнущую развалюху. Я могу дать сто пятьдесят, не больше. В самом деле, Аберфорт, большей суммы я сейчас не найду, но если хочешь, могу одолжить у Диппета.       Аберфорт презрительно отвечает:       — Вот еще! Побираться за меня не стоит. Пятьдесят у меня имеются, попробую поторговаться. И портрет Арианы я тоже забираю — я любил ее гораздо сильнее, чем ты.       Персиваль делает едва уловимое движение, но Флоренс вовремя перехватывает его и мягко останавливает, касаясь запястья.       — Хорошо, — странным, не своим голосом отвечает Персиваль и кивает в сторону гостиной. — Забирай портрет, брат, если он так нужен тебе, если он поможет заглушить твою боль. Деньги я пришлю, завтра же с утра загляну в Гринготтс и положу всю сумму на твое имя.       Закрыв дверь за Аберфортом, Персиваль замирает на месте, потом, с трудом сбросив оцепенение, поворачивается к Флоренс и виновато качает головой.       — Я не ожидал, что он появится именно сегодня. Совершенно не помню, что я собирался тебе сказать, а сказать нужно было многое.       Флоренс делает шаг вперед и обнимает его за шею. Персиваль прячет лицо в ее влажных от сырого ветра волосах.       — Я слышала отрывки разговора, о доме, о вашей сестре. Прости, мне ужасно стыдно, но я поддалась обычному женскому любопытству.       Персиваль отстраняется, в васильковых глазах его сквозь горечь проступает интерес.       — С помощью магии? Ты делаешь успехи, — он одергивает свой жилет и расправляет плечи. — Хочешь чаю?       — Не откажусь. Я продрогла на ветру.       — Аберфорт на самом деле очень хороший человек, — Персиваль уже принимает более жизнерадостный вид. — Я понимаю его желание приобрести место, где никто не сможет тронуть его. Он всегда был немного закрытым, и они с Арианой замечательно ладили, пока я мечтал о магических достижениях и упражнялся в трансфигурации и зельеварении. Но есть и другая сторона: талант, томящийся внутри, нельзя сдержать или погасить. Талант приносит как пользу, так и разрушение, если относиться к нему пренебрежительно, кроме того, я сам не виноват, что был рожден амбициозным и любознательным человеком. В конце концов, я никогда не отказывал брату в праве любить коз.       Они придвигают кресла и столик к огню и наблюдают за ненасытным пламенем, пожирающим поленья. Чайник нагревается медленно, поблескивая медными боками, но поддавшись законам физики пар все же начинает валить из носика, и Персиваль тянется за прихваткой.       — Давай потанцуем немного? — предлагает Флоренс, когда они отставляют чашки, насладившись вкусом травяного чая с шиповником. — Я помню, где стоит патефон. Очень хочу потанцевать с тобой, наедине, ж-ж-ж?       — Ж-ж-ж, — несколько печально соглашается Персиваль, но выполняет ее просьбу.       Они смотрят друг на друга, двигаясь под ритм меланхоличной мелодии, отражающей настроение погоды за окном.       — Ты викторианец, правда?       — Истинный.       Флоренс несмело улыбается. В записке были лишь несколько коротких слов, подсказавших ей, что Персиваль колеблется. Да, им нужно поговорить, но торопиться не стоит, потому что разговор получится длинным, и исход его неизвестен им обоим.       Персиваль останавливается, и музыка сразу затихает, погружая гостиную в потрескивающее молчание.       — Филипп знал, на чем сыграть, — произносит он тихо. — Я понял, что никому не позволю целовать женщину, которую люблю.       В глазах Флоренс пляшут огоньки камина, и по телу бегут крупные мурашки. Жизнь будто возвращается к ней после стольких дней боли и отчаяния, но ей кажется, что из-за прикосновений Фабиана в ее сердце появился осколок льда, совсем как в сказке, и она не может почувствовать счастье всей душой.       — Флоренс, я сталкивался с тьмой, — Персиваль смотрит на нее серьезно. — И она забрала у меня друга, сестру и наверное — брата. Теперь она пытается отобрать тебя. Филипп прав, говоря, что я все-таки должен вмешаться, несмотря на мое убеждение, что каждый человек выбирает сам, невозможно выбрать за другого. Я однажды говорил тебе и повторюсь вновь: тьма опасна своей простотой и привлекательностью. Погрузиться во тьму гораздо легче, чем зажечь свет. Тьма порой приятнее, чем яркий свет, потому что он обнажает наши недостатки. В тебе есть тьма, Флоренс, как во многих из нас, и, наверное, отчасти это нравится мне своей опасностью, но ты должна бороться с ней, иначе она увлечет тебя в свои сети.       Флоренс на мгновение прикрывает глаза и коротко кивает, показывая, что слышит его. Боже, как ей не хочется сейчас разговаривать ни о чем, кроме любви и будущего этой любви.       — Мне по душе твой дом, — говорит она тихо. — Он совсем не уродливый, а своего рода укромный, как укромная норка где-нибудь под огромным деревом. Я бы могла здесь жить без всякого труда. И без портрета твоей сестры в комнате стало даже немножко спокойнее, будто она перестала осуждать мое присутствие.       Персиваль берет ее за руку и нежно целует ладонь. Флоренс вопросительно приподнимает брови, наслаждаясь его теплым прикосновением, почти стирающим прикосновения брата.       — Что такое? — шепотом спрашивает она, заметив, что он колеблется. — Пожалуйста, скажи мне, Персиваль.       Он неожиданно смеется.       — Как мне приятно, что ты называешь меня этим именем. Что же, у нас с рыцарем Персивалем есть одно несомненно очень важное сходство: ни он, ни я никогда не знали женщины. Сэр Персиваль проводит одну целомудренную ночь с прекрасной Бланш Флер, а я провел уже множество и только теперь признаюсь в своей непорочной первозданности.       Флоренс не находится со словами и только произносит на выдохе:       — О, дорогой...       — Безусловно, все дело в викторианстве, — шутливо отзывается он и отпускает ее руку. — Поужинаем?       — Я не голодна.       — Ж-ж-жаль.       — Ты боялся мне сказать?       — Боялся? Просто не пришлось к слову. — Он отворачивается к камину и взмахом палочки отправляет три полена в огонь. — Я бы предложил прогуляться, но погода сегодня на редкость неприятная даже для меня, и ты замерзнешь.       Флоренс изучает его пристальным взглядом. Потом размыкает губы.       — На спине пуговица и два крючка. Под ними — замочек от потайной молнии.       Персиваль легким движением убирает волосы с ее шеи на плечо и оценивает сложность задачи.       — Любопытная конструкция, — замечает он, справившись наконец с крючками и молнией. Платье мягким голубым облаком падает к ее щиколоткам. — Предполагает, что одевается женщина не одна.       Флоренс без всякого стеснения расстегивает его жилет и рубашку, пока Персиваль бормочет, что собирался говорить очень важные слова и что джентльмены, особенно умеющие обращаться с драконьей кровью, не должны быть нелепыми в тридцать пять лет.       — Мы похожи на Адама и Еву, — заключает Флоренс, когда ненужные покровы спадают окончательно, и не отводит глаз от золотисто-рыжих волос на груди Персиваля. — И как все простые смертные, поддаемся всяческим искушениям.       В спальне тепло и сумрачно, мерцают угли в камине, пахнет мужским одеколоном, сушеной вербеной и лавандой.       Флоренс увлекает Персиваля за собой, в волнующий сумрак.       — Ничего не бойся, ничего не смущайся, — говорит она ласковым шепотом и на мгновение льнет к нему всем телом. — Я с тобой.       ...Утром Флоренс просыпается с блаженством, так, как давно мечтала и грезила: в мужских объятиях. Часы в гостиной отчетливо бьют девять, но прощаться с теплой негой постели кажется совершенным безумством.       На столике с ее стороны кровати обнаруживается букет свежих сине-фиолетовых ирисов, из кухни тянется тонкий шлейф сваренного кофе.       — Ты удивительно крепко спишь, а мне необходимо было прийти в себя, — объясняет Персиваль, поцеловав ее в висок. — Человеческий организм порой сложнее магии, и физическое опустошение, оказывается, непосредственно влияет на умственное. С утра я ощущал себя пустым ночным горшком, который держит в кабинете директор Диппет.       — Зачем ему ночной горшок?       — Для лишних мыслей.       Флоренс звонко смеется. Чего только не услышишь от волшебников! Она широко раскидывает руки и сладко потягивается, потом переводит взгляд на Персиваля. На его губах блуждает такая же блаженная улыбка, как и на ее собственных, и ей становится радостно при мысли, что теперь у него есть любовь — ее любовь, и он не одинок. Отчего-то она не может произнести слова вслух, будто Фабиан наложил невидимый запрет, но ведь этого и не требуется, это говорят ее губы, и руки, и тело, и глаза.       — Кофе горячий?       — Весьма. Я вернулся в постель, наверное, минут пятнадцать назад.       По ее телу пробегает сладострастная судорога.       — "Вернулся в постель" — боже мой, как притягательно это прозвучало. Раз кофе такой горячий, нам не стоит торопиться, верно?..       Персиваль переворачивает ее на спину. Флоренс любуется благородными чертами его лица, его сильными плечами, грудью с этими сводящими с ума завитками медно-золотистых волос, и тянется к нему за поцелуем. Если бы Персиваль не признался в том, что не познал женщину до их встречи, она бы и не догадалась — разве что решила бы со снисходительной улыбкой, что мужчины всегда излишне торопятся при первой близости и теряют голову, отчего пик наслаждения всегда наступает раньше, чем хотелось бы обоим. Но изредка вспыхивающие угли камина стали свидетелями и продолжения, и уж его никак нельзя было назвать разочаровывающим, потому что в темноте Флоренс громко прошептала в экстазе любимое имя.       — Ты быстро учишься, — лукаво произносит она, касаясь его волос.       Персиваль перестает покрывать ее грудь крайне сосредоточенными поцелуями и поднимает голову.       — Я работаю над десятым способом использования драконьей крови, — он хитро, очень по-персивальски улыбается. — Ты ведь не думаешь, что я позволю себе быть неталантливым хоть в чем-нибудь?       Кофе, разумеется, остывает к тому моменту, когда они наконец выбираются из постели, и Флоренс предлагает прогуляться к миссис Блант. За окном идет снег как последний порыв отступающей зимы, и недовольные вороны сидят на крышах, громко каркая.       Флоренс надевает шляпку, плотнее обматывает шею теплым зеленым шарфом и берет Персиваля под локоть, искрясь от приливающей ко всем клеточкам тела радости. Ее любят, и она — любит, и только эта глупая крошечная льдинка в сердце мешает ей полностью насладиться счастьем.       Миссис Блант с трудом находит для них столик: в субботнее утро в ее таверне полно местных жителей, весело гудящих как пчелиный рой. Растолкав спящего старичка, она услужливо усаживает их за столик у стены, рядом с очагом, и протирает поверхность белой салфеткой.       — Боб! Боб! Паразит, не слышит... Боб! Подай вазочку с сухими примулами, какую мы молодоженам ставим...       Персиваль добродушно хмыкает. Расположившись на стуле чуть боком, он обретает еще большую уверенность в себе, чем сквозила в его голосе раньше.       — Миссис Блант, мы обязательно пригласим вас на торжество, а пока давайте обойдемся вашим чудесным завтраком. Нам, пожалуйста, две яичницы, кофе со сливками и поджаренный хлеб. Из-за букета ирисов все полагают, что я чуть больше чудак, чем обычно, и женился не пригласив всех знакомых на свете. В Годриковой впадине так не положено, я прекрасно помню все правила. Обидятся на три века вперед.       Флоренс неожиданно ловит на себе любопытные взгляды посетителей. Все рассматривают ее не скрываясь, и что-то обсуждают друг с другом.       — Где ты раздобыл ирисы в такое время?       — Изредка помогаю миссис Пул экспериментировать с цветами, — Персиваль довольно поглаживает подбородок. — Между прочим, сегодня придет письмо из Министерства магии относительно моих опытов с драконьей кровью. За каждый отдельный способ ее применения они платят сто галеонов, поскольку она невероятно ценна, но обращаться с ней никто не умеет.       Флоренс смотрит на него с притворным укором.       — Ты самый настоящий ж-ж-жук! Если Министерство выплатит тебе всю сумму, ведь это получаются огромные деньги. Ты не хочешь отдать еще немного брату?       Персиваль резко мрачнеет и кладет в принесенный мальчиком кофе второй кусочек сахара.       — Аберфорт забрал портрет Арианы, единственный портрет. Думаю, этого вполне достаточно в придачу к ста пятидесяти галеонам. Мне деньги определенно нужнее — я собираюсь жениться.       Флоренс смущенно улыбается.       — Как истинный викторианец после ночи с порядочной женщиной?       — Именно.       — Персиваль, теперь я боюсь, — вдруг произносит она быстро, задыхаясь от нахлынувшей тревоги. — Однажды меня бросили в церкви, и я... Я не уверена, что переживу боль снова. Мне страшно даже думать о свадьбе... Нам ничего не мешает жить просто так...       — Наши близнецы будут носить мою фамилию, Флоренс. Как и моя жена, — Персиваль становится серьезным. — Я сделал прыжок через бездну этой ночью, и не в моем характере размениваться на меньшее, когда я могу получить все счастье целиком. Кроме того, я достаточно владею магией, чтобы защитить нас обоих, в том числе от твоего брата. Главное, чтобы ты сама сделала верный выбор тогда, когда он потребуется.       Флоренс медленно отводит взгляд, ощущая ледяное прикосновение Фабиана к своему сердцу.       Разумеется, об обещанном с утра посещении Гринготтса они оба благополучно забывают.

Северус

      Двое мальчишек в доме, один из которых — подросток, привносят в жизнь некоторый элемент хаоса. В свободное время Альбус и Георг увлекаются сражением на деревянных шпагах в саду: наследный принц наконец сбрасывает маску лени и презрения и бросается в мальчишеские развлечения с завидным пылом.       Гермиона с вновь беременной Констанцией тщательно протирают полученные синяки на руках и ногах заживляющим зельем, но мальчишки, разумеется, продолжают неистово баловаться, так что все просьбы вести себя аккуратнее исчезают в дымоходе.       — Деревянные игрушки? — Блэк, заглянувший в Аппер-Фледжи за зельем исчезновения, скептически наблюдает за поединком. Альбус, меньше ростом, ловчее и выносливее Георга, побеждает почти всегда, доводя принца до бешенства. — Не хотите, чтобы я преподал наследнику настоящий урок сражения на шпагах? Одолжите мне свою.       Северус смотрит на него исподлобья.       — Я не позволю вам подойти с оружием к наследнику престола.       Блэк резко мрачнеет.       — Боитесь, что я случайно или намеренно его убью?       — Я ничего не боюсь, я предполагаю. Политические игры не терпят ни милосердия, ни заботы, они очень эгоцентричны. А в вашем настроении угадывается отчаяние, оно толкает человека на разные поступки. Например, вы начинаете искать счастье вне дома, а значит, вы ищете власть.       Блэк сердится — Северус видит это лишь по выражению его глаз, потому что ничто другое в его фигуре не выдает истинных чувств.       — Вы с некоторых пор охладели ко мне, господин аптекарь, а ведь мы с вами прошли и огонь, и воду. Неужели и вы спелись с этим мерзавцем Роули?       Северус неторопливо разливает три порции зелья по пробиркам. Солгать полностью — значит немедленно подорвать доверие Блэка: его шпионы вполне могли проследить за Роули и донести о том, с кем и когда он встречался, если они достаточно опытны. Следовательно, лгать правильнее частично: тактика, которая не раз выручала его в самых сложных ситуациях.       — Вы проницательны, Кастор. Да, признаюсь, ваше поведение последние недели три не вызывает у меня особенного желания иметь с вами дело. Что касается вашего вопроса, то скажу прямо, что я дважды встречался с господином Роули. Видите ли, я предложил ему безопасность взамен на некоторые регулярные сведения о Мраксе.       — Безопасность? — Блэк усмехается. — Я так понимаю, вас считают самым дальновидным человеком и могущественным волшебником, раз и чертов Роули, и его величество поручают вам ценные сведения и ценных людей. Вы везде умеете устроиться, верно?       — Вы имеете право думать как вам угодно, господин Блэк.       Блэк выпрямляется и напористо интересуется:       — Что вам говорил обо мне Роули?       Северус спокойно встречается с ним взглядом. В этой игре ему нет равных, а Блэк слишком неопытен, чтобы даже попытаться прочитать его мысли.       — Мы не обсуждали вас, господин Блэк, у нас совершенно другой предмет разговора, не стоит воспринимать нас как заядлых светских сплетниц на балу.       Блэк нервно пожимает плечами.       — На самом деле, вы недалеко от них ушли, господин аптекарь. Вы всех слушаете и запоминаете, разве что держите все в себе, чтобы выдать в нужный вам момент. Я начинаю понимать, отчего мадам Лестрейндж предпочитала быть вашим другом, вы опасный человек.       Северус меланхолично убирает склянки в мешочек и протягивает его Блэку.       — Будьте осторожны со своими эмоциями, возьмите себя в руки в конце концов. Ваша семья известна своим крутым нравом, а также отношением к чистоте крови, вдруг вы решите о нем вспомнить и с ужасом осознаете, что ваша сестра выходит замуж за полукровку. Впрочем, сейчас-то кровь вас волнует меньше, чем возможность занять трон, и теперь я понимаю, что имел в виду ваш дальний родственник, когда говорил, что Блэки "практически королевские особы".       Кастор изучает его долгим непонимающим взглядом.       — Наша дружба — одна из самых важных вещей в моей жизни, господин аптекарь, и со своей стороны я не сделал ничего предосудительного, ничего, что бы позволило вам думать обо мне скверно. Да, признаю, я немного потерял голову, когда уехала Айрис, я наговорил всяких глупостей сестре и вам — сгоряча, но помилуйте, вы знаете меня много лет, неужели вы считаете меня способным на убийство ребенка и дворцовые перевороты? Я чертовски устал от всего, что происходит вокруг меня, в том числе от оспы. Вы слышали, что утром скончался маркиз Лестрейндж? Поделом ему, собаке.       Северус не отвечает. Любовные разочарования толкают людей на самые непредвиденные ими самими поступки, и он прекрасный тому пример. Неделю назад Блэк и видеть его не хотел, погрузившись в свое отчаяние, при дворе поползли слухи о его романе с юной баронессой, а слухи подобного толка редко бывают беспочвенными. Северус же предпочитает выждать время, чем взаимодействовать с человеком, не отдающим себе отчета в своих поступках.       Кастор, понимая, что разговор окончен, с неприсущей ему неуклюжестью топчется на месте, потом огорченно исчезает за дверью.       Северус бросает взгляд в решетчатое окно: мальчишки носятся по грязным дорожкам сада, позабыв свои домашние обязанности. Поттер, опираясь на трость, наблюдает за ними с улыбкой: теперь он стоит на ногах сам почти полдня, и когда совсем устает, использует поддержку.       — Альбус! — зовет Северус громко, приоткрыв створку. — Полдень. Пора заняться зельеварением.       Мальчик с взъерошенными волосами, раскрасневшийся от игры на свежем воздухе, вбегает в аптеку через минуту: он знает, что дисциплина важнее всего, и никогда ее не нарушает, в отличие от своего отца. Хмыкнув самому себе в ответ на это замечание, Северус называет ингредиенты вслух, ожидая от Альбуса предположений, какое зелье они собираются изучать сегодня.       — Напиток живой смерти, сэр, — уверенно заявляет мальчик, лукаво поглядывая на Северуса.       — Гм. Неверно. Разве в напитке живой смерти используется чемерица?       — Но ведь по свойствам она похожа на дремоносные бобы, сэр.       Северус хмурится, собираясь возразить, что эффект от чемерицы явно не будет таким же сильным, как у бобов, но сдерживается. Черт возьми, мальчишка прав! Если взять чистый концентрат корня, то сила действия окажется примерно одинаковой.       — Напиток живой смерти, Альбус, изучают на шестом курсе Хогвартса. Полагаешь, что у тебя хватит знаний, чтобы справиться с зельем сегодня?       — Думаю, что я попробую, сэр, — мальчик с энтузиазмом принимается закатывать рукава рубашки. — Поставлю два котелка на огонь, потом примусь за выделение сока из чемерицы, чтобы он успел настояться. Только как мы проверим, что зелье рабочее?       — Предложим Констанции немного отдохнуть, — Северус замечает тревогу в зеленых глазах Альбуса и тут же добавляет: — Попросим Констанцию сходить за канарейкой к мистеру Джонсону, у него может найтись какая-нибудь больная птица.       Следя за движениями мальчика, Северус размышляет, что очередная беременность Констанции совсем ему не по душе. И случилась она слишком скоро после тяжелых родов, и драконья оспа добавляет дополнительную опасность. Потом он возвращается к словам Блэка о смерти маркиза Лестрейнджа. Следовательно, все наследство вместе с титулом переходит в руки Роберта, старшего ребенка капитана Розье, которому едва исполнилось пятнадцать. Да, и здесь складывается нехорошая ситуация, и положено начало скверности рода Лестрейнджей: из мальчишки ничего хорошего не выйдет. Если уж терпеливой умнице Мэри не удалось вложить в его голову зерна доброты и разумности, то уже никому не удастся.       — Осторожнее, сок чемерицы разъедает кожу, — взмахом палочки Северус вовремя отодвигает доску на край стола до того, как Альбус касается стеблей. — Надень перчатки. Напоминаю главное правило зельевара: сперва внимательно подумать, затем проверить, после приступать к исполнению.       — Простите, сэр. Я увлекся, — мальчик виновато шмыгает носом. — Меня восхитила сама идея, что мы с вами варим такое сложное зелье.       Северус молча кивает. В самом деле, напиток живой смерти правильно сварить под силу не каждому взрослому магу, что говорить о восьмилетнем ребенке, но он всегда поощрял желание студентов попробовать что-нибудь сложное, бросить вызов своим навыкам.       — Мы с отцом скоро вернемся в будущее? — Альбус натягивает скрипучие перчатки до запястья и застегивает ремешок.       — Вероятно.       — Но тогда наши уроки прекратятся, сэр.       — Что же, это неоспоримый факт. Однако вы многому научились под моим руководством, Альбус, вам не о чем сожалеть.       Лицо мальчика выражает сомнение, и Северус отчасти понимает его: здесь, в восемнадцатом веке, со шпагами, оспой, наставником и прочими приключениями гораздо интереснее жить, чем под строгим присмотром матери. Любопытно, что и другой Альбус наверняка подавал такие же надежды в его возрасте, из чего можно сделать неутешительный вывод, что знания мальчика необходимо направлять в правильное русло.       Гермиона, вернувшаяся после обхода деревеньки — из-за оспы она сама разносит необходимые лекарства пожилым жителям — предлагает заглянуть на их маленькую конюшню, чтобы посмотреть, как устроились кролики. Ее деятельной натуре тяжело в четырех стенах, так что Северус придумывает ей как можно больше заданий, чтобы она немного отвлекалась от рутинной работы в аптеке.       Разумеется, Гермиона зовет его совсем не для того, чтобы взглянуть на черно-белых кроликов, которых Констанция выкупила у мясника, поддавшись на уговоры Альбуса. Интерес к ушастым пожирателям моркови угас дней через пять, так что пока с ними играет только соседский парень, приходящий убираться в конюшне за два шиллинга в день. Опустив деревянную защелку с лукавым выражением лица, Гермиона накладывает оглушающее заклинание на дверь и обвивает шею Северуса руками.       В помещении тепло, стоит своеобразный, но не отталкивающий запах сена, дерева, лошадей и пропитанной испражнениями соломы.       Они добираются до самой дальней, вполне чистенькой комнаты в глубине домика, где хранится свежее чистое сено, ужасно колючее по их общему мнению, и развешены с десяток пучков лаванды и мяты.       — Ужасно неромантично, — признается Гермиона под его вопросительным взглядом и поворачивается спиной, чтобы он помог расшнуровать корсет. — Но если я не отдамся тебе немедленно, я взорвусь, честное слово, Северус...       Он наклоняется и целует ее в шею, ловко избавляя от одежды. После стольких лет ежедневного взаимодействия с женской одеждой он умеет одеть и раздеть Гермиону не хуже самой Констанции.       — Оставь рубашку, — протестует она мягко. — Сено жутко неприятное, разве ты забыл?       Разумеется, он забыл. Когда они оказываются наедине перед близостью, он порой совершенно забывает о чепуховых житейских мелочах.       Вся эта необходимость уединяться черт знает где в своем собственном доме постоянно возмущает его, одновременно заставляя смиряться. Всего лишь пять спокойных лет — и снова жизнь обрушивает на них всякие неприятности...       Мысли смешиваются, сталкиваются и разбегаются, потом исчезают, и перед Северусом остается лишь его любимая картина: лицо Гермионы с полузакрытыми глазами, в которых мелькает выражение требовательной страсти, и приоткрытые влажные губы. Он склоняется к ним, опираясь ладонями о сено, колкости которого вовсе не замечает, и движется размеренно, властно, зная, что приносит наслаждение им обоим.       — Ты сегодня на удивление послушный, — Гермиона заворачивается в клетчатый плед, который она использует вместо простыни и одеяла, и ее щеки еще пылают от полученного удовольствия. — О чем ты думаешь?       Северус вздыхает и закладывает руки за голову.       — Меня настораживает создающаяся ситуация в целом: поведение и состояние Блэка, амбиции Роули, явно пытающегося примерить на себя роль короля, давление, которое он оказывает даже на Малфоев, непрекращающаяся оспа, растущее влияние Мракса в будущем, волшебные существа, то появляющиеся, то исчезающие, — лед под ногами хрупкий, Гермиона. А трещины с каждым днем все глубже...       Она вытаскивает из волос сухой цветок чертополоха и бросает его в сторону.       — Тебе стоит поддержать Кастора. У него сейчас сложный период, попробуй его понять. Все теснят его со всех сторон, а ведь он отвечает за многое.       — Нет. — Северус раздраженно почесывает ладонь. — Блэк достаточно взрослый человек, чтобы понимать простые истины. Открой глаза, Гермиона, в нем просыпается чисто блэковское пристрастие к власти...       — У Сириуса не было никакого пристрастия, — возражает она, закатив глаза, — да и Регулус довольно быстро осознал, что представляет из себя Волдеморт. Не стоит торопиться отталкивать от себя друзей, если они ведут себя неправильно по твоему мнению.       Из дома доносится истошный мальчишеский крик. Бессвязно выругавшись, Северус бросается к нижнему белью и кюлотам, натянув их наспех, хватает шпагу и домашний камзол, где лежит палочка.       В аптеке разыгрывается немая сцена: Георг стоит над разбитой склянкой, Альбус смотрит на него с явным ужасом, Поттер, приковылявший одновременно с Северусом, переводит взгляд с одного провинившегося лица на другое.       — Какого дьявола у вас здесь происходит? — интересуется он, ударив тростью о пол. Северус спешно застегивает камзол на все пуговицы. — Альбус, изволь объясниться.       Мальчик чем-то обескуражен и расстроен. И, видимо, вовсе не тем, что касается здоровья наследника.       — Георг заявил, что выпьет напиток живой смерти, когда я собирался помыть котелок. Я пытался отнять у него зелье, но он просто опрокинул его в себя одним глотком... И ничего не произошло. Ничего!       Северус довольно усмехается. А, так вот что на самом деле вывело мальчика из себя: не работающее как следует зелье. Да, для зельевара это унизительная мысль... Но в самом деле, какого черта зелье не сработало?       Во взгляде Альбуса читается тот же самый вопрос. Георг же, опустив голову, ковыряет пол носком сапога.       — Вам захотелось поиграть в Спящую красавицу, ваше высочество? — осведомляется Северус негромко. — Или вам забыли объяснить, что наследник в первую очередь должен использовать серое вещество в своем черепе? Напиток живой смерти крайне опасен, а сваренный человеком младше вас — особенно.       Альбус вспыхивает и сжимает кулаки.       — Я все сделал верно, вы же сами наблюдали за мной, сэр!       — Не спорю. Однако, видимо, чемерица все же не способна по свойствам заменить дремоносные бобы, — Северус переглядывается с пожимающим плечами Поттером. — И ее действие нейтрализовало все остальные ингредиенты. Такое изредка случается, не стоит огорчаться. В конце концов, гораздо хуже бы нам пришлось, если бы зелье повергло бестолкового принца в сон. Идите оба наверх и займитесь чем-нибудь неопасным.       Поттер нюхает опрокинутый котелок и передает его Северусу.       — Совсем ничем не пахнет, сэр. Такое возможно?       — В зельеварении всякое возможно.       — Удивительно, что Гермиона до сих пор не появилась, — Поттер озадаченно почесывает затылок, потом ухмыляется. — А, я опять забыл, что женщине невозможно одеться самой... Было бы интересно послушать ее мнение, у нее всегда найдется подходящий ответ на любой вопрос.       Северус смотрит на него холодно, всем своим видом показывая, что не позволяет даже намекать на какие-либо подробности своей личной жизни. Вот об этом он и говорил! Все заканчивается обыкновенной пошлостью.       Гермиона безуспешно возится со шнуровкой, сердито сдувая падающую на глаза каштановую прядь.       — Никакой близости до того, как чертов Поттер отправится восвояси в свое будущее, — ворчливо замечает Северус, взявшись за ленты. — Ничего страшного не произошло, кроме того, что принцу вздумалось выпить напиток живой смерти.       Гермиона поворачивается в его руках.       — Он... Он уснул?       — Нет. Не вертись, Мерлина ради.       — Вы что, сварили неправильное зелье?       — Мы? Я и пальцем не пошевелил, всем занимался Альбус — самостоятельно. Думаю, все дело именно в этом: он слишком юн, чтобы исполнять зелье такой сложности.       Гермиона, конечно же, немедленно напоминает ему о том, что на втором курсе освоила оборотное зелье, а его изучают никак не раньше пятого или шестого.       — Я бы согласилась с тобой, если бы речь шла о палочковой магии, — она одергивает рукава. — Но зельеварение все-таки значительно отличается от других дисциплин. Есть здесь что-то подозрительное, Северус. Я бы обязательно попробовала дать Альбусу сварить зелье еще раз.       ...Вредноскоп бешено кружится и воет в его кармане, когда они с Гермионой поднимаются в спальню поздним вечером следующего дня. Ничего не объясняя, Северус мгновенно трансгрессирует в сырой от дождя Лондон и, наведя на вредноскоп палочку, использует поисковое заклинание, которое должно привести его к молодому Принцу, если с ним что-то случится.       Не обращая внимания на удивленных прохожих, Северус мечется между двумя улочками и заросшими грязью переулками в северной части города. Вредноскоп то замирает, то принимается жужжать, и когда Северус наконец оказывается в правильном месте, услышав стоны, то почти сразу понимает, что все-таки опоздал.       Киллиан беспомощно лежит в луже собственной крови с перерезанным горлом, булькая и хрипя, на его животе расплывается огромное красное пятно. Шпага и пистолет разбросаны возле него на небольшом расстоянии друг от друга. Значит, убийц было несколько.       Северус стремительно опускается на колени и принимается бормотать излечивающее заклинание, но юноша уже холодеет, и магия отказывается возвращать ему жизненные силы. Тогда он достает склянку с заживляющим зельем, действующим мгновенно при любой ситуации, и, приподняв голову Киллиана, вливает его прямиком в рот.       Ничего не происходит. Какого черта опять ничего не происходит?       Кровь продолжает с пульсацией литься из страшного рваного пореза.       — Моя жена... Урсула... Она... — произносит Киллиан из последних сил и закрывает глаза, обмякая в окровавленных руках Северуса.       Дьявол!       Он стискивает зубы до боли и несколько минут сидит неподвижно, чувствуя острую и давно забытую яркую ненависть к жизни. Теплая, липкая кровь и искаженное судорогой лицо Киллиана выглядят настолько отвратительно, что Северуса не выворачивает наизнанку лишь потому, что он был свидетелем достаточного количества подобных зрелищ.       Усилившийся холодный дождь постепенно приводит его в чувство и заставляет задуматься о том, что раз он сам все еще жив, значит, Урсула Принц носит под сердцем ребенка.