26. Экзистенциальный кризис господина Снейпа

Северус

      Мракоборцы Блэка прибывают на место преступления через десять минут, когда жизненное тепло уже начинает покидать тело юного Принца, а еще через три минуты появляется сам Кастор, с серым лицом, в черном плаще и шляпе, сползшей набок при трансгрессии.       — Как вы здесь оказались? — мрачно осведомляется Блэк, подойдя ближе. Северус молча поднимается, опуская тело Киллиана на залитую кровью брусчатку.       — Не ваше дело. Скажем, случайно проходил поблизости.       — Разумеется. — Блэк в свою очередь опускается возле тела и пристально его разглядывает. — Сколько их было? Вы не ранены?       — Я опоздал. Могу лишь предположить, что трое или четверо. Киллиан неплохо сражался, поэтому они рассчитывали на внезапность и численный перевес. Я давно подозревал, что юноша может стать мишенью для Мракса, и на всякий случай прицепил к нему своего рода волшебный маячок, связанный с моим вредноскопом.       Блэк находит его в кармане разорванного камзола и вертит артефакт на ладони.       — Я искренне полагал, что вредноскопы — очередная уловка для идиотов. Мол, покупайте, если вам некуда потратить лишний галеон.       Северус саркастически приподнимает брови, но удерживается от едкого замечания. Оно сейчас вовсе неуместно.       — Что вы будете делать? — Блэк понижает голос, отведя его в сторону, пока Леннокс и двое других мракоборцев торопливо описывают произошедшее. — И что случилось с вашими зельями? Они не работают, клянусь. Мои ребята едва не попались вчера самым нелепым образом, потому что вместо исчезновения из ушей у них пошел пар.       Северус холодно кивает, начиная догадываться, что с магией зельеварения что-то случилось, и дело совсем не в неправильных ингредиентах.       — Я отправлюсь в Примроуз-Хилл, — сухо сообщает он вслух. — Миссис Принц может быть в опасности прямо сейчас. А после мы разберемся, какого черта происходит с зельями.       Блэк смотрит на него внимательно. Черное перо на его шляпе колышется под слабым ветерком.       — Я вам сочувствую, Северус. Я знаю, что вы никогда не проявляете чувства, но Киллиан был вам небезразличен. И я, признаться, сейчас разделяю ваше горе.       Входная дверь особняка Принцев оказывается заперта, хотя в окнах первого и второго этажа мелькает желтоватый свет. Северус несколько раз требовательно стучит, потом, выдохнув, взмахом палочки отпирает засов.       Испуганная служанка держит в руке пистолет дулом вниз.       — Миссис сказала никого не пускать, пока не вернется хозяин, и дала мне оружие... А я-то, сэр, я-то и знать не знаю, как оным пользоваться!       — Где миссис?       — У себя, сэр, в кабинете.       Поднимаясь наверх, Северус замечает в гостиной неподвижно сидящую пожилую миссис Принц, лицо ее закрыто руками, плечи дрожат от рыданий. Вероятно, обе еще не знают о судьбе Киллиана, но сердце матери уже угадывает случившуюся трагедию.       — Кто здесь? — ледяной, полный решимости голос Урсулы раздается из-за дверей. — Если вы попытаетесь войти, я буду стрелять.       — Аптекарь Снейп. На свадьбе у вас был браслет из голубых камней на левой руке.       Она отпирает не сразу, но потом впускает его в кабинет, вся бледная и неживая, как мраморное изваяние, преисполненная каким-то внутренним благородством и спокойствием. Пистолет выскальзывает из ее пальцев и падает на персидский ковер.       — Что с моим мужем, сэр?       — Киллиан мертв.       Урсула не изменяется в лице — вероятно, она бы больше изумилась, узнай, что ее муж жив. Она была готова к этому удару, но все же не сдерживает болезненного глухого стона, и Северус помогает ей осторожно опуститься в кресло.       — Я знаю, что вы в положении, миссис Принц, простите за дерзость, — произносит он так вежливо, как умеет. — Но я попрошу вас рассказать мне все, что вы помните, это крайне важно.       Урсула жестом указывает на графин с водой, и Северус терпеливо подносит ей стакан. Она пьет маленькими глотками, будто через силу, и, не допив, отставляет стакан на столик.       — Мы возвращались с приема, в экипаже. Киллиана пригласил на вечер один из его друзей, он живет неподалеку, наверное, в пятнадцати минутах от Примроуз-Хилл... — Она замолкает на несколько секунд, потом, опустив глаза, продолжает: — Где-то на полпути мы услышали отчаянные женские крики. Киллиан выскочил из экипажа, и нас окружили несколько мужчин в масках, их было... Их было человек пять, не меньше. Киллиан сразу же выхватил шпагу и велел мне ехать домой, кучер стегнул лошадей, и один из мужчин попытался остановить экипаж, но Киллиан выстрелил в него... Если бы не мое положение, я бы осталась с ним. Жена не должна покидать мужа в опасности, я бы использовала палочку и плевать хотела на Статут.       Северус думает, что давно не испытывал такого уважения к малознакомой ему женщине, потому что его уважение практически невозможно заслужить.       — Вы сделали сложный, но правильный выбор, миссис Принц. Здесь вам оставаться нельзя, возьмите наиболее нужные вещи сейчас же, без помощи горничной. Я вернусь через десять минут, постарайтесь быть готовой как можно скорее.       Спустившись в холл, он пишет сообщение на зачарованном шиллинге, стирает воспоминание о своем присутствии у горничной и с помощью Конфундуса внушает миссис Принц мысль, что Урсула пропала без вести.       — Возьмите меня за руку, — мягко произносит он, возвращаясь в кабинет. Урсула держит небольшой коричневый саквояж с серебряными защелками. — Если вам станет плохо после трансгрессии, немедленно скажите мне об этом, пожалуйста. На кону стоит не только жизнь вашего ребенка, но и моя собственная. Возможно, другого времени не представится, так что я скажу вам прямо: я — ваш дальний потомок. И от того, появится на свет ваш ребенок или нет, зависит огромное количество других жизней. Выносить его — ваша главная цель на ближайшие месяцы.       Урсула невозмутимо приподнимает брови.       — А, так вот почему ваша словесная скупость и сдержанность так мало раздражают меня. Впрочем, ничего особенно поразительного я не узнала. Выносить и воспитать ребенка — задача любой матери, вне зависимости от того, есть у нее в роду путешественники во времени или нет.       Вероника уже ожидает их в библиотеке, бледная, с лихорадочным румянцем на щеках, одетая в серебристое домашнее платье с белым кружевом на рукавах.       — Господь всемогущий, Урсула, милая, ты вся дрожишь. Голова не кружится?       — Немного.       Северус пристально изучает выражение ее позеленевшего от неприятной трансгрессии лица и поворачивается к Веронике.       — У вас найдутся ягоды шиповника, мелисса и листья брусники, мисс Блэк?       — О, конечно. — Та торопливо достает с полочки нюхательную соль и энергично подает Урсуле. Видно, что новость о смерти Киллиана ошеломила ее, но она старается держаться ради подруги.       — Прекрасно. Попросите горничную заварить напиток, добавьте имбирный корень, но совсем немного. Я навещу вас завтра утром. Пожалуйста, соблюдайте все меры предосторожности, расположите миссис Принц в соседней спальне. Желательно, чтобы никто в доме не знал о гостье кроме вашей горничной Анны, как это лучше устроить, решите сами, я вам доверяю. О, да, я едва не забыл: миссис Принц в деликатном положении, поэтому прошу вас, при любых недомоганиях смело вызывайте меня или Филиппа в любое время суток.       Северус оставляет миссис Принц на попечение храброй Вероники и трансгрессирует на вересковую пустошь на окраине Аппер-Фледжи. Темно и сыро, но он бывает здесь так часто, что знает путь наизусть, даже в непроглядном мраке.       Северус сдвигает шляпу вперед, прячась от мороси. Ему нужно побыть в одиночестве, хотя бы ненадолго, чтобы стереть из памяти мертвенное выражение лица Киллиана, вдохнуть свежий воздух, а не запах крови, все еще остающейся на его руках и плаще.       Нет, разумеется, ничего необычного не случилось. Он видел столько смертей, слышал столько предсмертных криков и хрипов, что давно перестал испытывать душевное потрясение. Он приобрел цинизм, выставляя его как невидимый щит. И все-таки гибель Киллиана потрясла его, потрясла его больше, чем многие другие потери.       Северус отчетливо помнит, как умирала Чарити Бербидж. Он ничем не мог ей помочь и оттого даже не пытался, хотя ему было отчасти жаль ее: они провели много продуктивных вечеров, работая в школьной лаборатории. Но она прожила долгую жизнь, полную событий, а юноша только начал жить, черт подери! Да, он только начал жить, только перестал страдать от неразделенной любви и наконец понял, что его жена и будущий ребенок — самое главное, что с ним когда-либо случалось.       Бессмысленная, глупая, ненужная смерть, случившаяся просто потому, что юноша — его дальний родственник. А сколько вообще происходит нелепых смертей на свете? Какой смысл жить счастливо, если завтра у тебя все отберут? Какой смысл вообще существовать? Человека насильно рождают в мир, где нет ничего, кроме постоянной борьбы, и он вынужден барахтаться в ледяной воде, из последних сил держа голову над поверхностью.       Гермиона бросается к нему, стоит Северусу переступить порог аптеки и встряхнуть сырой плащ.       Часы показывают далеко за полночь.       — Боже мой, я чуть с ума не сошла! Отправила всех спать, а сама ждала здесь. — Глаза у нее покрасневшие, волосы распущены, как обычно перед сном. — Что случилось?       — Киллиан мертв.       Она отступает назад, прижимая ладонь к губам.       — Я не хочу сейчас ничего обсуждать. Урсула — в доме Блэков, лучшей идеи у меня не нашлось, к сожалению. Но забирать ее сюда, в аптеку, очень рискованно: здесь ее станут искать в первую очередь. Поговорим обо всем утром.       Гермиона медленно произносит:       — Но если ты жив...       — Верно. Урсула в положении, и теперь все зависит от ее дальнейшего состояния.       Они проходят на кухню, стараясь не наступать на скрипучие половицы возле двери.       — Северус, послушай, — Гермиона вдруг стискивает его запястье, словно резко что-то вспоминает. — Ты ведь уже знаешь, наверное, что зелья перестали действовать.       — Догадался.       — Я боюсь, что они перестали действовать в тот самый день, когда мы занимались любовью. Что, если и я окажусь в положении?       Северус смотрит на нее сердито и одновременно обессиленно.       — Значит, ты отправишься с Филиппом в будущее и избавишься от ребенка, Гермиона.       Она отшатывается от него.       — Что ты такое говоришь?       — Я устал постоянно терять, вот что я говорю, — произносит он сквозь зубы, глядя на нее опустошенно. — Я не желаю никем рисковать, ни твоей жизнью, ни жизнью гипотетического ребенка. Кроме того, Гермиона, посмотри на себя: ты уже устала находиться в четырех стенах, а появление малыша запрет тебя в них на долгое время. Няньки в виде Джиневры Уизли у нас не найдется, увы, у Констанции своих забот полно, да и она сама наверняка еще троих родит.       Черт! Опять он болтает всякий вздор оттого, что ему больно.       — Хочешь сказать, что я бросала Филиппа на шею Джинни?       — Гермиона...       — У меня не было выбора! — произносит она сдавленным голосом. Наверное, этот разговор должен был произойти рано или поздно. — Я пыталась создать ситуацию, в которой Грейс не получит нашего ребенка, а ты упрекаешь меня в том, что я не занималась им... Я и так это знаю, и мне... мне тяжело осознавать, что я была вынуждена заниматься Министерством, но у меня правда не было другого выбора, Северус. Я не знала, увидимся ли мы когда-нибудь снова.       — Появление нового ребенка не изменит того, что случилось, — спокойно произносит он, пытаясь взять ее за руку, но она отдергивает ее. — Ты хочешь просто поставить галочку, мол, в этот раз я все сделаю правильно. Ложь. Ты заблуждаешься.       — Ты упорствуешь в своей идее, что я опять брошу ребенка на кого-нибудь другого.       — Я лишь предлагаю взглянуть правде в глаза. Не стоит обрекать маленькое существо на страдание просто потому, что ты хочешь доказать нам обоим какую-то чепуху. Второй ребенок вовсе необязателен, чтобы мы были счастливы.       Гермиона тяжело дышит, и на ее глазах проступают слезы.       — Знаешь, — медленно говорит она, — ты очень жестокий человек.       — У меня на руках — вот этих самых — только что умер юноша, почти не знавший эту жизнь, — Северус опускает плечи. Ему кажется, что в жизни уже не будет ничего хорошего, что в конце концов он всех потеряет и останется в своем одиночестве. — Если мы узнаем, что ты вновь носишь ребенка, я буду счастлив. Можешь мне не верить, но это так. Но в то же время я буду каждую минуту думать о том, что случится с тобой и ребенком в случае нападения, неудачных родов или очередной драконьей оспы. Я окаменел, Гермиона, когда увидел Киллиана, захлебывающегося в луже собственной крови. Жизнь убивает всех.       — Любое существо рождается и умирает...       — Я очень тебя прошу: обойдемся без жизнерадостной философии.       Гермиона молча уходит наверх, оставляя его в тишине кухни.       Северус долго смотрит на бутылку огневиски с полустертой этикеткой, потом, медленно выпив стакан воды, решает лечь в гостиной. Но тут же передумывает.       — Ты спишь?       Гермиона лежит, свернувшись калачиком под одеялом.       — Нет.       — Я не должен был всего этого говорить.       — Отчего же, горькая правда приятнее лжи.       Северус долго раздевается в темноте, потом забирается в постель.       — Прости меня. Я не могу прийти в себя после смерти мальчика, она меня неожиданно ударила прямиком по сердцу, я, наверное, никогда не испытывал ничего подобного. Когда умерла Лили, я будто умер вместе с ней, а сейчас я словно полый. Из меня что-то выскребли огромной деревянной ложкой.       Вопреки его ожиданиям, Гермиона поворачивается к нему и кладет ладонь под голову: значит, она настроена на разговор, а не на ссору. Северус с некоторым облегчением выдыхает.       — Что случилось с Киллианом?       — Юношу спровоцировали, чтобы он вышел из экипажа по дороге домой. Приманили женскими криками о помощи, а потом убили: головорезов наняли отличных, но юноша долго продержался. Подозреваю, что в той луже осталась не только его кровь, и он наверняка убил хотя бы одного из нападавших, но тело забрали, чтобы не оставлять улик.       — Я уверена, что убийство заказал лорд Спенсер.       Северус хмурится.       — Откуда ты знаешь?       — Сложила два и два, — отвечает Гермиона тихо, глаза ее взволнованно блестят в темноте. — Фабиану незачем убивать Киллиана, во всяком случае прямо сейчас, потому что ему необходим Филипп, а никто не может сказать наверняка, останется ли наш сын жив, если линия Принцев прервется. Что, если лорд Спенсер действует самостоятельно?       Северус не торопится с ответом. Главное, чтобы Гермиона не заподозрила его во взаимодействии с Роули.       — Я и сам так считаю, — произносит он вслух. — Я опасался, что Спенсер начнет играть по своим правилам, и мои опасения подтвердились. Теперь самое важное, чтобы его головорезы не добрались до Урсулы Принц. Но им и в голову не придет искать ее в особняке Блэков.       — Верно, первым делом они нападут на нас, — Гермиона скептически поджимает губы. — Причем нападут в любой, обычно самый неподходящий момент. Мы сильно рискуем, Северус, ты же прекрасно понимаешь, что такие люди не остановятся ни перед чем, а у нас в доме двое детей.       — Гм. Утром же отправим их к Мэри Розье вместе с Поттером. Я не для того возился столько времени с его чертовым параличом, чтобы его за три минуты убили на моих глазах. Стреляет он недурно, но перезаряжает пистолет отвратительно долго, а сражаться палочкой ему вообще запрещено. Кроме того, закроем аптеку для всех посещений без исключения и выставим все щитовые чары, включая воющие. Хуже всего то, что мне так или иначе придется навещать его величество, но ты же передашь мне сообщение немедленно через зачарованные монеты.       Гермиона некоторое время молчит, прикрыв глаза, потом неуверенно спрашивает:       — Ты в самом деле заставишь меня избавиться от ребенка?       — Мерлин! Конечно нет.       — Повтори.       — Ты ведь знаешь, что нет.       — У тебя был такой яростный, злой тон, что я поверила ему.       — Я испугался. — Северус поворачивается на спину и смотрит в потолок. За окном шумит ветер. — Я очень редко испытываю это жалкое чувство, оно унизительно. Унизительнее всего то, что ты можешь быть каким угодно сильным и опытным волшебником, но никакие знания не защитят тебя от потери близких. Я был прав, когда всеми силами старался оградиться от каких-либо отношений и привязанностей. Когда ты один, терять нечего, кроме своей жизни.       — Возможно, поэтому Дамблдор никогда не женился.       — Пожалуйста, только не будем говорить о Дамблдоре, — Северус тяжело вздыхает. — Как скоро ты узнаешь?       — Не уверена, что есть четкие сроки, — задумчиво отзывается она, положив ладонь ему на грудь. Северус мягко сжимает ее в своей. — Положим, недели через две или три... Мне тоже страшно, Северус, так страшно, что грудь сдавливает... Что, если головорезы Спенсера доберутся до Урсулы, и ты исчезнешь? Я останусь одна, без тебя, и знаешь, я ничего без тебя не хочу: ни жить, ни заниматься своей работой.       — Вздор. Я никуда не исчезну. Во всяком случае, я сделаю все, чтобы мы с тобой умерли в один день от глубокой старости. Скажем, лет в сто пятьдесят, хотя я смутно представляю себе самочувствие человека в подобном возрасте. Меня не радует перспектива быть седым, сморщенным и безумным стариком.       Гермиона не улыбается и некоторое время молчит, потом шепотом спрашивает:       — Ты жалеешь?       — О чем?       — Что связал свою жизнь с моей.       — У меня не было выбора.       — Вот, значит, как.       — Любовь к тебе оказалась сильнее моей любви к одиночеству. Я проиграл.       Гермиона возмущенно хмыкает.       — Меня всякий раз удивляет твоя способность говорить крайне романтические вещи сквозь призму скептицизма. Ты действительно считаешь, что я ужасная мать?       — Ужасная? Нет. Я думаю, что ты относишься к тому редкому типу матерей, которые забывают, что их ребенок играет у бездны, потому что они спасают котенка, переходящего дорогу в неположенном месте.       Гермиона делает обиженное лицо, но потом, не выдержав, смеется.       — Хорошо. Если у нас появится маленький из-за превратностей магических субстанций, я постараюсь помнить, где оставила ребенка. Я сначала ужасно разозлилась, когда ты сказал про Джинни, меня резанули по сердцу твои слова, но потом я поняла, что ты все-таки прав. Я не смогу сидеть в доме целыми днями возле кроватки. Но ведь этого и не требуется! Моя мама не проводила все мое детство в обнимку со мной, я отлично помню фотографии, на которых я ползаю по бабушкиному дивану, когда родители оставляли меня под ее присмотром. Мои родители работали, а я росла. И знаешь, я ведь их очень сильно люблю.       — Вопрос в том, как много они работали. Впрочем, я бы лично предпочел, чтобы мой отец брал бесконечные ночные смены, лишь бы не видеть его мерзкую физиономию, — отзывается Северус, осторожно привлекая Гермиону к себе. Мысль, что она уже беременна, пугает его и одновременно дарит надежду. Неизвестно на что, разумеется. Но человек — упрямое существо, без надежды он практически не умеет существовать. Но этот крошечный лучик света быстро скрывается во тьме, и страх побеждает.       И тогда Гермиона задает вопрос, который уже несколько раз пронесся в его сознании без намека на хоть какой-нибудь разумный ответ.       — Но что же делать с зельями? Обычная магия работает, ведь тебе удалось трансгрессировать трижды за вечер. Следовательно, что-то неладно именно с зельеварением, а без некоторых зелий мы не сможем работать. И я говорю не о каплях для миссис Вейзи.       Северус коротко кивает. Конечно, без зелья исчезновения или сыворотки правды мракоборцы Блэка скоро столкнутся с неприятными сложностями. Зелье исчезновения, разработанное ими с Гермионой, использовалось успешнее, чем дезиллюминационные чары. Сыворотка правды превратилась в воду, а значит, единственным методом добычи информации станут пытки, а Блэк их не терпит.       И сам Северус теперь будто остался без огромной части своего привычного мира. Зельеварение приносило ему и утешение, и успокоение, помогало отвлечься от трудностей реальной жизни. Погружаясь в создание зелья, он всегда находился в некоем пространстве, где существует он — и его котел.       Гермиона засыпает, уткнувшись лбом в его плечо, и Северус с огорчением думает о том, что в этот раз она слишком быстро простила ему все высказанные гадкие слова, потому что страх и в ней победил все прочие чувства. Не будь этой новости о Киллиане, она бы наверняка глубоко обиделась. А он опять сорвался из-за своего омерзительного настроения и наговорил то, что говорить не стоило. Не всякая правда лучше лжи — по крайней мере, не так высказанная. Он любит ее, бесспорно. Но зачем она любит его?       ...Поттер ожидаемо хорохорится, уверяя, что готов сражаться, и Северус невозмутимо выслушивает весь поток его возмущений, потом холодно заявляет:       — Вы отправляетесь к Мэри Розье — и довольно негодований, Поттер. Неважно, сколько вам лет, я все еще несу ответственность за вашу жизнь и буду нести ее, пока кто-нибудь из нас не умрет. Надеюсь, это произойдет в далеком будущем. Вы хотите, чтобы миссис Розье самостоятельно справлялась с таким количеством детей?       Поттер делает кислое лицо.       — Вы всегда меня недооцениваете.       — Зато я прекрасно оцениваю возможности вашей жены испортить мне жизнь после вашей трагической смерти. Хватит изображать из себя героя, ваше время давно прошло.       — Неужели?       — Боже мой, вы оба когда-нибудь начнете вести себя как взрослые люди? — Гермиона складывает руки на груди в своем излюбленном жесте, остановившись напротив них. Альбус весело играет с Фобосом, Георг дразнит Деймоса кусочком холодной говядины. — Гарри, я к тебе обращаюсь в первую очередь, потому что Северус совершенно неисправим.       — Ты, конечно же, на его стороне? — мрачно интересуется Поттер. — Вы все, включая Джинни, оберегаете меня как младенца...       — Когда мы перестали тебя оберегать, ты вляпался во все неприятности подряд и свалился с параличом, — сердито отрезает Гермиона и оборачивается к детям: — Жмыров возьмете с собой, нечего им попадать под проклятия.       — Фобос останется, — произносит Северус тоном, не терпящим возражений. — Он несколько раз предостерегал нас об опасности, лишние меры предосторожности не помешают. Рыжее исчадие ада можете не возвращать.       Деймос недавно по неосторожности разбил его любимую склянку взмахом хвоста — и неважно, что Северус после легко собрал ее заклинанием: Деймоса в аптеку больше не допускают.       Альбус неохотно расстается с Фобосом, да и жмыр, в шерсти которого начали появляться седые волоски, ласково трется о детские колени.       Мэри встречает их в слезах, сжимая в руках какое-то письмо. Девочки полукругом располагаются на ковре: Ирэн примеряет отрез шелка к телу одной из кукол, а ее сестры о чем-то хитро шепчутся, прижимая к себе других кукол с нелепыми фарфоровыми лицами. В дальнем углу, в кресле у окна сидит Сюзанна, в розовом атласном платье, доходящем ей до щиколоток; она занята вышиванием, но будто сама не может окончательно решить, нравится ли ей это занятие или докучает.       Принц Георг, прижимая к себе недовольного Деймоса, сразу же направляется к ней своими шагами важной цапли, не взглянув на остальных.       Северус поворачивается к леди Розье, пока Поттер, опираясь на трость, следует за Альбусом к камину.       — Что у вас случилось?       — Все разом. — Мэри убирает со лба упавшую прядь светлых волос. — Киллиан Принц погиб, старик Лестрейндж скончался, и теперь все его наследство переходит к Роберту, а ведь ему уже пятнадцать лет, и он крайне не согласен с тем, как Гилберт собирается распорядиться его деньгами. Фоссетты ужами рядом извиваются... Видите ли, мальчик склонен к мотовству, а сейчас, когда Гилберта нет дома, он требует от меня средства... В совершенно некрасивых выражениях.       Северус забирает у нее письмо и мельком просматривает.       — Мадам Лестрейндж следовало чаще его пороть, — мрачно изрекает он, разрывая бумагу на клочки. — Предоставьте дело мне. А на вашем попечении я оставляю двух сорванцов, одного калеку и несносного жмыра.       — Ирэн будет счастлива, — Мэри смотрит на него с благодарностью. — Она очень давно упрашивала меня купить ей какую-нибудь живность, но мне и так забот хватает...       Однако Ирэн, очевидно, сразу понимает, что рыжее существо, лежащее на руках Георга, предназначается не ей, а Сюзанне, и огоньки в ее глазах меркнут. Но их угасание замечает не только Северус, но и Альбус. Встрепенувшись, он подбегает к Северусу и взволнованным шепотом спрашивает:       — Сэр, сэр, а вы знаете, где можно раздобыть жмыра? У меня есть карманные деньги, честное слово, я сохранил те, что вы подарили мне на Рождество.       Северус усмехается.       — Верю.       Поскольку Альбус не успокаивается, они вдвоем трансгрессируют в Косой переулок и находят "Волшебный зверинец", расположенный неподалеку от Гринготтса. Продавец, запомнивший Северуса еще со времен покупки Деймоса, тут же раскланивается перед ними и предлагает посмотреть маленьких жмыров, недавно привезенных в лавку. Они сидят в большой коробке с высокими стенками и отчаянно пищат, ползая и натыкаясь друг на друга.       После некоторых сомнений Альбус выбирает белого жмыра-девочку с голубыми глазами и кладет на прилавок десять сиклей.       — Эта стоит гораздо дороже, дружок, — миролюбиво замечает продавец, подкидывая монетки. — Она особенная. Умная вырастет, верная, ловкая, красивая. Изумительная!       — Сколько же вы просите?       — Два галеона, дружок.       Альбус огорченно сникает.       — У меня есть только галеон, сэр.       — Ты можешь выбрать другого жмыра. Взгляни, вон тот, серый в крапинку, совсем неплох. Показать?       — Вздор, мы заберем понравившегося, — Северус достает кожаный кошелек и добавляет недостающую сумму. Ему нравится, что мальчик не стал ничего просить, хотя он бы помог ему в любом случае. — И дайте какую-нибудь коробку, будьте добры, мы же не понесем это нелепое существо на руках.       Поттер отчего-то совершенно не одобряет его поступок и, когда Альбус с пищащим жмыром бросается к Ирэн со всех ног, недовольно замечает:       — Вы зря поощряете эту дружбу, сэр.       — Не ревнуйте, Поттер, дети всего лишь хотят порадовать друг друга.       Поттер продолжает хмуриться.       — Альбус слишком сильно привязывается к окружающим. Когда мы ложимся спать, он постоянно отмечает, как ему нравятся ваши занятия, потом добавляет, как ему весело проводить время с девочкой. Вы говорите, что это пройдет, когда он отправится домой и поедет в Хогвартс, но что, если его чувство дружбы перерастет в нечто большее?       Северус поджимает губы.       — Поттер, давайте решать проблемы по мере их возникновения. В конце концов, жизнь показывает всем свое истинное обличье, и от разочарований или потерь вы никогда своих детей не убережете.       Убедившись, что принца Георга разместят в одной комнате с Поттером и Альбусом, Северус оставляет им вредноскоп и трансгрессирует к особняку Лестрейнджей: величественному, но угрюмому трехэтажному зданию с потемневшим от времени фасадом, на который мадам Лестрейндж было совершенно наплевать. В нескольких окнах горит тусклый свет.       — Мастер не принимает, — произносит дворецкий, но не останавливает его, зная, что перед ним стоит королевский лекарь. — Мастер отдыхает, в библиотеке...       Северус распахивает двустворчатые двери и резким движением захлопывает их за собой, останавливаясь напротив развалившегося на кушетке пятнадцатилетнего мальчишки, небрежно листающего книгу. Волосы его растрепаны, на губах застывает ухмылка, рубашка мятая, на кюлотах следы шерсти — видимо, он играл с борзыми, которых любил старик Лестрейндж. Внешностью он пошел в мать, унаследовав ее женственные черты, и от отца ему достался лишь волевой подбородок.       При виде незнакомца Роберт резво вскакивает на ноги, но под воздействием заклинания тут же поднимается в воздух, отрываясь от начищенного паркета. Книга падает на пол, открываясь на страницах с рисунками, изображающими женщин в различных неприличных позах. Северус швыряет ее в горящий камин.       Роберт возмущенно восклицает:       — Вы кто такой?       — Королевский лекарь. Урок номер один: приближенных его величества следует знать в лицо. Урок номер два: вы немедленно сядете за стол и напишете леди Розье письмо с извинениями, и если я узнаю, что вы оскорбили ее еще хотя бы раз, я приму меры.       Роберт пытается дернуться, но магия удерживает его на месте.       — Я ее ненавижу! Эту неотесанную дуру с глупым лицом, она влезла... Она обольстила моего отца... Она заставила его взять меня на корабль, ненавижу корабли и море, эти мерзкие, вонючие трюмы...       — Прекрасно. Я донесу информацию до вашего отца. — Северус вновь взмахивает палочкой, и Роберт отчаянно мычит, потому что его язык в эти секунды прилипает к небу. — А пока он занят важным делом, я присмотрю за вами одним глазом, и поверьте, мои методы воспитания крайне отличаются от тех, что практикует леди Розье. Ваш старый покровитель отправился в ад, а ваши родственники Фоссетты должны вести себя осмотрительно, если собираются и дальше портить ваш характер. Живо за стол, молодой человек.       Роберт на негнущихся ногах падает на стул и берется за перо. В его серых глазах мелькает испуг и ненависть.       — Пишите, — холодно говорит Северус, опуская палочку. — Я продиктую, а после передам ваши извинения лично леди Розье, не сомневайтесь.       ...Аптека и дом выглядят непривычно пустыми и тихими, и в то же время в воздухе таится нависающая облаком опасность. Фобос сосредоточенно вылизывает заднюю лапу в своей лежанке у камина, Гермиона, поднявшись с Северусом в спальню после ужина, тоже непривычно спокойного, переодевается в длинную ночную сорочку с кружевом на воротничке.       — Твоя мечта сбылась, — ехидно произносит она, откидывая одеяло. — Мы снова одни в доме.       — Зато теперь мои великолепные зелья не работают, — отзывается Северус раздраженно. — Неизвестно, как это повлияет на его величество. Ты прекрасно понимаешь, что за настойки я ему даю, хотя сам он, разумеется, ни о чем не догадывается. Я не могу рисковать своей репутацией при дворе, от нее зависит слишком многое, так что придется просить Филиппа приготовить мне нужные зелья.       Гермиона задумчиво произносит, взбивая подушку:       — Но ты ведь допускаешь, что магия зельеварения исчезла не только в нашем веке?       Северус отвечает не сразу, глядя на очерченный овал ее лица в обрамлении пышных каштановых волос. Ему больше всего нравится, когда они распущены, мягкие и шелковистые, пахнущие цветочным ароматом.       — Северус?       — Ты очень красивая.       Ее щеки розовеют, но она чуть поводит головой и опускает глаза.       Глупая ситуация. Они наконец-то остались наедине друг с другом в их кровати, а не дьявол знает где, хотя хижина лесника отчасти пришлась ему по вкусу, но оба понимают, что не найдется более неподходящего момента, чем сейчас, чтобы почувствовать хоть какое-нибудь желание. Северус абсолютно не готов к этому эмоциональному слиянию тел и душ, и неизвестно, когда захочет испытать его снова. Наслаждаться прикосновениями, целовать, обладать, забываться — как это возможно, если холодный труп Киллиана Принца лежит в крошечной семейной церкви внутри особняка? А его собственная молодая жена не придет на похороны, чтобы избежать риска столкнуться с убийцами.       И в это мгновение Северус ощущает себя бесконечно далеким от всех, и даже от Гермионы. Ему кажется, что он снова лежит на том каменистом острове сирен посреди моря и ждет, когда смерть заберет и его.       Филипп появляется за завтраком, показывает суетящейся Констанции фотографии Джошуа и наливает себе чашку кофе.       — Зелья не действуют, ни одно из них, я даже пробовал применять свою магию, но только взорвал пробирки, — подтверждает он предположение Гермионы и потирает переносицу. Северус молча намазывает масло на подгоревший хлеб. — Я так понимаю, все дело в очередном магическом разломе. Фабиан с чем-то экспериментирует, и вот они, результаты. Ситуация серьезная, боюсь, она затронула все столетия. Если мы не попробуем найти исток разлома, начнется хаос.       Гермиона бросает пристальный взгляд на Северуса, потом, вздохнув, говорит:       — Киллиан мертв.       Филипп ошарашенно вскакивает со стула, разливая горячий кофе по столу.       Северус отрешенно думает, что новость стоило отложить, потому что сыну сейчас и так невероятно сложно. Краем уха он слушает бурное обсуждение случившегося, но не вступает в него.       — Почему ты молчишь? — Филипп переводит на него озадаченный взгляд. — Вам с мамой надо расставить ловушки и уехать к Розье, чтобы не подвергать себя опасности.       — Мы все рано или поздно умрем. Я предпочитаю помереть в своем доме, а не позволять каким-то мерзавцам громить его, — резонно возражает Северус, вытирая пальцы. — Твоя мать, возможно, в положении. Вот ей точно стоит перебраться в "Три розы" на некоторое время. Что там говорит ваша великолепная медицина о методах поздней... защиты?       Филипп приподнимает брови, очевидно, теряя нить происходящего.       — Экстренная контрацепция сильно ударяет по организму. Кроме того, ты ведь и сам говорил, что будешь рад второму малышу.       Северус поднимается из-за стола.       — А ты говорил, что с показателями здоровья твоей матери необходимо подойти к этому вопросу тщательно. И знаешь, я теперь ничему не обрадуюсь. Мертвый Принц лежит в семейной церкви, и все мы будем мертвы однажды, возможно, очень скоро, — я не хочу порождать никакую жизнь, потому что она приведет к смерти.       Гермиона бледнеет и смотрит на него настороженно, с сочувствием. Ее домашнее голубое платье придает коже холодный оттенок.       — Северус, боже мой, что ты говоришь!       — Правду.       — У отца шок, такое бывает, когда теряешь близких, — тихо произносит Филипп, проводя рукой по волосам. — И я сам, признаться, не могу прийти в себя от услышанного. Не осознаю, что Киллиана больше нет с нами. Бедный юноша! Он всегда был немного неуверенным в себе... Где же тогда миссис Принц? От волнения у нее может случиться выкидыш или кровотечение, я должен немедленно ее осмотреть.       — Как удобно быть врачом, — саркастично замечает Северус. — Нет времени беспокоиться о мертвецах, когда живые требуют внимания.       Гермиона явно собирается возразить, но Филипп предупреждающе произносит:       — Мама, оставь его в покое, не трогай, дай время пережить случившееся.       — Урсула временно живет у Блэков, — Гермиона поднимается, сдвигает кружки и нерешительно произносит: — Помоги мне отнести посуду на кухню, не хочу тревожить Констанцию, ей нездоровится. А после мы вместе отправимся в Лондон, хотя я бы с удовольствием осталась с Северусом, но ты прав, Филипп, он сейчас — дикобраз. Как только случается что-то ужасное, твой отец закрывается в своем коконе и запирает его на замок, а в этот раз он еще и говорит ужасные, ужасные вещи. Как бы мне ни хотелось сейчас обнять его, крепко-крепко, я понимаю, что ему нужнее побыть одному.       ...Похороны Киллиана проходят тихо: миссис Принц беспрестанно плачет, прижимая платок к глазам, не слушая слов утешения. Остальные присутствующие мерзнут на жестоком февральском ветру, с горечью прощаясь с умершим. Среди приглашенных лишь друзья Киллиана по королевской академии и службе, дальние родственники, всеми забытые, седьмая вода на киселе, понурый и серый Кастор Блэк, кутающийся в плащ, и невидимый Филипп.       Северус остается у свежей могилы с рыхлой, будто дышащей землей даже после того, как уходит миссис Принц, поддерживаемая Блэком: сама она идти не в состоянии, потому что почти ослепла от пролитых слез.       — Я так и подумал, что найду вас здесь, — человек в накинутом на голову капюшоне останавливается по правую руку от Северуса. — Я ждал вас в таверне три вечера подряд и уже было решил, что вы разорвали со мной отношения или исчезли из бытия. Я дал вам последний шанс и теперь понимаю, что смерть мальчишки вас здорово задела. Впрочем, ваши чувства я немного разделяю. Я мерзавец, гнида, негодяй, я убиваю тех, кто стоит у меня на пути, но я не вижу смысла избавляться от невинных людей.       — Спенсер? — сквозь зубы интересуется Северус, продолжая смотреть на надгробие. На камне вытесана шпага и шляпа с пером.       — Практически уверен, что дело его рук, но не представляю, кто убийцы. После войны в Лондоне полно жадных до прибыли головорезов, а они были в масках, я уже получил сведения от своих ищеек. — Роули переступает с ноги на ногу. — Однако, какой гадкий ветер. Идемте в таверну, господин аптекарь, я расскажу вам одну любопытную вещь об исчезновении магии зельеварения. Кажется, я догадываюсь, как вернуть ее обратно, но просто не будет, просто ничего не дается, никогда. Все ответы лежат в Выручай-комнате в моей больнице.

Мадам Лестрейндж

      Блокада столицы Нассау начинается спустя неделю их с Грегори пребывания на острове. Испанцы не решаются атаковать город немедленно, потому что не имеют точных сведений о численности гарнизона, но их одиннадцать кораблей угрожающе покачиваются на лазурной океанской глади.       Губернатор, постоянно невыспавшийся и на треть пьяный от надвигающегося ужаса, пытается вооружить паникующих жителей.       — Нам нужны колокола, — заявляет он твердо, протягивая руку с дрожащим указательным пальцем в сторону церкви. — Тогда мы переплавим их в пушки или пули... Время еще есть, господа, рано сдаваться.       Священник, исхудавший и иссохший под горячим южным солнцем, сидит на верхней ступени, преграждая вход в церковь.       Изабелла некстати думает, что он олицетворяет собой апостола Петра, который никогда не отворит перед ней врата Рая.       — Пить хотите? — она протягивает ему стакан воды. — Жарко ведь, ваше преподобие. Я никак не могу привыкнуть к жаре, особенно в феврале.       — Потерплю.       — Слушайте, — Изабелла ставит воду рядом с ним и выпрямляется. Она выглядит как обычная простолюдинка, в своих черных кюлотах, пыльных сапогах и белой рубашке. — Вы занимаетесь небогоугодным делом, ваше преподобие. Вы пытаетесь спасти колокола, но разве господь не велит вам спасать овец?       Священник воззряется на нее с искренним негодованием.       — Колокола — это глас божий, а вы собираетесь его превратить в орудие убийства.       — Если вы не позволите нам использовать металл, то ваши драгоценные колокола потом оплачут десятки трупов ваших братьев и сестер и возвестят о новых хозяевах острова, истинных католиках. Вам приятно знать, что вы станете причиной смерти стольких людей?       Священник долго молчит. Он служит в Нассау уже десять лет, и, разумеется, церковь превратилась в его родной дом, в его утешение. Без колоколов она потеряет свой голос, но вместе с тем подарит хоть какую-то надежду. Чем больше пуль и ядер они успеют отлить, тем выше шанс на сопротивление, на то, чтобы выиграть время.       — Хорошо, мадам Лестрейндж, я уступаю вашей просьбе, исключительно вашей. Я наслышан о вашей греховной жизни, но раз вы настолько заботитесь об окружающих, я обязан помочь вам искупить свой грех.       Грегори, почти постоянно находящийся с губернатором и его советниками, рассматривает возможность отступления, развернув засаленные от времени карты на большом овальном столе в кабинете губернатора.       — Священник согласен, — коротко произносит Изабелла, входя в прохладное помещение. От яркого солнца у нее болят глаза, от влажного соленого воздуха с волосами невозможно совладать, они превращаются в копну Медузы Горгоны. — Левассер, когда вы ожидаете прибытия капитана Розье?       — Полагаю, что завтра, — губернатор тоскливо смотрит на недопитую бутылку портвейна. — Но выиграть нам вряд ли удастся. У Розье три, возможно, четыре торговых, а не военных корабля, с пассажирами и грузом, на его месте правильнее сдаться, а не ввязываться в бой.       Изабелла изгибает обожженные солнцем брови, но молчит. Утверждать, что Гилберт непременно ринется сражаться, она не станет, но и не исключает такой возможности. Впрочем, капитуляция — не самый плохой исход при условии, что испанцы не учинят грабежи и насилия, но что-то ей подсказывает, что именно за этим они сюда и явились.       — Провианта у нас достаточно, осаду мы некоторое время выдержим, но не думаю, что она затянется, испанцам нужна быстрая и громкая победа, — Грегори рассматривает листок с записями комендантами. — Детей и женщин спрячем в церкви под охраной господа, двери там прочные, тяжелые, выломать их сразу нелегко.       — Надеюсь, что я не считаюсь женщиной, — насмешливо произносит Изабелла, обмахиваясь веером. — И ты не запрешь меня вместе с детьми.       — Нет. Но мне бы очень хотелось знать, что ты в безопасности.       Изабелла хладнокровно кладет ладонь на эфес шпаги.       — Я стою десяток обычных солдат, Грегори. Я нужнее вам в сражении, чем взаперти среди плачущих женщин. Не волнуйся, я знаю, когда драться, а когда — отступать.       Изабелла отчего-то считает, что непременно погибнет в осаде, потому что то, что происходит между ней и Грегори, слишком хорошо, чтобы быть настоящим и осязаемым. Они разговаривают, если не заняты, обо всем, что кажется им уместным, молчат, если устали от разговоров, они принимают друг друга как есть, без самообмана. Возможно, в этом и есть своя прелесть прохождения того рубежа лет, когда привлекательность и эгоистичность уже теряют свою остроту.       Грохот пушечных выстрелов поднимает их на рассвете. Грегори чертыхается, тщетно пытается зажечь свечу, Изабелла в сумраке натягивает кюлоты.       — Бой идет на воде! — взволнованно выкрикивает Грегори, выглянув в окно. — Корабль будто появился на моих глазах, он атакует испанцев! И еще один... Просто возник прямо из воздуха...       Изабелла встает рядом с ним, вглядываясь в рассветные очертания.       Гилберт решил использовать магию — что же, смело, но за такую выходку он может лишиться всего, включая жизнь. Если, разумеется, не погибнет сегодня.       Один из испанских кораблей, не вступая в бой с английским, направляется к берегу, его примеру следует другой. На воду стремительно спускаются шлюпки, испанские матросы, громко ругаясь, торопливо гребут к берегу.       — Началось, — хватая ртом воздух, произносит Грегори и хватает шпагу и два пистолета, затыкает их за пояс. — Они непременно хотят захватить столицу до того, как закончится морское сражение. Если мы не выстоим, то в любом случае проиграем. Идем!       Внизу, у губернаторского особняка, уже начинается волнение. Дети и женщины, некоторые из которых едва одеты, другие — совсем сонные или плачущие, третьи — перепуганные, тянутся к церкви длинной узкой цепочкой. Ставни и двери захлопываются, громко ржут лошади у коновязей, звенит оружие.       — Пли! — командует в отдалении один из капитанов гарнизона, направляя пушки прямиком на приближающиеся шлюпки. — Отлично! Заряжай!       Тех испанцев, которым удалось добраться до берега, встречают солдаты и офицеры; солнце, медленно поднимающееся над голубовато-серым горизонтом, золотыми бликами ложится на сталь клинков шпаг и стволы ружей и пистолетов. Изабелла оказывается в самой гуще сражения, и первые секунды звон шпаг, крики боли и стоны раненых, запах пороха ошеломляют ее, замедляют движения — но рука все еще крепко и умело сжимает эфес. Все замирает и длится бесконечно, и лица — живых и мертвых — сливаются воедино, мелькают и расплываются. Она никогда не участвовала в битвах, лишь в дуэлях под мужской маской, и ее спасает сейчас лишь быстрота движений.       — Ложись! — голос Грегори раздается над головой, и Изабелла падает на грязный песок, ощущая силу взрывной волны пушечного выстрела.       Оглушенная, она некоторое время лежит обессиленно, придавленная тяжелым мужским телом. Сражение еще шумит вокруг нее, но уже не с той свирепой яростью, как в первые минуты рассвета. С удивлением она замечает, что ранена, но совсем легко: царапины и порезы руки и плеча начинают неприятно ныть.       — Грегори, ты жив? — шепотом спрашивает она, пытаясь пошевелиться.       Он стонет в ответ и, приподнявшись, проводит ладонью по окровавленному лбу.       — Почти не слышу, что ты говоришь. Наверное, контузило выстрелом, но я цел.       Испанцы признают поражение, случившееся благодаря хитрому и опасному маневру Гилберта, рискнувшего спрятать корабли магией, а после неожиданно ударить по неприятелю всеми пушками, какие только нашлись на борту четырех торговых кораблей. Три испанских фрегата затоплены, четыре сильно повреждены или сожжены, а уцелевшие остались без команды и дрейфуют на одном из бортов, как выброшенная в воду пробка.       Но удача, повернувшись лицом к англичанам, улыбнулась далеко не всем из них. Практически весь гарнизон погиб, местные жители, вынужденные взяться за оружие, частично погибли или сильно ранены. Песок на пляже порта и деревянные настилы, улочка, ведущая к губернаторскому особняку, завалены телами, некоторые из которых подают слабые признаки жизни.       Маленький лазарет переполнен, местный врач, молодой и энергичный господин с русыми кудрями, вьющимися от влажности, мечется между своими пациентами вместе с помощником, но они совершенно ничего не успевают.       — Контузия, сэр, — подтверждает врач, осмотрев Грегори. — Не опасная, но вас оглушило на левое ухо. Не уверен, насколько быстро оно восстановится, у каждого организма свои способности. Я перевяжу вашу рану, сэр, присядьте, она выглядит скверно. Если загноится, вы потеряете ногу.       В самом деле, рубленый удар не шпаги, но другого холодного испанского оружия вроде палаша пришелся Грегори чуть выше колена, отчего он сильно хромает.       — Если загноится рана, вы потеряете голову, — обещает Изабелла, и в эту минуту в комнату вносят маленькую девочку лет восьми, беззвучно плачущую. Ее каштановые кудри растрепаны, обожженные пальчики испуганно хватаются за носилки. — С корабля?       — Так точно, мэм, — отвечает один из матросов. — Полно раненых. Сейчас вернемся за капитаном Розье, он очень плох.       Изабелла выпрямляется, но не произносит ни слова. Она ждала вестей, что сын мертв, потому что в том страшном полыхающем и громыхающем зареве, что она видела перед собой, шанс уцелеть был весьма ничтожен.       — Как тебя зовут, дитя? — подавляя внутреннюю дрожь, произносит она, садясь возле девочки. В лазарете омерзительно пахнет кровью и человеческими внутренностями.       — Роуз Доббин, мэм, — шепчет та в ответ. Щека у нее тоже сильно обожжена.       — Ты одна, Роуз?       — Моя гувернантка, мисс Бейтс, погибла... Она оттолкнула меня от падающего огня, там падал огонь, прямо с неба, и она сгорела. Она так страшно кричала!       Изабелла наклоняется к ней и гладит по голове.       — Не бойся, дитя, я за тобой присмотрю. Куда вы направлялись с несчастной мисс Бейтс?       — К папе, в Филадельфию.       — Следовательно, нам с тобой предстоит один путь. Сейчас доктор тебя осмотрит, как только вылечит вон тому господину ногу.       — А мисс Бейтс теперь попадет в рай?       — Безусловно.       — А она будет обгорелая в раю?       — Нет, милая. Рай ее излечит, и она станет блуждать по цветочным лугам прекраснее, чем в жизни.       Изабелла велит врачу оказать девочке помощь, а после отнести ее в их с Грегори спальню, чтобы лично приглядывать за ребенком. В хаосе, который наступает после любого сражения, ребенку или женщине легко столкнуться с какой-нибудь мерзостью.       Когда матросы вносят Гилберта — полчаса спустя — Изабелла чувствует, что на несколько мгновений покрывается льдом изнутри. Он жив, но без сознания и едва дышит, и каждая минута грозит стать последней. Лицо обезображено двумя сильными порезами: идущим с виска до подбородка, чудом миновав глаз, и другим, что полностью рассек бровь и, кажется, задел веко, тело залито кровью, на плече зияет открытая рана с торчащим мясом, одна из ног лежит в неестественном положении.       — Пойдем, пойдем, — Грегори силой уводит ее из лазарета, и Изабелла не находит в себе сил сопротивляться. — Нечего тебе смотреть, как доктор возьмется исправлять то, что стало результатом человеческой ненависти. Роуз уже принесли к нам, она спит, да и тебе не мешает что-нибудь съесть и лечь. Ты ужасно выглядишь, честное слово.       Но еда не лезет в ее одеревеневшее горло, и Изабелла только выпивает три стакана воды, а потом изможденно ложится на постель не раздеваясь. Но усталость берет свое, особенно в ее возрасте, и она проваливается в сон на некоторое время. Ей снится, что она вновь плывет на плоту под палящим солнцем, только вокруг нее не синяя вода, а густая алая кровь.       — Гилберт без сознания, но самое страшное мгновение кризиса от болевого шока миновал, — сообщает Грегори, тяжело сев на краешек постели. — Если он не подхватит заражение, то постепенно встанет на ноги, непонятно только, как много времени потребуется.       Изабелла сквозь зубы произносит:       — Знаешь, когда я носила его, когда он только родился, я ненавидела его. Ненавидела! Плод насилия... Я смотрела в его крошечное лицо — и видела другое, склоненное ко мне и освещенное похотью, сладострастным наслаждением. Тот, другой, насиловал меня с какой-то одержимостью, а я не смела пошевелиться, чтобы не стало еще больнее, чем в те мгновения. И он всегда оставлял во мне свое проклятое семя. Сидел и ждал с мерзкой усмешкой, чтобы я не смогла вскочить и попытаться избавиться от этой мерзкой жидкости.       — Перестань, — просит Грегори мягко. — Не стоит бередить свою душу подобным ужасом, Изабелла, ты и так достаточно страдала.       Она качает головой.       — Я только хочу сказать, что я никогда не любила своего сына. Я и сейчас, пожалуй, не испытываю к нему никаких особенных чувств кроме понимания, что он — моя плоть и кровь, и что я, вероятно, обязана любить его. И я боюсь его потерять, но этот страх мне прежде был незнаком, я только начинаю им проникаться.       — Знаешь, как говорят: лучше поздно, чем никогда.       — Пожалуй. Девочка спит?       — Крепко. Доктор дал с собой масло — смазывать ожоги.       — Не понимаю, что теперь считать сном: королевский дворец в туманном и холодном Лондоне — или твое присутствие в комнате старого особняка в Нассау после скитания в океане и нападения испанцев.       — Что тебе приятнее?       — Ты.       — Разве его величество не приносил тебе удовольствия?       — В постели — бесспорно. Во всем остальном же я вела жизнь, состоявшую большей степенью из игры в собаку. — Изабелла усмехается, глядя на недоумевающее лицо Грегори. — Сидела как верная сука и стерегла свое место.       Он тянется за подносом с едой, где лежат еще теплые лепешки, перезрелые фрукты, полоски мяса и поворачивается к ней.       — Надо поесть, душа моя.       Изабелла с усилием садится на постели, отламывает кусочек суховатой лепешки и медленно жует ее. За окном продолжается возня, носят раненых, с трупов снимают одежду и сапоги, складывают оружие, женщины и дети, потерявшие своих мужей и отцов, отчаянно рыдают.       — И так будет всегда, — произносит она задумчиво, вслух.       Грегори сразу понимает, к чему она клонит.       — Именно поэтому я полагаю, что выращивать морковь и капусту — весьма благоприятное занятие, в отличие от убийства людей.       Изабелла бросает взгляд на спящую девочку.       — Надолго мы здесь застрянем?       — Недели три, не менее. Гилберт к тому времени дай бог встанет на ноги, а корабли подлатают, чтобы продолжать путь в колонии, кроме того, вся эта возня с документами... Товар пострадал, пассажиры, матросы. Также нужно каким-то образом решить, что делать с пленным неприятелем, надеюсь, политические переговоры тебя не коснутся.       Изабелла раздраженно думает, что будь у нее при себе палочка, Гилберт бы уже ходил и рассказывал, каким образом собирается оправдываться перед проклятой МАКУСА за нарушение Статута. Если бы здесь был аптекарь Снейп со своим умением оживлять мертвецов...       — Меня? — переспрашивает Изабелла, возвращаясь в реальность. — Помилуй, Грегори, меньше всего я намерена заниматься чертовой политикой: с меня довольно.       — Здешний губернатор — дрянь, а ты много лет провела с его величеством, ты знаешь ход его мыслей.       — Георг практически ничего не решал сам, только одобрял идеи или выдвигал собственные, такова уж участь короля в наш век, никакой самостоятельности, сплошные министры вокруг, Парламент, черт знает кто... Левассера в самом деле стоит повесить — но после того, как найдется желающий сменить его на нелегком посту. Тут все охотники до вещей, которые плохо лежат. Священник — один приличный человек на весь захудалый остров.       ...Гилберт приходит в себя только к вечеру вторых суток; его располагают в соседней спальне, небольшой, но светлой, выходящей окнами на океан.       Изабелла сидит подле него, в кресле, покачивая ногой, и с сомнением смотрит на расставленные склянки с лекарствами, одно из которых — опиумная настойка. Она пробовала запечатать зашитую рану на плече темной магией, но без палочки та лишь немного стала лучше. Все из-за того, что сама Изабелла потеряла слишком много сил, и в скитаниях на плоту, и в сражении.       — Мама, ты здесь?       Изабелла вздрагивает. То, что она мать, до сих пор удивляет ее саму.       — Долгая история, мы попали в шторм и затонули.       Гилберт стонет сквозь зубы.       — Дьявольски болит рука и нога, просто дьявольски, я, по-моему, сейчас опять сознание потеряю.       Изабелла вздыхает, откупоривая склянку с опиумной настойкой. Пробка выходит с неприятным пошлым звуком, вещество гадко пахнет спиртом, но Гилберту становится гораздо легче после нескольких капель, и он вновь погружается в сон.       Врач, буквально падающий от усталости, заявляет, что хромота от раздробленной кости может остаться навсегда, если не сохранять строгий постельный режим.       "Я собрал ее как мог, мэм, насколько хватило умений. Плечо заживет, но останется шрам, как и на лице — у меня нет никаких средств, чтобы их убрать".       Хуже всего то, думает Изабелла, проводя очередной вечер возле сына, что его боль уходит только с опиумной настойкой. Гилберт понимает всю опасность, храбро выдерживая больше времени, чем это возможно, но в итоге они оба сдаются, и опиум беззвучно капает ему в рот.       — Что бы сказала Мэри, увидев меня за таким занятием? — Гилберт наблюдает за Роуз, уже играющей с местной облезлой кошкой.       — Поблагодарила бы своего господа за чудесное спасение. Как тебе вообще пришло в голову скрыть корабли магией?       — Тактический прием. С его помощью у нас появился шанс выжить — хотя бы некоторым. Испанцы ждали нас и устремились бы за нами и нагнали, а это — верная смерть, их военные суда сильнее торговых. Ужасно жаль и "Персефону", и "Морскую деву", я не уверен, что их восстановят скоро. А груз!       — Ничего не уцелело?       — Примерно половина, полагаю.       — Половина! За подобное тебе должны выдать какую-нибудь бесполезную медаль.       Гилберт слабо улыбается. Лицо его, когда-то полное благородной красоты, теперь обезображено уродливыми шрамами, и только теперь Изабелла замечает, что его левый глаз тоже сильно поврежден.       — Я очень не хотел умирать, понимаешь.       — Прекрасно. Тебе рано умирать, у тебя все еще нет наследника, — невозмутимо отзывается Изабелла, поводя носком сапога то вправо, то влево.       — По-моему, Мэри уже не хочет никаких наследников.       Изабелла поджимает губы.       — Глупости. Мэри может чего-то не хотеть, как и все люди, но попробовать еще раз обязана: у вас три дочери, немыслимо предположить, чтобы все наследство и титул утекли в чужие руки, а род Розье трагически оборвался на тебе. Побереги нервы и чувства своей другой матушки, будь добр.       Жаркий Нассау они покидают только через месяц, направляясь не к берегам Вирджинии, но в сторону Южной Каролины, узнав о распространяющейся эпидемии оспы в северных колониях.       Маленькая Роуз, подзабыв ужасы рассветной битвы, всюду сопровождает Изабеллу и Грегори, таская в руках полосатую кошку, которую ей позволили взять с собой на борт "Гордости Британии".       Гилберт, отстраненный решением торговой компании от управления судном из-за состояния здоровья, почти не выходит из своей каюты, держа при себе опиумную настойку.

Сибилла

      Последняя ночь в пустыне ощущается холоднее, чем прошлые, от песка тянет прохладой, и лунная дорожка ложится серебристыми лучами на отдыхающих путников.       Сибилла заворачивается в походное одеяло и придвигается ближе к маленькому костру.       Далеко-далеко впереди мерцают красноватые огни Багдада.       — Завтра к полудню мы доберемся до города, — негромко произносит Эйвери, приобнимая Сибиллу за плечи. — Да вы дрожите, дорогая. Я сейчас достану свое покрывало.       — Не стоит, Томас. Мне достаточно тепло, когда вы сидите рядом.       Эйвери смотрит на нее изучающим взглядом, потом замечает:       — Вы правы. Любое человеческое тело способно согреть другое, пока оно живо.       Сибилла прислоняется виском к его плечу и прикрывает глаза, успев уловить пристальный прищур Юсуфа. С той ночи в оазисе они не обмолвились ни единым словом, и ей кажется, что турок всерьез затаил на нее обиду. Эйвери же, напротив, держится так, будто уже раскопал все гробницы мира — или по меньшей мере получил разрешение на их раскопки.       Багдад страшит Сибиллу своей таинственностью и слухами о жестоких местных нравах и обычаях, своей оторванностью от привычного ей мира. Он — незнакомец, чье лицо скрыто пестрой куфией, и она заранее чувствует себя обнаженной и уязвимой перед ним. Ее терзает призрачное, плохое предчувствие, что впереди случится нехорошее, но она гонит мысли прочь.       Стены Багдада, мощные и грозные, вырастают на горизонте в полдень. Город оказывается внушительнее, грандиознее и ярче, чем Сибилла рисовала себе в воображении. Он совершенно не похож на Истанбул, где часто можно встретить остатки европейского владычества и остро пахнет морем. Багдад окружают пески, воздух здесь сухой и пыльный, люди, встречающиеся им на пути, мужчины и изредка — женщины, покрыты одеждами, так что видны одни лишь глаза. За крепостными стенами из желтых камней располагаются крошечные лачуги, дома и мечети, в лавках продаются вещицы, которых Сибилла никогда не видела, из таверн пахнет пряностями и травами. Находясь здесь, совершенно невозможно представить, что где-то далеко существует мокрый от дождя серый Лондон.       Внутри города отряд разделяется, и Эйвери остается наедине с Сибиллой и Юсуфом. Они останавливаются в небольшом двухэтажном домике в самом сердце старинного квартала, состоящем из двух комнат, обеденной и помещения для умывания.       — Роскошно, — насмешливо замечает Эйвери, указав на широкую кровать с балдахином. — После трех недель скитаний ни о чем другом невозможно мечтать. Вы ведь хотите привести себя в порядок, дорогая, принять ванну, смыть с себя все остатки пустыни и переодеться? Я сам принесу воды и попрошу Юсуфа развести огонь в камине.       Сибилла со странным облегчением выдыхает, положив мешочек с вещами возле изголовья. В какой-то момент ей уже начало казаться, что пустыня никогда не отпустит их, и она все еще ощущает хрустящий песок на своих зубах.       — Нам нужен слуга, — произносит Юсуф недовольно, когда они втроем принимаются за роскошный — в сравнении с тем, что им приходилось есть в пустыне — обед. — Какой-нибудь смышленый мальчонка для мелких дел, которому можно доверять. Как вы полагаете, на сколько мы здесь задержимся?       Эйвери неопределенно пожимает плечами.       — Я встречусь с одним важным человеком, и после разговора станет ясно, насколько безнадежна наша затея. Я писал ему, но с тех пор утекло много времени.       Юсуф приподнимает свои густые темные брови.       — Безнадежна? Вы хотите сказать, что мы рискуем своей жизнью ради сомнительной надежды?       — Я хочу сказать, что никогда не обещал султану привезти его сокровища. Я обещал, что приложу все усилия, чтобы они вернулись на родину, — Эйвери невозмутимо отклоняется на спинку стула. — Вы неплохо меня знаете как человека, увлеченного древностями: я предпочитаю справедливость. Но я не всесилен. И потом, сколько лет прошло со времени их исчезновения? Тридцать или сорок, не меньше. За такой период с ними могло случиться что угодно. Драгоценности — вещь хрупкая, друг мой, а те, что мы находим на раскопках — истинное чудо и подарок судьбы.       — Я безусловно уважаю Ахмеда Пашу, — Юсуф кривит губы, отодвигая тарелку. В замкнутом помещении, вне свободы, он выглядит несколько старше своих лет и импозантнее. — Но он слаб, а мамлюки не дремлют, считая себя вправе объявлять Багдад своим городом — пока что только на словах, разумеется.       Эйвери задумчиво постукивает пальцами по столу.       — Тем не менее, культура у них весьма интересная.       — Вы совершенно не интересуетесь политикой, как всегда?       — Лишь той ее частью, что непосредственно влияет на мою археологическую деятельность, прочее меня не интересует. Вся наша политика сводится к одному: кто и с кем договорится о том, кто станет жертвой в следующий раз. Мое мнение не спрашивают. Ничего нового, разумеется: древние греки жили в том же ритме, но вот я не преклоняюсь перед Аресом.       Сибилла принимает ванну первая, долго и тщательно смывает песок и пот, втирает цветочное мыло в волосы и ополаскивает их водой, разбрызгивая ее по полу.       Она примеряет драгоценности, подаренные ей Эйвери в старинном городке, стоя обнаженной перед мутным, засиженным мухами зеркалом в спальне. Старое золото оттеняет ее золотистый цвет волос и загорелую от беспощадного солнца кожу.       Эйвери затворяет за собой дверь и останавливается на пороге, вернувшись из хаммама неподалеку от их дома. Шагов Юсуфа не слышно — значит, он остался в городе.       Сибилла спокойно поправляет влажную прядь, глядя на размытое выражение лица мужа в зеркале. Оно полно неподдельного восхищения и какого-то тайного благоговения.       — Клянусь, если я и представлял себе когда-либо Елену Прекрасную, то только такой, — сдавленно произносит Эйвери, снимая куфию с головы. — Будь я Парисом, я бы не устоял и совершил ту же самую роковую ошибку. Раньше я гадал, как ему удалось так оступиться и довериться именно Афродите, когда мужчины того времени выбирали военную славу. Теперь я вижу... Прошу вас, дорогая, не снимайте его, я буду чрезвычайно осторожен.       Сибилла отдается ему безмолвно, но с какой-то нарастающей внутри страстью, томлением, накопившимся за все недели их пути, наслаждаясь любовными ласками. Что-то изменилось в его прикосновениях, они стали иными, но она пока не улавливает до конца, что именно.       — Идите сюда, — Эйвери перекатывается на спину и кладет голову на подушку. — Полагаю, вы сегодня все же должны ослеплять меня своей древнегреческой красотой сверху. И решайте сами, как вам больше нравится двигаться, медленно или быстро, нежно, а, может быть, властно. Я в вашем распоряжении. Поверьте, снизу открывается великолепный вид.       Сибилла сперва робеет, но затем, ухватившись за резное изголовье кровати пальчиками, увлекается любовной игрой. Никогда раньше ей не приходило в голову, что женщина может вот так свободно обладать мужчиной.       Огоньки в глазах Эйвери поощряют ее и умоляют продолжать. Уже после пронзившей ее сладостной дрожи Сибилла наклоняется и целует его — мягко, все еще ощущая его плоть внутри своей.       — Вы исполнили одну из моих фантазий, дорогая, и я уже хочу повторить ее вновь, однажды.       Сибилла заворачивается в одеяло, аккуратно сняв ожерелье. Ванна и ласки разморили ее, кровь приливает к щекам, окрашивая их пунцовым цветом.       — Неужели ни одна женщина не решилась владеть вами?       — Разве что шлюха, их я повидал достаточно, и да — многие из них абсолютно бесстыдны, но, видите ли, этим и неинтересны. А скромные девушки, воспитанные за семью замками, не умеют фантазировать. Им запрещает матушка, церковь, традиции. Раздвинь ноги — и лежи спокойно, вот что вбивают им в голову. Вы же заразились древнеримской свободой, царящей в Неаполе.       Сибилла сонно спрашивает:       — А откуда же вы научились искусству любовных игр? От шлюх?       Эйвери некоторое время молчит, потом, когда она думает, что он уже спит, сквозь зубы отвечает:       — От моей матери. Я был невольным участником ее прелюбодеяния, сперва я всякий раз в ужасе убегал в библиотеку, зачитываясь там книгами, но потом я начал подсматривать. Я хотел понять, что заставляет мою мать постоянно рисковать и отдаваться тому человеку. И я понял, в конце концов, что чтобы свести с ума женщину и привязать ее к себе, нужно уметь говорить, смотреть и прикасаться так, чтобы по ее бедрам немедленно текла влага, а глаза блестели от жажды. Наш век ведь славится браками ради выгоды и положения, но ни одна из сторон не прилагает усилий для того, чтобы возбуждать и удовлетворять другую, а между тем древние греки и римляне были правы в одном: у тела есть свои естественные нужды, одним духом и деньгами их не напитаешь.       Скрипит входная дверь, и слышится тяжеловатая поступь Юсуфа, а потом нерешительные легкие шаги незнакомца, видимо, ребенка.       — Вы выбрали меня, — шепотом произносит Эйвери, словно в очередной раз не веря своим словам. Сибилла проваливается в блаженную дремоту. — Не его.       ...В Багдаде ощущается нарастающая буря: недовольные властью Ахмеда Паши приближенные к нему визири размышляют о заговорах. Во всяком случае, так передает человек, которого Эйвери знает давно, со времен совместной экспедиции в Египет.       — Зульяр готов провести меня во дворец, — сообщает Эйвери следующим вечером, после долгого отсутствия в городе. — Ровно через неделю начнется празднование Ночи Бараат, если я верно ее произношу, и во дворце примут всех, желающих принести пожертвование во имя очищения.       Расул задумчиво хмурится.       — Ваш человек проведет нас в сокровищницу?       — За умеренную плату.       — Разумеется.       — Хорошо, иного выхода у нас нет, придется положиться на ваш план. Оденемся так, чтобы полностью слиться с местными жителями, возьмем немного денег для раздачи подаяния, оружие спрячем на теле. Недели как раз достаточно, чтобы изучить пути отступления из дворца и города. Ваша жена останется здесь?       Эйвери отрицательно качает головой.       — Нет. Она пойдет с нами.       На лице Юсуфа мелькает ярость.       — Вы собираетесь рисковать жизнью вашей жены?       — Если мы заберем сокровища, то нам некогда будет возвращаться сюда, некогда терять драгоценное время. Я не брошу жену на произвол разъяренной толпы.       Расул раздраженно дергает плечом.       — Зачем вы вообще брали с собой женщину в такое опасное место?       Эйвери холодно отвечает:       — Я не обязан перед вами отчитываться. Кроме того, стреляет моя жена не хуже вас, беспокоиться вам не о чем. А вот кинжал, возможно, стоит приобрести, если ни у кого не найдется запасного.       Юсуф пылко поднимается с места и вынимает из походного льняного мешочка кинжал, чья рукоять украшена драгоценными камнями и заканчивается маленькой шишечкой.       — Внутри яд, — коротко произносит он, протягивая оружие Сибилле. Эйвери сидит прямо, замерев, и ему явно не нравится происходящая сцена. — Если ситуация окажется безвыходной, высыпьте порошок в рот. Смерть наступит практически мгновенно.       — Я не приму ваш подарок, благодарю вас, — Сибилла твердо отступает назад, вытягивая вперед ладонь в запрещающем жесте. — Мой муж достанет мне кинжал, какой посчитает нужным.       Расул возмущенно переглядывается с Дамиром.       — На Востоке не принято отказываться от дара, женщина.       — Томас, решение за вами, — Сибилла встречается взглядом с Эйвери. — Я полагаю, что без вашего согласия принимать такие подарки мне не стоит.       К ее удивлению, он слабо улыбается.       — Юсуф, друг мой, я прошу вас приберечь ваш кинжал для трудных времен — тем более, мне помнится, что это фамильная вещица вашей матушки. О своей жене я позабочусь сам.       Участники экспедиции исчезают из дома один за другим в наступившей темноте улицы, озаряемой всполохами далекой, но надвигающейся грозы. Сибилла наблюдает за природой, стоя у окна и ощущая всем телом, как сгущается воздух.       — Значит, вы признаете меня своим мужем, — Эйвери останавливается рядом с ней и приобнимает за талию.       — Невозможно отрицать очевидное.       — О, нет, вы не поняли. Кольцо на вашем пальце не означает, что вы смирились со своим замужеством. А вот ваше желание узнать мое мнение, выслушать его и обдумать говорит совсем о другом.       Сибилла тихо спрашивает:       — А разве вы до сих пор не поняли, что я принимаю вас?       Эйвери касается губами ее уха, легонько прикусывает его, шепчет:       — Вероятно, я только начинаю всерьез верить вашим словам. Но вам следует дать мне время и запастись терпением, потому что вы сбиваете меня с толку.       Дверь скрипит и распахивается, в темном проеме вырастает фигура Юсуфа.       — Выйдите вон, — невозмутимо произносит Эйвери, но глаза его холодно блестят.       Однако Юсуф и не собирается оставлять их, напротив, он размашистым шагом входит в комнату и кладет ладонь на эфес кинжала. На красивом лице его проступает гнев.       — Я обдумал ваши слова о плате и о том, что вы позаботитесь о своей жене. Позаботитесь? О, я не в силах больше молчать! Вы писали мне еще давно, что знаете, чем завлечь "вашего человека", да, того самого, который обещает провести нас в сокровищницу и указать один из безопасных путей побега. И теперь я отчетливо понимаю, что вы имели в виду. Вы знаете, что "ваш человек" охоч до таких женщин как ваша жена, а в здешних краях их днем с огнем не найти. Вы настоящий мерзавец, и я отказываюсь более считать вас своим другом.       И он яростным взмахом руки указывает на Сибиллу.       Эйвери слегка опускает голову, всем своим видом соглашаясь с ним, и несколько раз задумчиво кивает.       — Вы правы, Юсуф. Я придумал крайне хитроумный план задолго до сегодняшнего дня, еще с тех самых пор, как приехал в Неаполь и получил приглашение от султана. Я в самом деле обещал передать покровителю Зульяра свою жену и для этого привез ее сюда, в Багдад.