27. Брачные клятвы

Северус

      Слушая ровное дыхание Гермионы в темноте спальни, Северус смотрит на тусклый прямоугольник окна, перечеркнутый крестом рамы.       Когда погибла Лили, он четко знал, ради чего ему стоит дальше жить, а не накладывать на себя руки, хотя такая мысль мелькнула тогда в его молодой и глупой голове. Он знал, что когда Темный лорд погибнет, наступит новый день, где на его плечи перестанет давить вина, жажда мести и горечь от потери любимой женщины. Надежда в его душе проводила рубеж между настоящим — и тем далеким завтра, которое однажды наступит. Сколько рубежей еще ему суждено пережить?       Северус закладывает руку за голову, продолжая смотреть на голые ветви деревьев за стеклом, чьи очертания проступают в туманном рассвете.       Наверное, это кризис. Ему сорок семь, и он хочет просто спокойно жить, принимая, конечно, тот факт, что неудачи и плохие дни иногда случаются, он научен этому с детства.       Но лично для него жизнь постоянно возводит рубежи с высокими стенами, из которых торчат дула пушек и ружей, а он идет им навстречу не прячась и не имея никакого смертельного оружия.       Разумеется, это кризис. Маггловские специалисты выдумывают всякую ерунду, лишь бы получать деньги, но в данном случае они правы. У каждого человека имеется свой предел, и он перешагнул за свой. Он ничего не хочет и ни в чем не уверен. Он до сих пор видит мертвое тело Киллиана с остекленевшими глазами. Он не верит, что однажды наступит то самое завтра, в котором можно будет наконец ничего не бояться.       В его сердце поселился страх рядом с отрешенностью и тревогой. Его не существовало там, но теперь он все укрепляет и укрепляет позиции и тем самым раздражает Северуса, делает его крайне язвительным и жестким к тем людям, из-за которых этот страх там и поселился.       — Гермиона, — произносит он утром, едва сомкнув глаза на час или другой после рассвета. За окном валит мокрый снег вперемешку с дождем. — Я должен сказать тебе довольно неприятную вещь.       Она немедленно перестает расчесывать свои чудесные каштановые волосы щеткой и поворачивается к нему. Длинная ночная сорочка до самых пяток скрывает все прелести ее тела плотной голубой тканью.       — Какую?       — Я больше двух месяцев поддерживаю связь с Роули. Мне необходимо иметь его в своем распоряжении.       Гермиона хмурится и кладет щетку на туалетный столик.       — Роули причинил мне массу неприятностей, Северус. Насмешничал, пытался выставить дурой перед его величеством, выступал против меня в Визенгамоте, а ты, оказывается, поддерживаешь с ним связь. Прекрасно!       — Я не жду твоего одобрения или осуждения, просто сообщаю факты.       — Разумеется.       — С другой стороны, у тебя появится своя больница благодаря его нежеланию выделять часть Мунго для магических существ. Разве это плохо? Тебе не придется ни от кого зависеть.       Гермиона неопределенно поводит плечом.       — Я думаю, мне проще смириться, чем возражать. Ты в последнее время невыносим, я ужасно устала от твоей колкости, честное слово. Хорошо, если тебе нужен Роули ради информации, я просто промолчу о том, что думаю о нем. Зачем ты говоришь мне сейчас о ваших отношениях?       Северус тихо вздыхает.       — Роули знает, как исправить магию зельеварения, но для этого мне придется исчезнуть из нашего времени, и я не уверен, что вернусь.       Гермиона стремительно поднимается со стула и подходит к нему босыми ногами.       — Ты возьмешь меня с собой.       — Нет, ты же прекрасно знаешь, что я откажу. Ни я, ни Роули, никто не представляет, что там, за дверью, которая ведет в другое пространство.       Гермиона скользит изучающим взглядом по его лицу.       — А по-моему, ты просто хочешь остаться один.       — Неправда.       Он лжет, но Гермиона слишком хорошо его знает, и это действительно правда. Он смотрит на ее нежные губы и знает, что единственно настоящее и стоящее — она, и их любовь, и прикосновения тел, но если он сейчас отдастся этим чувствам, то начнет бояться еще сильнее. И вместо того, чтобы поцеловать ее, Северус шагает к окну, чтобы приоткрыть его ненадолго.       — Что, если ты погибнешь? — ее голос дрожит.       — Иногда человек выигрывает, иногда проигрывает. Ничего нового, — отвечает он, вдыхая сырой шотландский воздух.       Если он останется без дела, страх точно сожрет его изнутри. Бездействием ничего не решить, а без зелий он теряет треть своих навыков, не говоря о работе придворным лекарем. Его величество уже почувствовал себя хуже без настойки от подагры и поинтересовался, не ухудшается ли его здоровье слишком стремительно при помощи такого опытного лекаря.       Гермиона горячо сжимает его запястье, разворачивает к себе.       — Значит, до того, как ты исчезнешь в неизвестности, мы попробуем найти все возможные книги про источники возникновения магии зельеварения.       Улыбка появляется на его губах и гаснет.       — В любой непонятной ситуации ты обращаешься к единственному достоверному способу решить проблему. Не уверен, что найдутся такие сложные книги, Гермиона.       Она обнимает его и утыкается лицом в его грудь.       — Я сегодня же после завтрака отправлюсь в Косой переулок, при необходимости загляну и в Лютный. У одноглазого гоблина много всяких необычных артефактов, кто знает, что там хранится.       ...Филипп, услышав о его намерении, тут же принимается с присущим ему упорством отговаривать от рискованной идеи, расхаживая по небольшому помещению аптеки. Без привычного побулькивания котла тишина тосклива и неуютна.       — Я думаю, что мне стоит отправиться туда самому, отец.       Северус мрачно возражает, постукивая пальцами по прилавку.       — Исключено. Никто из нас не имеет ни малейшего представления, что это место представляет из себя и возможно ли из него выбраться, и, главное, какую цену за это назначат. Из всех жизненных уроков я вынес самое важное: за добро и зло есть своя неумолимая плата. Присмотришь за матерью, особенно, если она окажется в положении. И прошу тебя, не позволяй ей жить здесь одной, пусть перебирается к Розье.       Филипп скрещивает руки на груди — совсем как Гермиона — и веско произносит:       — Но что ты сможешь сделать с источником магии? Ты сильный волшебник, отец, но мы оба знаем, что магия внутри меня сильнее.       Северус невесело усмехается.       — Поверь мне, иногда невероятно могущественных темных волшебников побеждают с помощью Экспеллиармуса. В магии сила не всегда имеет решающее значение, чаще всего победа зависит от того, как хорошо работает твоя голова. Что ты решил насчет свадьбы?       Филипп с сомнением качает головой. Он бледен, под глазами темнеют круги: учеба и работа отнимают слишком много времени, да и растущая власть Шарма добавляет беспокойств.       — Я колеблюсь, отец. Фабиан поднимается все выше, на прошлой неделе он был назначен новым премьер-министром, браки между магглами и волшебниками заключаются ежедневно, об этом пишут во всех газетах, а деньги, которые отнимаются у влиятельных граждан, постепенно национализируются и раздаются в поддержку несостоятельных семей.       — Гм. Если бы я не знал, что представляет из себя Шарм, я бы вероятно сказал, что он мыслит в правильном направлении.       Филипп недоуменно произносит:       — Из всех людей на земле я меньше всего ожидал от тебя подобных откровений.       Северус с ощущением раздражающей беспомощности смотрит на ряд склянок с ингредиентами.       — Я не предлагаю уравнивать социальные классы — затея изначально проигрышная. Однако я не возражаю против ограничений доходов и их контролирования: ты и сам отлично понимаешь, что такие деньги, какие находятся в руках премьер-министров и их прихвостней, невозможно заработать честным трудом. А у кого они воруют? У нас с тобой. У твоей больницы.       Филипп кивает, глядя в окно. Мокрый снег все еще кружится над деревушкой, окутывая ее белой пеленой.       — Я согласен, отец, но тогда нужно обратиться в суд, организовать прилюдные заседания, доказать, как и откуда человек получает ворованные деньги.       Северус беззлобно смеется.       — Заодно проверить и самих судей.       Но Филипп не улыбается, озадаченно приглаживая волосы, слегка взъерошенные после перемещений в пространстве.       — Отец, я не могу разорваться между двумя веками, хотя и приложу все усилия, но я стараюсь все время уделять больнице и проектам. Если ты уйдешь, мама и Вероника останутся под ударом, потому что Кастора тоже практически не бывает дома.       — Если я останусь и продолжу бездействовать, то под ударом, во-первых, окажемся мы все, а во-вторых, меня выгонят с должности лекаря, что повлечет за собой крайне отрицательные последствия. Без зелья я бесполезен для его величества, а, следовательно, теряю свою ценность. Кроме того, — Северус опирается ладонями о прилавок и понижает голос, — я уверен, что исчезнет не только зельеварение. Агенты времени Диггори сообщают, что дикие магические существа появляются в самых неожиданных местах и временах. На прошлой неделе они ликвидировали полчища красных колпаков после битвы при Ватерлоо и нескольких кельпи в Гайд-парке в начале двадцатого века. Обезумевшие драконы с красными глазами убили всех драконологов в тысяча девятьсот тридцатом году. Это все воздействие магии, и существа чувствуют ее тоньше, сильнее испытывают ее влияние. Рано или поздно магия даст о себе знать: взбунтуется или иссякнет, и все из-за Шарма. Твоя главная задача вместе с Флоренс Мракс — не позволить ему использовать магию в своих целях. Пора начинать действовать, Филипп, ты достаточно долго оставался в стороне. Я знаю, что ты пытаешься овладеть своей магией, чтобы она подчинялась только тебе, но времени остается все меньше. И помни, что Флоренс не должна достаться Шарму: против двоих ты не выстоишь.       Филипп устало отводит глаза, и Северус понимает, что попал точно в цель, рассуждая об опасениях сына.       — Чем занят молодой Альбус? — вспоминает он вдруг, выпрямляясь.       Филипп нервно вздыхает и криво улыбается.       — Поверь, тебе не стоит знать правду.       — Судя по твоему тону, ничего хорошего не происходит. Ну? Выкладывай.       — Альбус сделал предложение Флоренс, свадьба назначена на следующую неделю, на первый день весны, и меня попросили быть шафером.       Северус не находится с ответом добрых минут пять, пытаясь подобрать менее резкие слова, всплывающие потоком в его сознании.       — Вы трое сошли с ума. Выпили зелье тупости.       — Зелья не действуют, отец. Альбус крайне расстроен, он не может закончить последний эксперимент...       Северус сердито ударяет ладонью по прилавку, призывая сына замолчать.       — Филипп, ты понимаешь, что отношения Альбуса с этой женщиной могут привести к катастрофическим последствиям для будущего? Для обеих магических войн? Нельзя допустить, чтобы эта свадьба состоялась. А ты еще собрался выступать в роли свидетеля! Дьявольщина!       Гермиона настороженно выглядывает из-за двери, вытирая руки полотенцем.       — Что у вас случилось?       — Твой сын добровольно собирается участвовать в свадебной церемонии Дамблдора и Флоренс Мракс.       Гермиона закидывает полотенце на плечо, вторя любимому жесту Констанции, и останавливается между ними.       — Филипп...       — Что вы предлагаете мне сделать? — тот сердито встряхивает волосами. — Расстроить церемонию? Не приходить? Вы же оба понимаете, что это невозможно, я не подведу Альбуса и Флоренс ни за что на свете, тем более, что Флоренс невероятно нужна эта любовь и забота.       Проведя в размышлениях еще одну полубессонную ночь, Северус приходит к выводу, что на сердечные дела молодого Дамблдора никаким образом уже не повлияет, так что и думать о них совершенно бессмысленно. Следует сосредоточиться на том, что нужно успеть до того, как он отправится изучать причины исчезновения магии зельеварения.       Сперва Северус навещает особняк Розье, чтобы убедиться в том, что Поттер, принц Георг и маленький Альбус устроились со всеми удобствами и, главное, не докучают Мэри своими глупостями. Он находит, что его высочество ведет себя еще менее капризно и высокомерно, чем в Аппер-Фледжи, и за этим явно стоит твердая и опытная рука Мэри, которую, однако, он застает в слезах в оранжерее.       — Мои любимые пурпурные розы, все погибли, — она вытирает покрасневшие глаза платком. — Коты забрались сюда да попортили их вместе с драгоценными белыми хризантемами. Зато Ирэн счастлива, и я вас не виню.       — Я куплю вам десяток саженцев, — тихо обещает Северус, взглянув с сочувствием на ее заплаканное лицо. Видимо, это стало последней каплей, а может быть, она действительно так обожает чертовы розы. Никогда не угадаешь, что ранит женщину.       И если розы можно вырастить заново, то вот Поттер выглядит откровенно скверно. Из-за потери своих свойств мандрагоровое зелье больше не помогает ему, и паралич медленно, очень неспешно, но неумолимо возвращается.       — Вам обязательно лезть черт знает куда одному? — хмурится он, глядя на Снейпа мрачно. Ноги его вытянуты на бархатную скамеечку у камина. — Возьмите с собой хотя бы Блэка.       — Вздор. — Северус поджимает губы, внимательно рассматривая бледное лицо Поттера. — Я вас очень прошу: без геройств. Если вас снова сильно парализует, мы уже не восстановим ваш организм, останетесь калекой до конца жизни.       Поттер только кривится в ответ.       Проведя около двух часов у Розье, Северус трансгрессирует в Лондон, явственно ощущая, как его потряхивает при перемещении. Урсула устраивается в особняке Блэков не хуже, чем в собственном доме, где все еще рыдает безутешная миссис Принц. Ее просторная спальня в зеленых тонах, расположенная рядом с будуаром Вероники, поделена ширмой на две половины: в передней располагается кабинетик, состоящий из стола из орехового дерева и старомодного стула, обитого бордовым бархатом. На столике лежит молитвенник и несколько других книг, названия которых сложно различить. В плетеной корзине синеет вязание — этот вид деятельности, разумеется, гораздо практичнее вышивания.       — Я полагаю, вы ни в чем не нуждаетесь, — Северус с удовлетворением осматривается, не проходя вглубь комнаты. — Как ваше самочувствие?       Урсула не меняется в лице, оставаясь бесстрастной.       — Благодарю вас, господин Снейп, не жалуюсь. Мисс Блэк относится ко мне с участием и заботой, а большего мне не нужно. Когда вы расправитесь с убийцами моего мужа?       — Гм. Вы задаете хороший вопрос, но у меня, к сожалению, нет на него ответа. Выслеживанием преступников обычно занимается господин Кастор Блэк.       Урсула насмешливо приподнимает верхнюю губу, из-за чего ее родинка становится еще заметнее.       — При всем моем уважении к господину Блэку я полагаю, что он и не возьмется за расследование.       — Вы горите жаждой мести?       — Нет. Месть ничего не изменит. — Урсула спокойно перебирает агатовые четки. — Однако я бы хотела через некоторое время вернуться домой без опасения, что меня убьют сумасшедшие фанатики неизвестных мне идей. У моего сына есть право в полной мере обладать тем, что принадлежало его отцу. Кроме того, я бы хотела подать прошение о назначении мне вдовьей пенсии, а после обдумать, не открыть ли какую-нибудь лавчонку. Брат, конечно, предложит мне содержание, но вы мужчина и понимаете: сегодня вы дома, а завтра вам оторвут голову на войне. Я хочу иметь собственную прибыль.       — Разумно. Вы можете внести некоторый вклад в мою аптеку, нам давно неплохо бы ее обновить, а я буду отчислять вам небольшой процент.       Урсула склоняет голову набок. В своем черном суконном платье строгого покроя и гладко зачесанными в узел волосами она напоминает ему деловитых женщин с картин северных мастеров.       — Я обдумаю ваше предложение, господин Снейп. А вы, пожалуйста, приложите усилия, чтобы мой сын, когда появится на свет, смог жить без страха.       Северус безмолвно кланяется и покидает комнату. Вероника, с зажженной свечой, терпеливо ожидает его у решетчатого окна, выходящего в сад.       — Благодарю вас за помощь, — произносит он мягко. — Приятно знать, что я могу на вас рассчитывать.       — Урсула очень славная женщина, только вот совсем скрытная. Почти все время проводит одна, я ей не нужна, — Вероника слабо улыбается. В глазах ее мелькает грусть. — У вас есть еще поручения, сэр?       Северус, подумав, отвечает:       — Только предостережение. Будьте осторожны и никому не верьте. Я вынужден уехать на неопределенный срок, хочу разобраться с одним важным делом. Миссис Принц остается на вашем попечении, но я спокоен за нее: из всех, кого я знаю, она одна не станет заниматься глупостями. Носите при себе оружие, не только палочку. Где ваш брат?       Вероника перекладывает свечу в другую руку.       — В Министерстве.       — Вы расстроены?       — Чем?       — Я читаю те же газеты, что и вы, — он вспоминает вчерашний заголовок "Лондонского вестника", заявившего о непристойной связи Блэка с юной баронессой, чью фамилию Северус успешно забыл. — Скажите честно, что вы думаете.       — Кастора оболгали, — горячо произносит Вероника, понизив голос. — Я знаю своего брата, если бы он и рискнул ухаживать за девушкой, он бы сделал это тайно, не привлекая к себе внимание. Он начальник мракоборцев, а не шут. И я не верю, что он способен на такой поступок, когда Айрис носит его детей под сердцем.       Северус потирает подбородок.       — Вы правы, мисс Блэк. И тот, кто оболгал его, стремится избавиться от него и от вас — вот к какому выводу вы должны прийти. Раз ваша репутация пошатнулась, принц Уильям уже не взглянет в вашу сторону, а значит, вы устранены из игры.       Вероника беспокойно пожимает плечами.       — Я так не думаю, сэр. Принц Уильям прислал мне письмо сегодня, в котором просит прийти на его небольшой прием и уверяет, что не позволит никому так обращаться с моим братом, что он примет все меры... Как вы полагаете, мне стоит прийти?       Северус смотрит в ее опечаленное юное лицо. Неопытность порождает ошибки — с другой стороны, опыт нельзя получить из теории.       — Прием безобиден. Однако, если за ним последует приглашение на личную встречу, возьмите с собой человека, которому можно доверять. Хотя бы вашу горничную Анну. И не говорите Филиппу о своем визите к принцу, вы ведь не собираетесь совершать ничего предосудительного, а он чересчур ревнив: весь в меня. Обещаний не давайте, если вам что-то предложат, попросите дать времени на размышления. Вы умница, мисс Блэк, я уверен, что вам хватит такта справиться с любой неловкой ситуацией. И если миссис Принц станет мучаться тошнотой, то настой ромашки и мяты в умеренном количестве облегчит ее положение, и никакой особой магии для этого не требуется.       ...Гермиона, к искреннему удивлению Северуса, действительно находит в Лютном переулке книгу, содержащую полулегендарный рассказ о появлении некоего магического источника между пространствами. В нем говорится о том, что магическая субстанция или находится в некоем междумирье, или просочилась из другого мира в самом начале времен. Огромный, украшенный каменьями фолиант, впрочем, умалчивает о том, каким образом одни люди стали использовать магию и превратились в волшебников, а другие будто проявили к ней иммунитет.       — Не представляю, что ты намерен делать, — Гермиона усердно потирает переносицу. От частых размышлений на разные жизненные темы между бровей у нее уже залегла небольшая морщинка. — Предположим, ты придешь к источнику, поймешь, что с ним что-то не так, он иссякает или, наоборот, скоро взорвется. И что ты сможешь сделать?       — Вернуться и рассказать обо всем Филиппу. Или попробовать применить все знания, чтобы исправить ситуацию на месте, — отвечает Северус невозмутимо. — В любом случае, толку будет больше, чем если я останусь здесь со своей беспомощностью в зельеварении. Гермиона, я понимаю, что ты боишься, но иного выхода нет.       Она резко захлопывает книгу.       — Есть. Но ты отказываешься брать меня с собой, потому что ты — эгоист. Ты считаешь, что тебе сложнее защищать меня в неизвестности, чем заставлять сходить с ума в реальности, вдали от тебя.       — Да. — Северус смотрит в ее взволнованные ореховые глаза, в которых дрожат подступившие слезы. — Иди ко мне.       Гермиона садится к нему на колени и нежно обнимает за шею рукой. Северус не спрашивает о том, чувствует ли она первые признаки беременности, потому что боится, что если узнает правду, не сможет оставить ее одну. Но Гермиона угадывает его мысли и шепотом произносит:       — Я еще ничего не понимаю, Северус. Мои женские дни должны наступить лишь послезавтра.       — А я уйду утром, как мы и договаривались. Если я не вернусь, а ты все же окажешься в положении, сделай все, чтобы сохранить ребенка, береги себя Мерлина ради и не занимайся всякой чепухой вроде спасения очередного оборотня. Я не особенно надеюсь, что ты послушаешься, но попробовать стоит.       Гермиона печально улыбается и гладит его по щеке.       — Если появится мальчик, назови его как тебе угодно кроме Тобиаса, иначе, клянусь, я достану тебя даже из ада. А если родится девочка, то назовешь ее Джейн.       — Джейн?       — В честь твоей матери, конечно. Надеюсь, внешностью девочка пойдет в тебя, не в меня.       — Северус, — Гермиона кладет свою маленькую ладонь на его грудь, в область сердца. — Помни, пожалуйста, что я тебя люблю. Я тебя люблю со всеми твоими колючками, потому что знаю, что скрывается под ними. Я люблю тебя, потому что я выбрала тебя, и да, признаюсь: нам иногда бывает трудно взглянуть на жизнь глазами друг друга, но я бы ни за что не хотела ничего менять за исключением некоторых моментов... Но сейчас не время о них говорить. Я хочу состариться с тобой.       Северус проводит пальцами по ее губам.       — У меня все сломалось где-то внутри, Гермиона. Я ничего не хочу. Я хочу лишь, чтобы ты простила меня за все те ужасные вещи, что я наговорил тебе в день убийства Киллиана. Ты же знаешь, что я никогда бы не позволил тебе избавиться от ребенка. Никогда. Я тогда испугался, и этот страх все еще живет внутри меня.       Она тихонечко вздыхает, и Северус вдруг осознает, как сложно ей самой было выдержать все его безобразное поведение и ничем не выдать свое состояние.       — Я рядом, даже если не физически. Ты правда был ужасно невыносим последний месяц, так что я и сама догадалась, что с тобой происходит что-то сложное, вот почему я не стала воспринимать всерьез все твои неприятные слова, хотя мне было... Мне было одиноко рядом с тобой с тех пор, как погиб Киллиан, я и не представляла, что можно так чувствовать себя будучи замужем. Но я давно научилась понимать, когда тебе необходимо побыть одному или когда ты действительно хочешь меня задеть, а когда просто защищаешься сам от себя, застряв в своем коконе между входом и выходом.       Северус не находится с ответом, глядя в ее лицо, освещенное мягким светом камина. Ее признание в одиночестве ударяет его больнее, чем страх. Дьявол! Он ведь терял ее однажды, он знает, что важнее ее нет никого на свете, знает, что любит ее, но выходит, что его собственные переживания так или иначе одерживают верх. И к страху примешивается стыд. Чертов кризис, усложняющий все вокруг так, что уже непонятно, за какую соломинку хвататься и где тот Северус, готовый на что угодно, лишь бы женщина, которая сидит на его коленях сейчас, осталась там навсегда.       Гермиона наклоняется и целует его, вопреки его желанию уклониться от ласки. По телу пробегает тепло, покалывает в кончиках пальцев, ударяет в виски. Холод на мгновение покидает его сердце, становится легче дышать, но стоит Гермионе отстраниться, как ледяное дыхание возвращается с прежней силой и больно сдавливает изнутри.       — Ты, конечно, сейчас закатишь глаза и скажешь, что я опять вспоминаю Дамблдора, — она поднимается и подходит к камину, чтобы поворошить угли. — Но я считаю его идею о том, что ответ скрывается в простом вопросе или в самой незначительной детали, очень важной. Самые главные вещи в жизни очень просты.       ...Северус решительно тянет ручку ослепительно белой двери на себя и, не оглядываясь на стоящего позади него господина Роули, шагает в зияющую темноту перед собой.       Нога ступает на твердую поверхность, над головой вспыхивают старинные фонари, и он понимает, что находится на вокзале с неясными очертаниями.       Пронзительный, оглушающий гудок паровоза, удар прожекторного луча в глаза — и перед ним останавливается поезд, напоминающий Хогвартс-экспресс. Безмолвно распахиваются двери, и Северус, поколебавшись, заходит внутрь и садится посередине вагона, на левую сторону. Очерченный желтоватым светом прямоугольник, скрывающий за собой Выручай-комнату, исчезает, и платформа с фонарями плывут мимо него.       Поезд разгоняется быстрее и быстрее, свистит ветер, и за окном на них обрушивается непроглядная тьма.

Флоренс

      Первый день весны приносит с собой метель. Одеваясь перед зеркалом маленькой спальни в уютном домике миссис Блант, которая сдает комнаты "исключительно своим людям", Флоренс придирчиво разглядывает свое отражение в старинном овальном зеркале.       Ее кожа слегка бледна из-за волнения, медового цвета волосы лежат несколько неровно с правой стороны, и Флоренс возится с ними уже полчаса, пытаясь уложить как ей хочется.       — Милая моя девочка, дайте я вам помогу, — миссис Блант появляется в комнате, держа скромный букетик розовых ирисов, сорванных, очевидно, в оранжерее миссис Пул. — Где веночек? Очень славный веночек из флердоранжа, я сама такой надевала на свадьбу. Ах, вот же он, негодник, притаился в тени... Ну-ка, стойте тихонечко, я все уложу.       Флоренс робко улыбается своему отражению несмотря на трепещущий в темноте ее сердца огонек беспокойства. Неужели судьба преподнесет ей подарок в виде семейного счастья? Или ей снится сон, а после она проснется в Элторпе, и окажется, что и Персиваль, и магия ей просто приснились?       — Красавица, красавица, — щебечет миссис Блант, по-старчески вздыхая о чем-то своем. — Фату накинем, да и готово: сейчас мистер Пул подъедет на своей двуколке, специально для торжеств ее бережет. Снегопад-то какой! В первый день весны! Не припомню, что и значит такая примета, так что решим, милая, что на счастье.       Флоренс бросает последний взгляд в мутноватое зеркало сквозь тонкое кружево ткани: длинное, жемчужного цвета платье обволакивает ее фигуру, стройнит ее, струится вниз, до молочных атласных туфелек.       Миссис Блант накидывает ей на плечи меховую лисью накидку, бормоча под нос всякие ободряющие слова, и, спохватившись, повязывает Флоренс голубую ленту на запястье. "Чем-то старым" служит кулончик из девятнадцатого века, выкупленный на аукционе, а "чем-то новым" — как раз чудесные туфельки, приобретенные позавчера в Хэрродс. Флоренс потратила на них хорошенькую сумму и даже сперва сомневалась, наденет ли она их вновь, но Люси заявила, что на счастливых мгновениях не стоит экономить.       Филипп терпеливо ожидает Флоренс внизу, в таверне, допивая утренний кофе. На столике возле него стоит пустая тарелка после яичницы и сливочник.       — Невеста наша ни крошечки не съела, — жалуется миссис Блант, не отступая от Флоренс ни на шаг. — Уж я уговаривала ее, уговаривала, все без толку. Да оно и понятно: свадьба хоть и сулит счастье, да радость как заколышет грудь, как стиснет, ух, помню, как сама за своего Грэхема выходила...       Филипп ободряюще стискивает ладонь Флоренс. Он бледен не меньше ее, и его прикосновение выдает волнение, которое он тщетно пытается скрыть.       — Что такое? — шепотом спрашивает Флоренс, разом перестав слушать сентиментальные воспоминания миссис Блант. — Церемония не состоится? Персиваль передумал?       — Нет, нет, — тихо отвечает Филипп, качая головой. — Я всего лишь представил свою собственную свадьбу. Не могу решиться, Флоренс, боюсь, что Шарм только и ждет, когда я совершу какую-нибудь ошибку.       Флоренс отводит глаза на мгновение, вспоминая странное выражение, застывшее на лице брата. Он будто понял, что она задумала что-то серьезное, втайне от него, и ничуть не расстроился, лишь выглядел так, словно крепко держал все в своих руках.       Опираясь на теплую и протянутую неуверенно ладонь Филиппа, Флоренс забирается в двуколку, запряженную мощной черной кобылой с мохнатыми ногами. Ее грива и хвост заплетены в праздничные косички и украшены голубыми лентами. Мистер Пул, бодрый старичок лет семидесяти, весело причмокивает, и двуколка трогается с места, давя колесами мокрый снег.       До церкви они добираются довольно быстро, хотя и неторопливо, чтобы не соскользнуть на край дороги из-за снегопада. Филипп непривычно много молчит, и Флоренс решает не расспрашивать его, подозревая, что он продолжает думать о Веронике. Кобылка Пула, пофыркивая, сама останавливается возле массивной церковной двери, и Флоренс, внутренне сжавшись, поднимает глаза на высокое здание, сочетающее в себе романские и готические черты. В нем нет ничего необычного: типичная сельская церковь с прочными сводами, построенная в незапамятные времена, когда о Реформации и протестантизме еще и не слышали.       Флоренс взбегает на промятые временем каменные ступени западного портала, чтобы не намочить туфли. Филипп услужливо толкает дверь, и они входят внутрь полутемного, пахнущего сырым камнем и ладаном помещения церкви. На позеленевшей от времени купели проступают рожицы ангелов и Адама с Евой, какими их видел мастер двенадцатого века.       На простых деревянных скамьях уже сидят несколько жителей деревеньки, и миссис Блант, тоже приехавшая в двуколке, присоединяется к ним, отчего-то трагически всхлипнув. Самую последнюю скамью занимает Аберфорт в черном мятом пальто, вальяжно положив ногу на ногу.       Персиваль уже стоит у алтаря, вполоборота к Флоренс, васильковые глаза его наполнены счастьем и излучают спокойствие и уверенность.       Мерцает пламя свечей, подрагивая от сквозняка, священник перелистывает Писание, готовясь к церемонии, и Флоренс, вдохнув влажный воздух, идет навстречу своей судьбе.       В сознании проносятся сцены ее неудавшегося замужества: в прошлый раз все было совершенно иначе, с сотней гостей, с украшенным разноцветными огнями и омелой Кентерберийским собором, шикарным свадебным платьем с изумительной вышивкой от лучшего дизайнера страны и — потрясение, потрясение до дрожи, до судорог, до потери сознания. Мелькающие лица друзей, полные непонимания и тревоги, и — блаженная темнота, избавившая ее от позора.       Флоренс останавливается напротив алтаря и лукаво улыбается Персивалю. Они оба нервничают, для них обоих это огромный шаг, новое начало, но все постепенно уладится: Филипп будет иногда переносить ее в будущее, на аукционы, а все остальное время она посвятит домику в Годриковой впадине и своему мужу, а когда закончится война, они отправятся куда-нибудь в путешествие на юг Франции.       — Волшебница из Шалотт попалась в сети, — шутливо замечает Персиваль, наклонившись к ее уху. — В мои сети.       Каменные плиты вдруг вздрагивают под ногами, и свечи на мгновение гаснут, а затем вспыхивают с яростной силой и горят ярче прежнего. Маленькие окна боковых нефов неожиданно распахиваются и закрываются с громким стуком, а потом наступает зловещая тишина. Только слышно, как миссис Блант и миссис Пул испуганно сморкаются, а мужчины перешептываются, говоря о дурном предзнаменовании.       Флоренс невольно оглядывается на Филиппа: он стоит невозмутимо, ожидая продолжения церемонии, и только кивает ей, будто уверяя, что ничего плохого не произошло. Из кармана его сюртука торчит кончик волшебной палочки.       Священник замолкает и крестится, затем, выждав несколько мгновений, вновь принимается читать текст, водя пальцем по толстой книге с желтоватыми страницами.       Когда Персиваль надевает ей золотое обручальное кольцо на палец, тело Флоренс сводит болезненная судорога, но спустя секунду уже исчезает, будто лишь почудилась ей, и магия внутри нее странным образом теплеет.       — Теперь ты миссис Дамблдор, — весело произносит Персиваль, страстно поблескивая глазами. — Я чувствую, что все сделал правильно, я не мог допустить, чтобы ты ускользнула от меня.       Флоренс игриво щиплет его за локоть.       — Боюсь, моя лодочка давно прохудилась и не способна нести меня дальше, — произносит она шепотом, чтобы приближающиеся к ним гости не услышали ее. — Какая прелестная свадьба вышла, такая камерная, простая, но очень душевная. Я тебя люблю, Персиваль. Полагаю, сегодняшней же ночью мы займемся сотворением близнецов?       Он на мгновение удивленно хмурится, потом добродушно смеется, расслабив плечи. Строгий костюм-тройка, видный из-под серого пальто, придает ему благородный вид джентльмена.       — О, разумеется.       Внуки миссис Пул осыпают их лепестками роз и зерном и разбегаются в разные стороны, освобождая дорожку к двуколке. Снег, наконец переставший идти, начинает таять, и Персиваль берет Флоренс на руки, чтобы она не намочила туфельки.       — Слава богу, что все прошло гладко, примите мои поздравления, друзья, — произносит Филипп радостно, стоя возле козел. Флоренс никак не может понять, что в его облике не нравится ей. — Я опасался, что ваш брат выкинет какие-нибудь коленца в такой важный день. Но теперь он уже ничего не сможет испортить: вы стали мужем и женой перед Богом.       Коленца! Флоренс прыскает от смеха. И откуда он знает такие слова? Никогда раньше она не слышала от него подобных просторечных выражений.       Двуколка безмятежно катится к дому Дамблдоров, и Флоренс, покачиваясь в такт колесам, шумно выдыхает, наслаждаясь пейзажем. Деревенька погребена под снегом, но сквозь рваные свинцовые облака уже проглядывает мартовское солнце.       — Жаль, что не получится закончить последний эксперимент с драконьей кровью, — произносит Флоренс огорченно, вспомнив, как Персиваль танцевал вокруг своих склянок. — А если ты не закончишь его вовремя, то премия достанется не тебе.       — Тогда она не достанется никому, ведь никто другой подобным не увлекается, — резонно возражает он. — Кроме того, у меня сейчас не будет много времени на эксперименты, Флоренс, вот почему я так торопился закончить процесс. Драконья кровь крайне капризный ингредиент, если медлить, он сворачивается, и нужно каждый раз начинать заново, а это утомительно. Видишь ли, меня пригласили в Визенгамот, и я буду вынужден ненадолго уехать.       — Ненадолго?       — Пару недель. — Персиваль подается вперед и похлопывает по плечу мистера Пула. — Ну что, старина, как ваша подагра? Лучше? Замечательно!..       Двуколка останавливается возле двери дома Дамблдоров, украшенной венком из белых роз, и Флоренс впервые входит в маленький холл, где на полу стоят разноцветные галоши. Входит замужней женщиной и настоящей хозяйкой.

Вероника

      — Я принесла вам мятный чай и изюм, как вы просили, — Вероника ставит на ореховый столик овальный серебряный поднос. — Анна неважно себя чувствует, я не стала ее тревожить.       Урсула с готовностью ставит перед собой фарфоровую чашечку с голубыми бабочками.       — Вы очень добры, мисс Блэк. Присоединитесь?       — Уже поздновато для меня, я потом не усну.       — Мята успокаивает. Но я не настаиваю, ни в коем случае, — Урсула с удовольствием наливает чай до самых краев. Она ничуть не смущена тем, что будет угощаться одна. Ей нет дела до мнения других людей, она заботится исключительно о своем удобстве. — Вы говорили, что получили письмо от миссис Дэвис? Как она устроилась? Вы писали ей о смерти брата?       — Да, но письмо идет очень долго, больше месяца, — отзывается Вероника, наблюдая за быстрым исчезновением засахаренного изюма. — Маргарет сообщает, что у нее все замечательно, они с мужем наконец нашли свой дружеский круг, весьма приятный. Мистер Дэвис болел лихорадкой, но теперь полностью здоров, хотя его кожа и приобрела желтоватый оттенок, и они ждут нового члена семьи к зиме.       Урсула приподнимает свои короткие густые брови.       — А, так значит, миссис Дэвис тоже в положении.       Вероника невольно краснеет и, поколебавшись, спрашивает:       — Простите за дерзкий вопрос, Урсула, вы можете вовсе не отвечать на него, если сочтете неприятным. Но как это — ощущать, что ты носишь ребенка?       Урсула бесстрастно отправляет в рот ложечку изюма, потом, подумав, отвечает:       — Мисс Блэк, я не могу отвечать за всех женщин, подозреваю, что все мы ощущаем наше положение по-своему. Я скажу за себя: когда я узнала о ребенке, то обрадовалась и в то же время будто окаменела, так мне стало страшно, что внутри меня — хрупкая жизнь, и я обязана ее сохранить. А все прочее не так уж и важно, можно потерпеть, но некоторые вещи малоприятны.       Вероника спрашивает раньше, чем успевает подумать над тактичностью вопроса. Но боже мой, все вокруг нее уже матери или скоро ими станут, а она даже не представляет, что это такое.       — Какие же?       Урсула смеривает ее внимательным взглядом, будто размышляет, следует ли ей делиться настолько сокровенными подробностями.       — В моем случае беспокоит тошнота, постоянное ощущение, что тебе нехорошо, но при этом хочется есть, кроме того, ужасно болит грудь, к ней невозможно прикоснуться. Я спрашивала господина Принца о том, нельзя ли что-нибудь сделать, но он ответил, что это "вполне естественная реакция организма" и не стоит нагружать его дополнительными лекарствами, но на всякий случай оставил мне настойку. Теперь она не действует.       Щеки Вероники пылают от мысли, от внезапного осознания, что Филипп, ее Филипп, осматривает беременных женщин и назначает им лекарства. И ведь он принимал роды у Констанции... В тот день все случилось слишком быстро, но сейчас мысль захватывает и смущает ее.       Нет, разумеется, Филипп врач, и совсем не относится к пациенткам как к женщинам, но ведь он видит их раздетыми. Нет, не стоит об этом даже думать, это слишком неприлично, стыдно и вызывает в ней смешение чувств.       Урсула, очевидно, догадывается, что за вихрь мыслей проносится в голове Вероники, и ровным голосом произносит:       — Вам не стоит беспокоиться, мисс Блэк. Господин Принц крайне деликатен и не торопится осматривать женщину без лишней надобности, так что не думайте, будто его чересчур увлекает это занятие.       Вероника краснеет еще сильнее и извиняющимся тоном произносит:       — О нет, нет, я и не думала о таких глупостях.       — Быть женой врача — не самое легкое занятие, мисс Блэк, — замечает Урсула, отправив в рот последнюю ложечку изюма. — Однако то, что вы выбрали господина Принца, не особенно меня удивляет, а вот то, что он медлит со свадьбой, совсем не укладывается в моей голове. Полагаю, для этого имеются веские причины? Вы можете не отвечать, если я лезу не в свое дело.       Вероника пытается вежливо улыбнуться, но губы не подчиняются ее желанию.       — Филипп — непростая натура, — отвечает Вероника, устало подпирая голову ладонью. — Ему хочется все сделать правильно, вовремя, никуда не торопиться, не опасаться за мою жизнь. Я полагаюсь на его опыт, потому что своего не имею, и было бы крайне некрасиво и нелепо убеждать мужчину отвести себя к алтарю просто потому, что тебе страшно.       Урсула пожимает плечами.       — Вам нечего бояться, мисс Блэк: вы любите, и ваша любовь взаимна. Взаимное чувство придает уверенности. Я же знала, что мой муж равнодушен и даже презирает меня, но вы помните, что я не могла опозорить свою семью, я была вынуждена выйти замуж.       Вероника сочувственно касается ее руки.       — Вы не жалеете теперь?       — Нет. Мой муж был хорошим человеком, я всегда доверяла ему, — Урсула подергивает верхней губой. — Он был одинок, и я — одинока. Мы сблизились за то короткое время, что было нам отведено господом, и вот я снова — до рождения ребенка — осталась одна. Но, разумеется, я больше никогда не выйду замуж.       Вероника уходит к себе с тяжелым сердцем, оставив Урсулу монотонно читать молитву. Ужасно слышать от молодой женщины признание, что она никогда больше не захочет испытать ласку и нежность. У нее столько лет впереди, а она добровольно обрекает себя на затворническую жизнь.       Ее будит настойчивый стук в дверь. Поднявшись, Вероника долго пытается нащупать в темноте домашние туфли, сброшенные ею на ковер, и, не найдя их, босиком проходит по спальне и отпирает дверь.       Поникшие плечи Кастора, его страшное и потерянное выражение лица сразу дают ей понять, что ее тайные страхи сбылись. Тем не менее, она сжимает ладони, вонзив ногти в нежную кожу, и шепотом спрашивает:       — Что случилось?       — Падение. — Кастор как-то судорожно втягивает в себя воздух. — Никки, я хотел избавиться от нее, понимаешь?       — От кого?       — От любви к Айрис, — шепчет он поспешно, в глазах у него стоят слезы. — Я... Я ведь люблю ее, все еще люблю, и ничего не помогает, никакие поступки...       — И что же в этом плохого? — Вероника берет его за руку и тянет к себе. Нечего им стоять в коридоре: она перестала доверять даже слугам. — Любовь — благородное чувство, да и между вами с Айрис ничего такого уж ужасного не произошло. Я уверена, что когда она вернется с детьми домой, вы обо всем поговорите и все вернется на свои места.       Кастор обреченно садится в одно из кресел у письменного стола.       — Не вернется.       — Что ты натворил?       — Я был близок с баронессой. Очень близок, Никки.       Вероника проводит пальцами по пересохшему горлу.       — Я только вчера говорила господину Снейпу, что все гадости, написанные о тебе в газетах, откровенная ложь. Выходит, они писали чистую правду, пока я пребывала в иллюзиях. Кастор, ты поступил очень дурно, по отношению ко всем: к Айрис, ко мне, к себе и к девушке. Что ты намерен делать?       — Я не знаю! — он обхватывает голову руками. — В Лондоне оспа, зелья не работают, чертов Роули замышляет против меня козни, я предчувствую их, господин Снейп исчез из нашей реальности, а его величеству становится все хуже, при этом ему продолжают наговаривать на меня злые языки. Те, кому я не позволял грабить, те, кого я заставлял вести достойную жизнь, а если они оступались, наказывал. И посреди всего этого хаоса я сижу в твоей спальне и хочу одного: чтобы приехала Айрис и сказала, что любит меня, а не проклятого Мракса, и что она все мне прощает...       Вероника сквозь сомкнутые губы интересуется:       — Ты ее... обесчестил?       — Нет. В последний момент я просто ушел. Но я целовал ее, Никки, раздел, донес до постели, я говорил ей невозможные глупости, а она смотрела на меня невинными глазами и покорно принимала ласки. Неважно, что я не овладел ей. Я все равно что сделал это, так что газеты не лгут. И я не должен всего этого тебе рассказывать, великий Мерлин! Мыслимо ли мне делиться с тобой такой гадостью?       И он сильнее обхватывает голову и тихонечко воет, раскачиваясь из стороны в сторону.       Вероника смотрит на него с неожиданно проснувшимся в ней скептицизмом. Вот о чем говорила миссис Снейп: в кризисные моменты, касающиеся сердечных дел, мужчины ведут себя словно маленькие дети, вот только последствия их безобразного поведения гораздо хуже разбросанных или сломанных игрушек. В такие моменты женщине напротив стоит сохранять спокойствие и обдумывать свои слова и поступки, не поддаваясь эмоциям.       — Кастор, послушай, — хладнокровно произносит Вероника, положив ладони на плечи брата. — Ты поступил скверно, глупо, и я не нахожу тебе оправданий, но все-таки ты не лишил бедную девушку надежды на достойный брак. Если вас никто не видел, никаких доказательств не найдется. Сейчас гораздо важнее сохранить репутацию семьи, от этого зависит прежде всего будущее твоих детей. Возьми себя в руки, пожалуйста. Я не могу быть сильной за всех вокруг, я и так мечусь между мамой, детьми, Урсулой и Филиппом, не говоря уже о предстоящей встрече с его высочеством. У тебя вспыльчивый нрав, но сейчас придется потерпеть. Господин Роули ждет твоих ошибок, так не дай ему их дождаться.       Кастор поднимается на ноги, пошатываясь. Одет он неряшливо, наспех, и Вероника с содроганием понимает, что он явился домой сразу же после неудавшейся встречи с баронессой.       — Ты права, Никки. Боже мой! Я так надеялся, что разлюбил Айрис, что любовь мертва, а вышло, что все совершенно наоборот. И я понял это, когда чуть не упал в пропасть, я нес эту девушку к постели и видел в ней Айрис. Проклятье! Ты напишешь ей, Никки? Напиши ей, я не решусь.       Вероника обещает, что непременно отошлет письмо, и только после нескольких уверений, что послание отправится завтра же, Кастор тяжелой походкой уходит спать.       Вероника сперва было забирается в постель, но потом, скинув одеяло, зажигает свечи перед складным домашним триптихом, и долго молится, прося господа о милосердии и помощи. Поступок Кастора и его признание в нем, его терзания глубоко потрясают ее. Устав от бессвязной молитвы, она забывается беспокойным сном только глубокой ночью.       ...Во время ежедневной утренней прогулки громкий, радостный лай Сильвера сообщает о прибытии Филиппа. Оставив детей под присмотром закутанной в шаль и кашляющей Анны, Вероника берет любимого под руку и уводит его на боковую дорожку сада.       В ее жизни одновременно происходит так много событий, что ей хочется быть уверенной хотя бы в чем-нибудь, пусть даже ее слова прозвучат совершенно нелепо.       — Мы говорили недавно с Урсулой о разных женских вещах, — Вероника останавливается и оглядывается на детей, бегающих вокруг горничной. — И она сказала, что вы ее осматривали.       Филипп непонимающе приподнимает брови.       — Верно. Что с того? Ей нездоровится?       — Нет, нет, с ней все хорошо, все хорошо, — Вероника чувствует себя совершенной дурочкой, но отступать уже поздно. — Вы же... Я имею в виду... Вы видите своих пациенток без... Боже мой!       Складка недоумения между его бровей разглаживается.       — А, так вот вы о чем, — выдыхает Филипп с явным облегчением. — Я все гадал, когда вы меня об этом спросите и спросите ли, а потом и вовсе забыл. Просто поверьте, что я не воспринимаю пациенток как женщин, лишь как нуждающихся в моей помощи, я не разглядываю их тела как разглядывает мужчина тело своей любимой. Меня интересует исключительно их здоровье.       Вероника сжимает и разжимает губы.       — Но не станете ли вы рассматривать тело любимой женщины как пациентки?       Филипп приглушенно смеется.       — Не волнуйтесь, я не собираюсь осматривать вас всякий раз, как захочу поцеловать. Кроме того, я все же специализируюсь в хирургии, а не гинекологии, хотя с основами хорошо знаком, и я полагаю, что принять роды или предотвратить серьезные проблемы обязан уметь любой врач. Но если у меня возникнут подозрения относительно вашего здоровья, Никки, я отправлю вас к своему коллеге.       Вероника смотрит на него недоверчиво.       — Вот как? И вас не волнует, что он увидит меня раздетой?       — Во-первых, в двадцать первом веке огромное количество врачей — женщины. И среди них я могу назвать несколько замечательных специалистов, с которыми я лично знаком, они работают и в моей больнице, и в той, где я проходил дополнительную практику. Во-вторых, вы привыкли, что в вашем времени домашний врач отвечает за множество медицинских сфер, от простуды до родов. В будущем за разные сферы отвечают разные врачи, и это правильно. Так что не переживайте, любимая, вам не придется испытывать неудобств.       Вероника задумчиво улыбается.       — Вы меня успокоили, Филипп.       Он привлекает ее к себе и нежно целует, обняв за талию. Вероника закрывает глаза и утопает в поцелуе, наслаждаясь им.       — Я говорил с дядей Джеммы, — шепотом сообщает Филипп, щекоча дыханием ее ухо. — Он лично узнает у архиепископа, можно ли провести тайную церемонию в Кентербери и можно ли обойтись без свидетелей. Но я ничего не обещаю, Никки. Я честно продолжаю считать это крайне плохой затеей.       Она понимающе склоняет голову не произнося ни слова. Сильвер, лая, гоняется за стаей голубей, Майя и Эридан по-прежнему бегают возле Анны.       — Как поживает Флоренс? Мне ужасно жаль, что я не смогла присутствовать на ее свадьбе. Вы передали ей мой подарок?       — Флоренс исчезла. — Филипп понижает голос, в темно-карих глазах мелькает отчаяние. — Я не нашел ее ни в Элторпе, ни в аукционном доме, ни в Министерстве, ни в Мунго. Я применил поисковое заклинание, но оно просто вернулось ко мне безрезультатно. Альбус полагает, что ее забрал Фабиан, но тогда бы заклинание привело меня к ней в любом случае, даже если бы он наложил чары на место, где прячет ее, следовательно, остается единственный вариант: Фабиан спрятал ее где-то во времени и собирается использовать в своих целях. Поэтому я искренне считаю, Никки, что сейчас не лучшее время для счастливых торжеств. Нельзя начинать семейную жизнь посреди хаоса, и я уверен, что прав. Отец был прав в другом, а я ошибался.       Вероника с тревогой стискивает его запястье.       — В чем прав?       — Я слишком долго выжидал, я занимался своей магией, слушал Альбуса, который твердил, что на открытое противостояние идти стоит тогда, когда я буду готов справиться со своей магией, и я с ним согласен. Но Фабиан высвободился из междумирья раньше, чем мы оба предполагали, благодаря его матери и Флоренс.       Вероника поворачивает в сторону маленького пруда на другом конце сада. Он замерз, и тонкий слой прозрачного льда превратил воду в глянец. Они делают молчаливый и неспешный круг и возвращаются к детям, уже капризничающим в ожидании завтрака.       — Вы останетесь? — Вероника с надеждой поднимает глаза на Филиппа, но тот лишь поводит головой из стороны в сторону. Он так красив в своем темно-синем плаще, подбитом мехом, что у нее сладко трепещет сердце. — Берегите себя, любимый. Я надеюсь, что вы отыщете Флоренс и вернетесь ко мне как можно скорее, я буду вас ждать, всегда.       Однако внутри нее покалывает иголочка вины из-за того, что она собирается прийти на прием к его высочеству, который будет организован в Кенсингтонском дворце, и Филиппа все равно там не ждут: приглашен лишь небольшой круг знати, а лишних людей вычислят мгновенно.       Новость об исчезновении мисс Спенсер тоже не добавляет радости, а только заставляет все больше беспокоиться о Филиппе, но Вероника так и не решается рассказать об этом миссис Снейп, которая с присущим ей упрямством продолжает жить в Аппер-Фледжи несмотря на все уговоры Мэри и Филиппа перебраться в "Три розы".       — Миссис Снейп, но ведь сюда могут прийти убийцы Киллиана, — урезонивает ее Вероника, трансгрессировав в деревушку одним холодным вечером.       Миссис Снейп невозмутимо сдувает прядь волос со щеки. Они с Констанцией месили тесто для брусничного пирога, пока Вероника аккуратно смешивала моченые ягоды с сахаром.       — Пусть приходят, — произносит она холодно. — Я устала бояться. И потом, на дом наложены сильные чары, не говоря уже о воющем заклинании. Врасплох они меня не застанут, а у Мэри слишком много гостей, я не хочу мешаться. Я умею сражаться, Северус научил меня многому.       Вероника любуется красноватыми ягодами.       — Как вы думаете: Филипп характером похож на вас или на господина Снейпа?       Миссис Снейп весело морщит нос.       — Вылитый отец, разумеется. Уж если что взбредет ему в голову, ни за что не отступится. И работа его, конечно же, важнее всех остальных работ на свете. Разве что он мягче, он открыт и готов к общению, в отличие от отца, и ему всегда хочется помочь другим — этим он пошел в меня. И семья для него — святое. Ты можешь быть спокойна, дорогая: других женщин в его жизни никогда не появится, он скорее уморит себя на работе.       Вероника смеется и вытирает пальцы салфеткой.       — Звучит одновременно обнадеживающе и грустно.       — Я бы еще добавила, что нельзя слушать мужчин, когда у них кризис. Помнишь, мы говорили об этом однажды? Так вот, — миссис Снейп откладывает скалку, — воспринимать всерьез слова, брошенные в момент отчаяния, нельзя. И возражать им не стоит, только поссоритесь. Я пришла к выводу, что самое лучшее — поддержать их так, будто они на некоторое время превратились в детей. Звучит глупо, но иного выхода я не вижу. Северус обрушил на меня водопад невозможных эмоций недавно, и я окаменела — в первые двадцать секунд.       — А после?       — А после я поняла, что он настолько шокирован смертью Киллиана, что не отдает себе отчета в том, что говорит, и из него льется потоком все, что он не в силах удержать, — миссис Снейп устало проводит рукой по волосам. — Но это не значит, что мы должны только молчать и принимать их такими, Вероника. Нам тоже бывает больно, и я думаю, что стоит об этом сказать — но позже, когда ситуация уляжется. Самое главное — разговаривать друг с другом. И порой мы обижаемся на истинную правду, вот почему она нам так обидна.       Вероника слушает миссис Снейп внимательно, не представляя, что такое может произойти между ней и Филиппом, чтобы он намеренно говорил ей неприятные слова, и — наоборот. И ей хочется верить, что они никогда не прозвучат.       ...Для приема в Кенсингтонском дворце Вероника выбирает платье из розового атласа с расшитым золотыми ирисами корсетом и белые перчатки. Анна долго вплетает ленты и розы в ее волосы, и спустя час неподвижного сидения перед зеркалом Вероника наконец садится в экипаж, накинув теплый плащ с меховым капюшоном.       В Кенсингтонском дворце звучит музыка, и Вероника, вступив в бальный зал, сразу же обращает на себя внимание присутствующих. Их немного: не более двадцати человек, не боящихся оспы или уже переживших ее последствия.       Леди Кавендиш и герцогиня Саффолк спешат окружить ее заботой, уверяя, что ни за что бы не стали прислушиваться к нелепым сплетням о Касторе. Но Вероника знает, что далеко не все придворные настроены доброжелательно: те, кому брат мешает осуществлять свои темные дела, давно мечтают отправить его в Тауэр.       Его высочество принц Уильям учтиво приглашает Веронику на мазурку. Соглашаясь на танец, она внезапно ощущает на себе тяжелый, пристальный взгляд и осторожно поворачивает голову из стороны в сторону, пытаясь понять, от кого он исходит. И тогда среди гостей она замечает молодого человека, одетого в черный бархатный камзол с серебряными пуговицами. Его темные волосы гладко зачесаны назад, карие глаза завораживают, и весь его облик излучает утонченность, уверенность и благородство. Никогда прежде она не встречала настолько прекрасного мужчину, чьи черты лица и фигура напоминают идеально высеченную мраморную статую.       — Мисс Блэк, — голос принца Уильяма будто вырывает ее из полусна. Он, напротив, вовсе ничем не примечателен внешне кроме своего крупного прямого носа, какой бывает у сильных и волевых людей. Его высочество выиграл несколько важных сражений, в том числе битву при Каллодене.       — Ваше высочество, — отзывается Вероника вежливо. — Вы очень хорошо танцуете.       Он недоверчиво кривит губы. Ему приятнее сражаться и заниматься делами, чем проводить время в обществе дам, но все принцы крови так или иначе обязаны жениться или, во всяком случае, попытаться.       — Мисс Блэк, вы любите цветы?       — О, разумеется, ваше высочество.       — У меня имеется оранжерея, но честно признаться, я там редкий гость. Я бы лучше показал вам свою коллекцию оружия, но понимаю, что для леди подобное предложение звучит неинтересно.       Вероника продолжает ощущать на себе цепкий взгляд незнакомца, и в этом взгляде есть нечто безжалостное и мертвое.       Его высочество же смотрит на нее выжидающе. Мазурка гремит словно где-то далеко, хотя на самом деле заполняет собой весь зал.       — Я очень польщена вашим предложением, ваше высочество. Мой отец в свое время интересовался пистолетами — у нас дома тоже имеется небольшая коллекция.       На лице принца проступает неподдельное одобрение. Ему очевидно неловко поддерживать разговор, и он благодарен Веронике за то, что она не усложняет положение молчанием.       — Вы стреляете?       — Немного.       — Вы обязательно должны показать мне, как вы стреляете, мисс Блэк. У меня есть затейливая мишень... Будет ли вам удобно принять приглашение на нашу встречу вне пышных приемов? Разумеется, здесь же, в моем дворце.       Вероника чуть медлит с ответом, и принц, неуклюже провернув очередную фигуру танца, часто моргает.       — Могу ли я взять с собой мою горничную, Анну?       — Безусловно. Мисс Блэк, мне очень легко с вами, — принц расправляет и без того прямые плечи. — Я не стану скрывать: я человек военный и много времени провел вне стен дворцов, посреди окутанного дымом поля битвы. Я хоть и вырос как королевский сын, но годы войн превратили меня в скромного вояку, роскошь мне чужда, светские беседы я веду неуклюже, да и разговаривать мне с дамами не о чем. Но с вами все совсем иначе, вы любознательны, начитаны, и я бы хотел поговорить с вами без свидетелей, так скажем, чтобы узнать друг друга лучше.       Вероника склоняет голову, показывая, что ей приятен его комплимент.       — Мой отец утверждает, что вы — лучшая из всех юных леди, которых он видел и имел возможность поговорить на балах, — продолжает принц, отпуская ее руку и провожая к столику с пирожными. — И я теперь вижу, что он имел в виду. В вас угадывается душевное благородство, мисс Блэк. Я слишком часто имею дело с разными людьми по долгу службы и своего положения, я умею отличать подлинное от притворства. И поверьте, пока я жив, никто не посмеет оклеветать вашего брата, он честный человек и верно служит его величеству.       Вероника смущенно обмахивается веером, думая о том, что последует за личной встречей. Она еще успеет от нее отказаться, сославшись, допустим, на болезнь матушки... После мазурки ей всегда становится жарко, и Вероника с удовольствием угощается сладковатым напитком, предложенным лакеем. Да, ей теперь понятны намерения принца, и сегодняшнее приглашение на танец — лишь попытка понять, согласна ли она на его предложение сблизиться или отвергнет его. Нельзя ошибиться, обидеть его высочество или показаться высокомерной...       Принц неловко откланивается, и подоспевшие дамы окружают ее, с восхищением расспрашивая, о чем же говорил с Вероникой его высочество. Некоторые из них совсем неискренни, другие — напротив, рады, что их дочерям или им самим — если говорить о юных леди — достанется шанс на другую, не менее блестящую партию, потому что никто не посмеет переходить дорогу королевскому сыну.       — Вы знаете этого молодого джентльмена, герцогиня? — Вероника взмахом веера указывает на загадочного незнакомца.       Герцогиня, качнув страусиным пером, плавно поворачивает массивную голову и без стеснения прикладывает лорнет к близоруким глазам.       — Нет, дорогая, первый раз вижу. Как он хорош, однако! И он, кажется, смотрит на вас, да, да, я не ошибаюсь.       Незнакомец, видимо, поняв, что речь идет о нем, стремительно подходит к ним и изящно кланяется, жеманно отставив руку в сторону. Он настолько обаятелен, насколько это возможно для мужчины.       — Позвольте представиться, леди. Мое имя — лорд Дариус Вульф, я знаком с его высочеством со времен военной кампании во Франции. Мисс Блэк, не стану скрывать, я очарован вами с первой минуты. Вы позволите мне пригласить вас на следующий танец, если, разумеется, он не отдан его высочеству?       Вероника не успевает ответить отказом: герцогиня Саффолк постукивает веером по ее плечу, окутанному розовой тафтой поверх атласа, и заговорщицки шепчет:       — Ступайте, ступайте, дитя, потом вы обязательно расскажете мне все, что узнаете о нашем новом знакомом. Я не оставляю надежды выдать замуж мою племянницу.       По залу проходит шепот, гости предполагают, гадают, что за человек появился в их круге. Его высочество, однако, не показывает удивления, напротив, убеждает, что хорошо знает лорда Вульфа, сражался бок о бок с ним в прошлой кампании и с радостью повоевал бы снова.       Но Вероника ощущает смутное беспокойство от напористого и изучающего взгляда лорда Вульфа: он проникает сквозь ее тело, сквозь эти физические, кожные и костные покровы в самую сердцевину ее души.       — У вас есть сердечная тайна, я чувствую, — обволакивающим голосом произносит Вульф, и Веронику будто обжигает огнем изнутри. Прикосновения его рук вызывают у нее лихорадочный озноб. — Вы терзаетесь, и глубоко, мисс Блэк.       Вероника бесстрашно смотрит ему прямо в глаза. Какой странный и бестактный человек! Неужели при дворе короля Людовика принято говорить о таких интимных вещах совершенно незнакомому человеку?       — Полагаю, вас это совсем не касается, лорд Вульф, прошу прощения за дерзость, — отвечает она ровным голосом, но кожа ее горит. Что это с ней? И она тут же смягчается, вспомнив, что за ними наблюдают: — Расскажите о себе, сэр. Вы родом из Франции? Вы говорите на превосходном английском.       — Я бы так не сказал: оба мои родители родились здесь, в скучном дождливом Лондоне, — с ленивым очарованием отзывается он, продолжая изучать ее взглядом. — Однако я долгое время жил в Богемии с тетушкой, о, поверьте, Богемия — приятная страна с бедными, но работящими людьми. Некоторые из них вовсе недалеки, этакие простаки как французский Жан-простак, но зато крайне честны.       — Вы так говорите, будто люди в нашей стране имеют другие нравственные качества, сэр.       — Мы поговорим об этом после, мисс Блэк, убежден, у нас впереди много приятных часов в обществе друг друга, — улыбается лорд Вульф и резко меняет тему странного разговора. — Вы любите поэзию, я верно знаю. Такая страстная натура обязана быть влюблена в поэта.       Музыка смолкает, и Вероника, высвободив ладонь, настороженно отступает на шаг назад. Ей начинает казаться, что у нее кружится голова.       — Откуда вы знаете? — спрашивает она, и грудь ее сдавливает нехорошее предчувствие. Что-то с этим человеком не так. — Вы обладаете даром ясновидения?       Лорд Вульф довольно смеется: разговор приносит ему удовольствие, но смех его самодовольный, будто снисходительный. Вероника же не терпит снисхождения.       — Все девушки ваших лет любят поэзию, особенно те, что хранят сердечные тайны, как любят вышивать и танцевать, — он подает ей руку, чтобы отвести обратно в круг дам. Ее пронзает странная дрожь, и она не понимает, откуда та исходит. — Я увлекаюсь одним прелюбопытным занятием: изучаю людей, разных возрастов, уже долгие годы...       Вероника, помедлив, произносит нараспев:       — Во тьме видней огонь береговой, трава свежей над пропастью глубокой, есть завязь утра в полночи глухой, тройное зренье — в слепоте пророка.       Лорд Вульф отклоняется назад всем корпусом. Его островатый подбородок подчеркивает его предприимчивую и остроумную натуру.       — А вы умеете впечатлять, мисс Блэк. Надеюсь, суть этих строк не должна ни о чем мне сказать?       — Вы достаточно умны, чтобы разгадать загадку. — Вероника резким, точным жестом расправляет веер и, на мгновение опустив глаза, но не поклонившись, оставляет его наедине с самим собой.       Возвращаясь домой, она задумчиво отодвигает штору, глядя на темную улицу, и прячет руки в меховую муфту. Принц Уильям в знак высокого расположения проводил ее до экипажа, поблагодарил за вечер и пожелал доброго пути. Лорд Вульф стоял позади него, окутанный тайной, его глаза неотрывно следили за Вероникой, и она до сих пор ощущает прикосновения его рук к своим рукам и телу, учащают дыхание, окутывают лихорадочным туманом.       — Я вся мурашками покрылась, — Вероника прикладывает лед, принесенный Анной и завернутый в полотенце, ко лбу. — Он будто нарочно преследовал меня, ради развлечения, и в то же время.... Он восхищался мной, но в этом восхищении было какое-то удивление. Словно он первый раз увидел женщину. Какое-то сумасшествие!       Урсула, в сером домашнем платье, подносит к губам чашечку мятного чая, невозмутимо оттопырив тоненький мизинчик.       — Вы же знаете, каковы мужчины. Пускать пыль в глаза их любимейшее занятие. Изображать из себя сердцееда, знатока душ, сластолюбца, дарящего великие наслаждения, — и иметь властную маменьку, три фунта на счету и пятьдесят тысяч долгов. Ей-богу, никогда больше не свяжусь с мужчинами.       — Позвольте, но Киллиан...       — Не имел долгов, верно.       Вероника прохаживается по спальне, приложив ладони к пылающим щекам.       — Нет, я чувствую, что этот человек замышляет что-то нехорошее. Он так смотрел на меня, будто... раздевал глазами. Дерзость!       Урсула доливает себе остатки чая. Белая с золотым ободком чашечка Вероники остается нетронутой.       — И вам понравилось?       — Ничуть. Он сказал... — Вероника устало потирает лоб, — что у нас с ним впереди — много времени. Как вы, думаете, что это значит?       — Что он хочет вас совратить и исчезнуть в голубой дали. Тетушка Джозефина всегда говорила: слушай мужчину наоборот, если он обещает вам звезды, значит, дома будет нечего есть. Забудьте вы эти глупости, мисс Блэк. Лучше подумайте о вашем бедняжке господине Принце и о том, что он мужественно выбирает между долгом и чувством, а не тратит впустую слова.       Вероника в конце концов соглашается с доводами Урсулы, но тревога не покидает ее сердце. Вновь и вновь в ее голове звучат, звенят вразнобой слова лорда Вульфа и исчезают только после того, как она крепко сжимает в ладони медальон Ланселота.