28. Бараат, ночь очищения

Гермиона

      Ее женские дни не приходят ни вовремя, ни спустя несколько дней, а когда появляется слегка тянущая боль внизу живота, Гермиона с гулко бьющимся сердцем понимает: она беременна.       Страх исчезает быстро, сменяясь беспокойством о будущем и предстоящими хлопотами. Возможно, новость о ребенке поможет ей перестать ежечасно думать о том, что Северуса нет дома, и нет уже целую неделю.       Гермиона кладет полотенце с вышитыми на нем лимонами на подоконник и, опустившись на стул, закрывает лицо руками.       Фобос, ласково мяукая, трется о ее юбку из зеленого шерстяного сукна.       — Миссис, что это с вами? — Констанция входит в кухню своим тяжелым шагом. Вся легкость и юркость, присущая ей в девичестве, исчезла вместе с замужеством, уступив место степенности и домовитости. — Случилось чего? Вон вся белая сидите.       — Я в положении, Констанция, и я... Не то чтобы не рада, но... как не вовремя, боже мой!       — Да полно вам, миссис. Уж ежели бы женщины ждали подходящего момента, так мы бы вымерли как чудища эти мохнатые. А вы столько пережили уже, вас ничем не напугать.       — Напугать, Констанция, еще как напугать. Что если Северус не вернется?       Констанция спокойно повязывает передник на уже округлившийся живот.       — Стало быть, выносите и родите дитя, и будет вам радость, что оно от ушедшего и любимого мужа. У нас знаете сколько женщин сейчас после бойни-то этой хранцузской да ишпанской детишек одни растят? Да и ребеночку мать нужнее, понятное дело. И мастер Филипп вас не оставит, он моего сыночку спас, а вас и подавно в беде не бросит.       Гермиона с сомнением качает головой. Бесспорно, она радуется появлению новой жизни внутри нее, она ведь так хотела второго ребенка, но этот момент всегда представлялся ей иначе. Она воображала его в кругу семьи или среди друзей, на какой-нибудь домашней встрече, и Северус обязательно обнял бы ее нежно-нежно...       Филипп заглядывает к Гермионе следующим вечером и, выслушав ее предположение о беременности, берет у нее кровь для анализа и возвращается с результатами в конце недели, на выходных.       — Поздравляю, мама, — он обнимает ее несколько смущенно, но тем не менее светится от радости. Она давно не видела его настолько счастливым. — Ты в самом деле в положении, сейчас четвертая неделя. Я высчитал очень примерный день родов: пятнадцатое ноября.       — Ужасно темный и мрачный месяц, и в нем рождаются скорпионы, — Гермиона озадаченно потирает виски. — Невольно начинаешь верить во всякую чепуху.       Филипп, бросив быстрый взгляд на анализы, тоже становится серьезным.       — Насколько я помню, тебя предупреждали относительно опасности вторых родов после кесарева. Ты помнишь, что конкретно тебе сказали?       — Просили не торопиться, — вздыхает Гермиона, перебирая в голове воспоминания. — Уверяли в опасности выкидыша, инфекций и сильных кровотечений. Но ведь с тех пор прошло пять с половиной лет.       Филипп задумчиво закусывает губу, потом произносит:       — Все еще сохраняется опасность разрыва матки и рубца. В условиях восемнадцатого века большая кровопотеря приведет к трагическим последствиям.       Гермиона смотрит на него сердито.       — Спасибо, дорогой, ты отлично умеешь успокаивать. Что еще может случиться?       — Например, плацента прирастет к рубцу. Тогда естественные роды крайне опасны.       — Прекрасно! — она складывает руки на груди в защитном жесте. — Теперь я буду спать спокойно. Слава Мерлину, Северус ничего этого не слышит, хоть какой-то крошечный плюс в его отсутствии. И что мне делать?       — Давай я тебя осмотрю.       Гермиона вспыхивает, категорически отказывается и делает несколько шагов назад.       — Я не позволю своему взрослому сыну осматривать мое тело, и не уверяй меня, что это всего лишь врачебный момент, слышать ничего не желаю. Давай придумаем другой вариант.       — Какой? — Филипп опускает плечи. — Перемещаться в будущее на твоем сроке очень рискованно, вспомни, как ты едва не потеряла меня тогда, а ведь я был не совсем обычным плодом... Впрочем, раз уж ты против моей помощи, есть у меня одна безумная идея, так как у нас творится такая неразбериха из-за Мракса, я решусь ее осуществить.       Доктор Ада Гордон, пепельная блондинка лет сорока со слегка полноватой фигурой, входит в спальню со скептическим выражением лица. Путешествие в прошлое ничуть ее не смущает: после появления волшебников в разных сферах жизни она привыкла пропускать мимо ушей все разговоры о чудесах и относиться к ним как к чему-то само собой разумеющемуся.       — Вы собираетесь здесь рожать, миссис Снейп? — интересуется она, щелкнув застежками чемоданчика.       Гермиона нервно ложится поверх покрывала и утвердительно кивает. — Я посмотрела вашу медицинскую карту с прошлого ведения беременности и родов. Не люблю пугать женщин в таком положении, им и без меня страшно, но правду скрывать бесполезно: ситуация тяжелая. Видите ли, даже при наличии всех медицинских услуг у вас были осложненные роды, угроза выкидыша, экстренное кесарево, долго заживающий рубец. А здесь нет даже аппарата узи. Зачем вы так рискуете?       — Все вышло случайно. Контрацепция не сработала.       — А экстренной у вас не имеется.       — О ней нужно просить Филиппа, а он не каждый день заглядывает в прошлое.       Доктор Гордон изучает ее своим цепким взглядом.       — А я полагаю, что вы не очень-то и пытались, миссис Снейп. Я много лет работаю с женщинами, как раз специализируюсь на сложных случаях. Очень часто женщинам кажется, что все обойдется, ведь им так хочется увидеть своего малыша, и я нисколько их не осуждаю. Но если у одних организм выдерживает борьбу за появление на свет нового человека, то другие оказываются на грани жизни и смерти, а третьих вовсе хоронят. И хотя я люблю детей, миссис Снейп, я ставлю жизнь матери во главу угла. Мать — фигура необязательно биологическая. У нас детские приюты скоро лопнут изнутри, так что всегда можно стать матерью, и чужих детей не бывает.       Гермиона закрывает глаза, слушая ненавистный ей звук натягиваемых латексных перчаток. Она снова ощущает себя ужасно беспомощной.       — Мне хочется иметь ребенка от любимого мужчины.       — А ему обычно хочется, чтобы жена была здорова и не приносила себя в жертву, хотя и такие гады находятся, — возражает Гордон и ловко подкладывает подушку ей под поясницу, потом разводит ноги. — Не напрягайтесь, милая, иначе будет больно. И пожалуйста, поймите, я на вашей стороне. Я лишь хочу, чтобы женщина и ребенок не страдали больше, чем нас заставляет страдать природа. Расслабьтесь. Молодец, молодец.       Гермиона терпеливо стискивает зубы. Она не знает, как долго длится осмотр и что доктор записывает себе в журнал, только слышит, как бьется ее собственное сердце. Видимо, бог не желает, чтобы она рожала, раз посылает ей такие испытания второй раз.       — Можете одеваться, — доктор Гордон задумчиво закрывает тетрадь и потирает взмокший кончик носа. Кажется странным, что ее безупречный внешний вид может быть запятнан по́том. — Забыла спросить: вас не тошнит по утрам?       Гермиона поспешно влезает в ночную рубашку.       — Иногда.       Доктор Гордон удовлетворенно делает пометку в журнале.       — Хорошо. Садитесь, миссис Снейп, — она похлопывает по покрывалу рядом с собой и защелкивает чемоданчик. — Ничего особенно положительного не скажу, учитывая вашу прошлую историю, да и давление у вас повышено. Рубец на матке мне не очень нравится, и я взяла все необходимые мазки, посмотрим, что они покажут. К сожалению, без узи я как без рук.       — У нас здесь нет электричества, — Гермиона приподнимает плечи. — Так что даже если бы вы каким-то образом принесли аппарат...       Доктор Гордон вдруг ослепительно улыбается.       — Верно! Я воспользуюсь переносным аппаратом. Правда, он жутко дорогой и имеется всего в двух экземплярах, но он подключается к телефону и прекрасно работает. Я выдумаю предлог, чтобы забрать его сюда. Мы используем его для пациенток, которые не желают или не могут лишний раз приезжать в клинику.       Гермиона чувствует некоторое облегчение, услышав, что узи все же получится провести. Чем больше сведений они получат, тем легче предпринимать дальнейшие шаги.       — Вас не смутило путешествие во времени?       — Милая, я повидала достаточно чудес, так что удивить меня способно только непорочное зачатие. К сожалению для медицины и к счастью для социальных служб, на практике отец рано или поздно находится.       Филипп договаривается с доктором, что она навестит Гермиону через три недели, чтобы можно было взять дополнительные анализы, и строго велит больше гулять, есть здоровую пищу и спать по меньшей мере восемь часов.       Гермиона кладет предписания на прикроватный столик и забирается под одеяло. Фобос, с мурчанием прыгнув на кровать, принимается вылизывать роскошную черную шерсть, подняв заднюю лапу вверх.       За окном шумят деревья, и в небе, еще светлом, угадывается наступившая весна. Они с Северусом любят это время года не меньше лета, особенно апрель, когда в саду начинают набухать почки и можно пить чай на улице.       В доме тихо, только потрескивают поленья в камине. Раскрыв "Историю Хогвартса", которую Гермиона всегда читает, если у нее плохое настроение, она углубляется в рассказ об основателях школы. Но несколько страниц спустя буквы начинают прыгать перед глазами, и она, устало отложив книгу, опустошенно уставляется в огонь.       Как изменилась бы ее жизнь, если бы она никогда не взялась за ту министерскую задачу?       С Роном бы она развелась, без всяких сомнений, более того, они никогда и не поженились бы. Сьюзен подходит ему гораздо больше, и у них уже двое замечательных сыновей на радость Молли.       Гермиона переворачивает "Историю Хогвартса" на последнюю страницу, где хранит рождественские открытки от родителей и Джинни, и берет первую попавшуюся наугад, с танцующим снеговиком.       Пожалуй, она продолжила бы работать в Министерстве на должности премьер-министра и наверняка успела бы провернуть много всяческих важных законов. Положила бы всю свою жизнь на благо магических существ и волшебников, а ведь жизнь, отданная на служение другим, не бывает прожита зря.       Но она без колебаний выбрала Северуса. Не выбрать его было невозможно, хотя она знала, что их жизнь не будет простой и ей придется закрывать глаза на его невозможный характер, и что его эгоистичная натура временами будет давать о себе знать.       Если к ироничному тону, каким он порой отзывается о ее желании помочь существам, Гермиона давно привыкла, то его слова о ней как о матери ранили ее глубоко. Северус впервые высказался так резко: и про то, что Филиппа воспитывала Джинни, и про то, что ей всего лишь хочется "сделать все правильно", будто она завалила экзамен и непременно должна пересдать его.       Гермиона перебирает открытки и снова прячет их в книге. Ей вроде бы и хочется спросить маминого совета, но объяснять, рассказывать — на это ей не хватит сил. Их не хватило и поговорить с Северусом серьезно перед тем, как он отправился в неизвестность искать источник магии. Она скрыла свою рану, сказала, что хочет всегда быть рядом с ним — и это не было ложью, но ей бы хотелось, чтобы он находил осторожные и мягкие слова для своих мыслей.       Возможно, Северус бы никогда и не произнес ничего подобного вслух, если бы вопрос беременности не поднялся вновь, не навис над ними.       С другой стороны, обидно, что он вообще думает о ней так. Разве она могла тогда выбирать, что ей делать, когда вернулась беременная в будущее?       Констанция тихонечко входит в спальню, внося на подносе чай и засахаренные цукаты.       — Все тоскуете, миссис, по глазам вижу, — она расставляет на столике чайничек, две глиняные кружки и вазочку с угощением. — Вам радоваться нужно: дитя носите. Разве ж плохо?       Гермиона неохотно отзывается:       — Хорошо.       — Вернется наш ворчливый мастер, попомните мое слово, — Констанция поглаживает Гермиону по волосам. — Да вы никак плачете, миссис? Святые угодники, да что же вы это... Ну-ка, давайте я вам горячего чаю налью. Я вот про Джоши своего частенько вспоминаю, думаю все, как он там вырастет, чем займется. И горько так, что я не с ним рядом, но покойно, что он жив, что за ним ходят, кормят. Самое чудесное, миссис, знать: ребеночек ни в чем не нуждается, тепло ему, вольно. И у вас все хорошо будет.       Гермиона не сдерживает слезы и плачет навзрыд, позволяя Констанции ласково гладить себя по голове и утешать добрыми словами. Потом они обе выпивают ароматный чай и прощаются друг с другом перед сном.       ...Драконья оспа понемногу отступает, унеся с собой жизни по меньшей мере тысячи человек, но Гермиона так и не решается возобновить обустройство больницы, решив, что вернется к нему попозже, когда совсем устанет от домашнего одиночества. Да и неизвестно, какие ей разрешат нагрузки, а стоит только погрузиться в дело, как она перестанет обращать внимание на усталость. Северус часто повторяет, что у нее отсутствует рычажок отключения.       — Ничего, ничего, за ближайший месяц как раз закончат с обоями и мебелью, раньше и не выйдет, — рассудительно произносит Мэри, присаживаясь рядом с Гермионой на диванчик. — Вам так кажется, будто уже все готово, мебель не так и просто поставить, тем более, там целых два этажа. Вы нашли нужные кровати?       Гермиона утвердительно кивает. Они располагаются в гостиной в "Трех розах", возле приветливо горящего камина. Из детской доносится шум и визги.       — Да, я заказала их в мастерской, двадцать штук на первое время... Не уверена даже, что у нас наберется хоть десять пациентов.       — Наберется, миссис Снейп, будьте уверены, — Мэри кладет ладонь поверх ее ладони и крепко пожимает. — Вам сейчас надобно заботиться о вашем маленьком, не повторяйте моих ошибок, я вас очень прошу. Знаете, я до сих пор не простила себя за трагедию. Мой бедный мальчик умер, не увидев нашего мира, только лишь из-за моих прихотей. Так уж мне хотелось везде успеть, что я совсем себя не щадила. Я очень многое переосознала, Гермиона, в первую очередь то, что здоровье важнее всего остального.       — Мне страшно за Северуса, и я бы хотела чем-нибудь себя занять.       — Понимаю вас, Гермиона, как никто другой, — Мэри печально улыбается. — Когда Гилберт уходит в плавание, я каждый раз будто прощаюсь с ним навсегда, никак не получается привыкнуть к разлуке, да войны бесконечные и твари морские тревожат меня. Но Гилберт непременно возвращается, и ваш муж вернется. А чтобы занять себя, перебирайтесь ко мне, в "Три розы", устроим ежедневные прогулки, игры с детьми и интересные разговоры. Вы, кажется, выращиваете цветы?       Гермиона невольно вздыхает: больше всего ей хочется остаться одной.       — В основном лекарственные растения. Но ваши бордовые пионы прекрасно цвели прошлым летом.       Отказавшись от приглашения перебраться к Розье под предлогом работы в аптеке — жители деревеньки по-прежнему приходят за разными сушеными травами — Гермиона проводит дни дома, с книгой, просиживая у камина целые часы. Иногда она выходит прогуляться в пустошь в сопровождении Фобоса, но погода не благоволит ей: частенько льет мартовский дождь, и ветер, хоть и теплый, пронизывает с ног до головы.       Накануне третьего визита доктора Гордон воющий вредноскоп вырывает Гермиону из глубокого сна, и яростное шипение Фобоса невозможно спутать ни с каким другим: в дом пытаются проникнуть незнакомцы.       Схватив палочку, она сперва бросается к плащу, висящему на дверном крючке, но потом замирает, часто дыша. Сердце колотится, кровь шумит в висках, но Гермиона вдруг отчетливо представляет, что мерзавцы способны сделать с домом, с ее домом. Они наверняка разрушат его и сожгут дотла, сожгут все, что ей дорого. Куда она потом вернется? На пепелище?       Зажав палочку в руке и откинув волосы со лба, Гермиона медленно спускается по лестнице вниз, в темный холл. Распушившийся как меховой шарик Фобос идет впереди, шумно нюхая воздух, шипя и рыча.       Входная дверь жалобно вздрагивает, и это означает лишь одно: убийцы Киллиана владеют магией. Более того, они знают, как обойти сложное защитное заклинание, и каким-то образом устранили воющие чары. Если бы не вредноскоп и Фобос, они смогли бы застать ее врасплох прямо в постели.       — Готов? — шепотом спрашивает Гермиона, поднимая палочку, и Фобос занимает положение у входа, готовясь к прыжку. — Раз, два...       Дверь распахивается от натиска заклинаний. Гермиона чуть расставляет ноги, чтобы стоять уверенно, и стискивает зубы. Она всегда старалась наносить меньше боли тем, с кем сражалась, но сегодня все выйдет иначе. Северус всегда утверждал: излишнее милосердие ничем хорошим не заканчивается.       — Сектумсемпра! — произносит Гермиона хладнокровно, спокойно отбив летящий в нее красный луч. — Это вам за Киллиана.       Первый из нападающих громко вскрикивает, не ожидая такого поворота событий. Фобос прыгает на другого атакующего, вцепившись когтями и зубами в шею, и Гермиона, увернувшись от очередного заклинания, расправляется с ним точно таким же способом. Но еще один красный луч попадает в Фобоса, и жмыр, захрипев, падает на пол, судорожно дергая лапами.       Гермиона сглатывает, но не опускает палочку, выставив перед собой щит. Двое из убийц смотрят на нее оценивающе, остановившись в холле. Один из них, рослый и широкоплечий, облизывает губы и, достав пистолет, нацеливает его на Фобоса.       — Говори, девка, где Урсула Принц, — он взводит курок. — Или твоя драная кошка сдохнет.       Гермиона делает неуловимый выпад, как ее учил Северус: легкое движение кистью, но смертельное для противника. Их палочки с одним из атакующих скрещиваются, и отблески разноцветных лучей пляшут по комнате. Но зацепить другого ей все еще не удается, а где-то в подсознании бьется мысль, что их должно быть пятеро. Звучит выстрел — и второй преступник со злорадной ухмылкой присоединяется к сражению.       — Не убивай ее! — кричит он своему напарнику. — Мы выбьем из нее правду об Урсуле... Уж я знаю хорошие способы справиться с такими наглыми девками... А чертов сарай пусть сгорит в Адском пламени.       Гермиона на секунду прикрывает глаза, сосредотачиваясь на невербальном заклинании, и одежда на насмешнике вспыхивает, заставляя его закричать от боли. Он прижимает ладони к пылающим волосам и буквально пляшет на месте.       И вот тогда ее ноги вдруг отрываются от земли, горло сдавливает с безумной силой, так что Гермиона с трудом дышит, ловя воздух ртом. Холл плывет перед глазами в радужных пятнах, и она безвольно выпускает палочку из руки, практически теряя сознание.       — Сука, самая что ни на есть сука, — низкий голос за ее спиной ударяет по барабанным перепонкам. Гермиона разворачивается в воздухе, подчиняясь чужой магии. — Посмотрим, насколько ты храбрая, когда я начну ломать твои кости одну за другой... Громила! Хватит выть, твои ожоги не смертельны... Громила, твою мать! Сбежал, сучонок... А ты, Пиявка, не стой без дела, пусти им красного петуха, да погорячее. Какой миленький домик у тебя был, да, тварь?       Гермиона пытается дышать, чтобы попробовать одно сложное невербальное заклинание, которое можно использовать без палочки. Краем глаза она видит, как убийца по имени Пиявка зло поддевает сапогом безжизненное тельце Фобоса и целится палочкой в сторону кухни.       А потом, вскрикнув, хватается за грудь, и тело его опутывают многочисленные веревки.       Горло разжимается, и Гермиона, упав на ковер, оказывается у ног рослого убийцы. Не растерявшись, он хватает ее за волосы, не дав дотянуться до палочки, и приставляет к ее горлу широкий нож.       — Покажись, или эта дрянь умрет, — шипит он, задирая голову Гермионы назад, и она с ужасом ощущает холодное прикосновение лезвия к коже. — Покажись!       Из темноты аптеки появляется скрюченная фигура Гарри. Одной рукой он опирается о дверной проем.       — Я положу палочку, — произносит он громко и действительно бросает палочку на пол подальше от себя. — Только опусти нож, мы договоримся. Я знаю, где прячут Урсулу Принц.       Убийца, зловеще всхрапнув, слегка ослабляет хватку и, откинув оружие, стремительно тянется за своей палочкой, торчащей из-за пояса.       Но Гарри оказывается быстрее, потому что в его кармане лежит вторая палочка, как бывает у некоторых мракоборцев.       — Авада Кедавра, — произносит он ровно, но в этой ровности слышится презрение.       Убийца позади Гермионы с гулким стуком заваливается на спину.       Со стоном выдохнув, она сначала опускается на пол, чтобы прийти в себя и убедиться, что у нее не началось кровотечение. Самое страшное сейчас — это кровотечение, предупредила доктор Гордон.       — Ты сейчас скажешь, что я сошла с ума, что я ненормальная, — Гермиона смотрит на медленно идущего навстречу ей Гарри, опирающегося на костыль, который он вытащил из-за углубления за дверью.       — Не скажу, — он садится рядом с ней и обнимает за плечи. — Я сразу понял, что ты примешь решение сражаться, когда увидел орущий вредноскоп. Я бы на твоем месте тоже не ушел. Иногда проще умереть, чем отдать врагам родной дом.       — Вредноскоп? — Гермиона приподнимает брови. — Но разве он не работает только в непосредственной близости врага?       Гарри обводит тяжелым взглядом два изрезанных трупа, лежащие в лужах крови, бездыханное тельце Фобоса, на которое Гермиона боится смотреть, и связанного и оглушенного убийцу Пиявку.       — Предположу, что Снейп каким-то образом настроил его на появление убийц, хотя это и маловероятно.       — Фобос погиб, — бесцветно произносит Гермиона, всхлипнув. Слезы подступают к горлу, но она усилием воли не дает им завладеть собой. Ей нельзя волноваться, нельзя. — Я знала, что рискую им, но он помог мне. Я все равно должна была задержать их, Гарри, потому что они поняли бы, что Урсулы здесь нет. И пошли по следу дальше, а след мог привести их куда угодно, или к Айрис, или к Мэри, или к Веронике. И мне стало жаль наш дом...       Гарри грустно хмыкает.       — Именно поэтому ты решила принять удар на себя. И ты бы справилась, если бы не этот тип.       — Ты его убил.       — Да.       — Ты когда-нибудь использовал убивающее заклинание раньше?       — Нет. — Гарри с трудом поднимается и толчком разворачивает Пиявку лицом вверх. — Но я так устал от зла, что ненависть к нему пересилила мое милосердие. Снейп постоянно твердит: милосердие заканчивается смертельно. Знаешь, я начинаю принимать его точку зрения.       Гермиона продолжает сидеть на испачканном кровью ковре, глядя на перекошенную фигуру Гарри.       — По-моему, мы сражались вдвоем только в Годриковой впадине.       — Да, будто тысячу лет назад, — он взъерошивает волосы. — Я так до конца и не забыл все смерти, Гермиона. Иногда я просыпаюсь оттого, что мне снится змеиное лицо с красными глазами.       Прибывшие мракоборцы Кастора вместе с ним описывают место происшествия, опрашивают Гермиону и Гарри, забирают трупы. Пиявку они уводят, с силой встряхнув его и поставив на ноги. Констанция, увидевшая свет в окнах посреди темной ночи — ее ребенок проснулся с болью в животе — прибежав, с ужасом подтыкает юбку и принимается убирать кровь.       Тельце Фобоса по-прежнему лежит на ковре, накрытое зеленым камзолом Гарри. Ловко расправившись с кровью, Констанция разжигает в кухонном очаге огонь и вешает на крючок медный чайник. Потом, украдкой вытерев глаза, уносит Фобоса в сад и, подозвав Джозефа, выкапывает ямку и сооружает маленькую могилку.       — Он вас больше всех любил, миссис, — произносит Констанция, когда они вдвоем садятся за стол. Гарри вполголоса разговаривает с Кастором в гостиной. — Хитрющий такой был, всегда знал, когда я мясо с рынка принесу да разделывать стану. Рыжик-то простой, хоть и воображает, а Черныш наш очень умный был, и сколько раз вас спас и мастера. Вы уж не горюйте сильно, он хорошую жизнь прожил, в довольстве и заботе. И слава богу, ушастик наша у миссис Розье живет, а то бы и она под горячую руку попалась.       Гермиона сдавленно кивает. В самом деле, Тиа еще недели две назад отправили помогать Полли по дому, потому что количество гостей в "Трех розах" безбожно выросло, а вторую служанку Мэри брать не решается: ей не нравится идея впускать в дом постороннего человека и знакомить его с хозяйством.       — Миссис Снейп, я записал все показания, и ваши, и господина Поттера, — бледный и невыспавшийся Кастор убирает листок бумаги в карман. — Вы повели себя крайне безрассудно, хотя я, признаться, впечатлен. Никакие обвинения вам предъявлены не будут, и говорить не о чем. Мерзавцы ворвались в ваш дом, попытались убить... Мне безумно жаль Фобоса, отличный парень был, как он ездил верхом на Сильвере!.. Но вы помните, миссис Снейп, что Громила сбежал, а раз так, то он еще может навредить вам. Будьте осторожны и доброго дня.       ...Филипп отчитывает ее неимоверно сердито, расхаживая по спальне из угла в угол, но Гермиона остается глуха к его словам, мольбам и уверениям, что она должна немедленно перебраться к Мэри.       — Нет, благодарю, — она поджимает губы и натягивает одеяло до подбородка. — Я хочу побыть одна, без всей суеты и бесконечных вопросов о моем самочувствии. Если понадобится, я попрошу Веронику навестить меня, мы с ней связаны зачарованными монетами. Она единственный человек кроме Констанции, кто не нарушает мой душевный покой.       Филипп останавливается напротив нее и воздевает руки к потолку.       — Ты ужасно упрямая женщина, мам.       — Я знаю, — отвечает она с улыбкой. — И я рада, что мое упрямство отчасти передалось и тебе. Кроме того, мне нехорошо, у меня слабость, и я капризничаю совсем как Северус, когда ему три дня подряд не подают лимонный пирог. Всем будет спокойнее, если я просто почитаю "Историю Хогвартса" ближайшую неделю.       — Почему именно "Историю Хогвартса"?       Гермиона неопределенно пожимает плечами. Наверное, она и сама не до конца знает причину.       — Когда-то давно я жутко разочаровалась в этой книге: там не оказалось ничего про домашних эльфов, поэтому я заказала свой личный экземпляр, где справедливо упомянуты кухни Хогвартса. Думаю, я пытаюсь по привычке найти ответы на разные вопросы, но твой отец, разумеется, сказал бы, что искать такую информацию в книгах и особенно в книге о Хогвартсе — полная чушь и трата времени.       Филипп садится рядом с ней и проницательно заглядывает ей в глаза. Что-то мучает его помимо всей борьбы с Фабианом.       — Мама, у вас с отцом все в порядке?       — Конечно, милый.       — Я решил, что вы сильно поссорились. Из-за поведения отца, конечно, он был таким... мрачным. А когда он мрачный, он умеет говорить особенно неприятные вещи.       Гермиона не отводит глаза, чтобы Филипп не придумал себе что-нибудь невообразимое.       — Милый, твой отец — сложный человек и другим не станет, но это не мешает мне любить его. У всех бывают трудности, правда, главное — каким образом мы справляемся с ними. И не думай, что ты станешь таким же, когда женишься, потому что не станешь. Ты не точная копия ни отца, ни меня.       Филипп едва слышно выдыхает. Гермиона, взглянув на его опущенную голову, снова думает о том, что сын переживает особенно выматывающее время. Появление Джеммы, развод с ней, возвращение Шарма, сложности на учебе и работе, операции — и, наконец, его потребность в любви, которую может дать только женщина.       — Кастор обещал, что приставит к дому двух мракоборцев, так всем будет спокойнее, — произносит Филипп наконец. — Отдыхай, мама, а я возьму Гермеса и поеду в поля.       ...Доктор Гордон сосредоточенно раскладывает результаты анализов перед Гермионой. Лицо ее непроницаемо, но за внешней непоколебимостью угадывается огорчение.       — Ничем не могу вас обрадовать, миссис Снейп, — сухо говорит она, блеснув серьгами. — Ничем, кроме того, что малыш развивается нормально, вот ручки, ножки, головка. Предположу, что у вас девочка. Однако меня беспокоит резус-конфликт. У вас резус-фактор отрицательный, у ребенка — положительный.       Гермиона смотрит на фотографии ее крошечного малыша. Какой он смешной и нелепый на таком маленьком сроке.       — И чем это опасно?       — Тем, что ваш организм может начать вырабатывать антитела к клеткам плода, а это приводит к разным последствиям, вплоть до смерти. — Доктор Гордон закусывает губу. — Плюс у вас лично повышенное давление. Я, конечно, выпишу вам препараты, но те, что можно беременным, не особенно эффективны.       — А что не так с высоким давлением?       — Высокое давление чревато развитием преэклампсии. С вашим местным уровнем медицины вы просто умрете вместе с ребенком.       Гермиона отчаянно обхватывает голову руками.       — Боже мой, вы намекаете, что лучше всего сделать аборт?       Доктор Гордон долго молчит, разглядывая листки со всевозможными анализами.       — Если желание родить малыша в вас сильнее страха возможных осложнений, то я бы рискнула. Видите ли, в медицине невозможно до конца предугадать, как пройдет тот или иной процесс. Я видела женщин с вашими симптомами, и они рожали чудесных деток. Но я так же и делала срочное кесарево, спасая мать с сильнейшим кровотечением и погибшим плодом. Проблема в вашем случае усугубляется невозможностью немедленно попасть с больницу. У вас сейчас десять недель, еще две недели вы можете подумать. Но опять-таки, ребеночек здоров, патологий не наблюдается.       Гермиона вертит снимок в разные стороны.       — Вы уверены, что это девочка?       — Да. Обычно девочки держатся крепче, — доктор Гордон слабо улыбается и начинает собирать чемоданчик. — Отдыхайте, никаких лишних волнений. Сон, прогулки, вкусная еда. И осторожно, не наберите лишнего, вес нужно держать в рамках разрешенного. Увидимся через две недели, миссис Снейп.       Дождавшись, пока шаги доктора стихнут на лестнице, Гермиона кладет снимок ребенка под подушку и закрывает глаза.

Элизабет

      Из-за просьбы Агаты погостить еще хотя бы несколько дней Элизабет в конце концов проводит в Чарльстоне целый месяц. Март приближается и обрушивается стремительно, с моря дует теплый ветер, ласкающий лицо. Сам Чарльстон тоже медленно оживает после короткой войны с индейцами: сожженные дома отстраиваются, дети вновь начинают ходить в школы.       — Я должна ехать, я и так надолго оставила Августа на попечении отца, это неправильно, — твердо заявляет Элизабет одним субботним вечером, когда Агата усаживает ее играть в карты с местными джентльменами, чтобы немного отвлечься от разных забот. — Честное слово, я вовсе не разбираюсь в висте. Не заставляй меня тратить время впустую, прошу.       Агата встает позади нее и кладет руки ей на плечи.       — Хорошо, хорошо, раз ты настаиваешь, то пойдем прогуляемся, — предлагает она негромко, наклонившись к ее уху. — Я лишь хотела, чтобы ты перестала уходить в себя. Господа, извините нас, мы на некоторое время вас покинем.       Сад уже начинает расцветать: розовые кусты покрылись почками, из земли начинают пробиваться белые первоцветы.       — Майор Доббин останется помогать тебе, дорогая, — произносит Элизабет просто, без всяких намеков. — Он добрый и чуткий, и мне кажется, вы действительно подружились.       Бледные щеки Агаты едва заметно краснеют. Из-за множества дел она похудела и теперь выглядит прелестнее прежнего, и черный вдовий цвет платья идет ее фарфоровой коже.       — И я не стану скрывать, — Элизабет вдруг норовисто вскидывает голову, взглянув на подругу, — Сэмюэль был откровенной свиньей последние года два. Ты и сама знаешь, что он бессовестно ухаживал за женщинами и соблазнял их, даже соблазнил вашу гувернантку. Ты сердилась тогда! Если тебе угодно отрицать правду, ради бога, отрицай, но пожалуйста: не убивайся по нему больше, чем он того заслуживал.       Агата сначала вся подается вперед, чтобы возразить ей, но потом, отвернувшись, шепотом замечает:       — Я все видела, Лиззи, все знала. Скрывать подобное поведение от женщины, которая провела с любимым мужчиной много лет, невозможно. Я полагала, что в этом нет ничего особенно дурного, что так живут многие, почти все. Я полнела, носила ребенка — одного за другим — о близости во время деликатного положения и речи не шло, так что я смирилась, что в какой-то момент Сэмюэль начал искать ласку вне стен моей спальни. Но Лиззи, поверь, так произошло не сразу, первые несколько лет он был замечательным, верным супругом.       Брови Элизабет ползут вверх.       — Ты знала? — недоверчиво переспрашивает она. — И поощряла такую гнусность?       — А что я могла сделать, Лиззи? — Агата смотрит на нее жалобно. — Он отец моих детей, мой муж, кроме того, губернатор города, влиятельный человек. Я не имела права позволить себе никакие слезы или скандалы. И потом, он по-прежнему был добр и мягок со мной, заботился о моем состоянии, о детях. Просто я не могла дать ему всего, чего он хотел как мужчина.       Элизабет зло топает ногой, но сдерживается, чтобы не наговорить лишнего.       — Ты будешь дурочкой, если упустишь майора, — заявляет она без всякого стеснения. — Доббин уже давно на тебя нежно посматривает, ты напоминаешь ему умершую жену своей кротостью и внутренней силой. Признаться, я и сама опешила, увидев тебя с ружьем.       Агата впервые за долгое время смеется.       — О, Лиззи, я и сама не понимаю, как меня угораздило лезть на баррикады, я будто вся воспламенилась праведным гневом. Больше всего меня ужасает, что люди легко разрушают то, что создано не их руками. А свой дом я никому не отдам.       Элизабет смотрит на нее вприщур.       — Ты увиливаешь от ответа, дорогая, так что спрошу еще раз: приглянулся тебе майор?       Агата отвечает ей укоризненным взглядом.       — Лиззи, ей-богу, как ты, ты из всех людей только находишь время размышлять о таких глупостях? Положим, да, мне приятен майор, он чудесно ладит с моими детьми, он скромен и чуток, но я не могу всерьез считать, что он хотел бы связать со мной жизнь.       Элизабет нетерпеливо вздыхает.       — Отчего же?       — У меня шестеро детей и огромное хозяйство, ужасно много хлопот, патронаж двух школ — словом, я превращаюсь в занятую леди и одинокую мать, а ты пытаешься сделать из меня романтическую героиню. Нет, нет, майор понимает, что...       — Майор понимает лишь то, что зря тратил свое драгоценное время на такую черствую женщину, какой я являюсь, предлагал руку и сердце, а наткнулся на глухую стену и набил здоровенную шишку, — с короткой усмешкой произносит Элизабет, прервав неуверенную речь подруги. — А тебе он станет другом, любовником и крепким плечом. Тебе нельзя жить без мужчины, Агата, ты завянешь.       Агата внезапно стискивает ее запястье.       — Тише, Лиззи, он идет к нам!       — Кто? — Элизабет оборачивается и изображает удивление. На самом деле она и просила Доббина найти ее в саду через полчаса. — Какое приятное совпадение, майор.       Он нерешительно останавливается. Агата, покраснев, мнет в руках перчатку.       — Со-совпадение? — Доббин переводит непонимающий взгляд с одной дамы на другую.       — Мы говорили о вас, — Элизабет хитро улыбается. Лиса, самая настоящая лиса, вождь был прав. — Говорили, что миссис Рэгг питает к вам не совсем дружеские чувства...       — Лиззи!.. — восклицает Агата с отчаянием. Щеки ее превращаются в два мака. — Боже мой, Лиззи, ты нарушаешь все правила приличий...       — Правда? — майор сконфуженно переминается с ноги на ногу. Он рад этому признанию, но боится показаться невежливым. — Миссис Мортон, вы же помните, я предлагал... Я обещал...       Элизабет покровительственно похлопывает его по плечу. Соломенные вихры Доббина бунтарски торчат в разные стороны.       — Я освобождаю вас от того, чему все равно не суждено никогда сбыться, майор. Не огорчайтесь, правда, вы очень мне помогли. Оставлю вас наедине, друзья мои, и поверьте, мало что обрадует мое сердце больше, чем ваше обоюдное счастье. По-моему, вы созданы друг для друга.       Замершие от неожиданности фигуры Доббина и Агаты остаются за спиной, и Элизабет направляется по вьющейся среди деревьев дорожке, ведущей к набережной. Завтра или послезавтра она сядет на корабль, чтобы добраться до Вирджинии: путешествие морем выйдет быстрее, хотя и опаснее.       Вода никогда не была приятной для Элизабет стихией, под простирающейся лазурной гладью скрывается мощная и непредсказуемая сила, способная пробудиться в любую минуту.       Дойдя до порта неторопливым шагом, Элизабет некоторое время наблюдает за погрузкой и разгрузкой кораблей и оглушающей суетой, которая этому сопутствует. С деревянного настила набережной парусники кажутся возвышающимися громадами, застилающими своими мачтами солнце.       — Элизабет? Элизабет!       Она крупно вздрагивает и оборачивается, пытаясь понять, откуда прозвучал знакомый ей голос.       Подняв голову, она наконец замечает мать в белой рубашке и черных кюлотах, стоящую между незнакомым мужчиной и Гилбертом, чей болезненный и сонный вид сразу настораживает ее.       — Позволь представить: сэр Грегори Маклауд, любитель моркови и капусты, — мать насмешливо улыбается. — Мой сердечный спутник.       — Прелестная у тебя дочь, — Маклауд охотно пожимает руку Элизабет. — Вижу, внешность унаследовала от отца, но подбородок твой, как и глаза. Пойду разбужу малышку Роуз, обрадую новостью, что мы прибыли.       Элизабет вопросительно смотрит на мать, чье загорелое лицо покрыто редкими веснушками. Она будто помолодела на несколько лет.       — Роуз? Роуз Доббин?       — А, так ты знаешь девочку?       — Я хорошо знакома с ее отцом.       Мать проницательно щурится.       — И какие же отношения вас связывают?       — Разумеется, исключительно дружеские. — Элизабет переводит взгляд на Гилберта, который с отрешенным и хмурым видом стоит в стороне, наблюдая за непрерывной работой матросов. — Что случилось? Брат на себя непохож, я никогда его таким не видела. На вас напали пираты?       Мать отводит ее в сторону и наклоняется ближе, скрывая выражение их лиц ото всех полями черной шляпы.       — Гилберт пострадал от испанцев, очень сильно ранен в сражении, и, к сожалению, нам пришлось применять опиум, чтобы прошла боль. От службы его отстранили до судебного разбирательства, да и один глаз практически утратил способность видеть. Он большую часть времени просто молчит. Опиум теперь его лучший друг, как некогда была бутылка рома.       На пристань спускается сэр Маклауд, держа за ручку Роуз, хорошенькую девочку в розовом платьице. На правой щечке у нее виднеется пятнышко словно от ожога.       — Ты не взял ей зонтик? — Мать недовольно приподнимает брови. — Боже мой, Грегори, я говорила, что ей не стоит выходить под палящее солнце...       — Палящее! Я взял чепчик...       Перестав слушать их характерный скорее для давних супругов обмен любезностями, Элизабет мягко обнимает брата, подойдя со спины, и тот неохотно интересуется:       — Что, ужасно выгляжу, сестренка?       — Я бы сказала, что ты немножко покрылся пылью и потускнел.       — Верно. Мать наверняка рассказала про опиум?       — Да.       — Я с ним завязал. Выбросил остатки в воду.       — Очень хорошо, — произносит Элизабет тоном, какой обычно использует для поощрения добросовестных учениц. Левый глаз Гилберта неподвижно смотрит вперед, вызывая у нее неприятные мурашки. — Ты ведь не хочешь, чтобы Мэри ужасно огорчалась, она и так живет постоянным ожиданием твоего возвращения и прекрасно понимает, чем может грозить человеку опиум.       Гилберт мрачно отзывается:       — Я отстранен от командования кораблем, Лиззи, от своей должности, так что еще неизвестно, что ждет меня впереди. Мой доход зависел во многом от моря, а море я могу потерять... Я люблю Мэри, правда люблю, но море — часть меня, и я не готов именно сейчас с ним прощаться.       Элизабет собирается возразить, что море никуда не исчезнет, даже если Гилберта надолго отстранят от управления торговыми судами, но мать касается ее плеча, подсказывая, что им пора покинуть порт.       Они нанимают экипаж и все вместе отправляются в дом бывшего губернатора, где Агата встречает их удивленно, но приветливо. Она тут же принимается хлопотать, чтобы разместить гостей в свободных комнатах и приготовить для них обед.       — Я вижу, что цыпленочек превратился в наседку, — усмехается мать, наблюдая за отдающей распоряжения Агатой. — Помню ее дрожащей от страха перед своим братом, а теперь она владеет целым домом и сама себе хозяйка. Муженек достойный был или за юбками волочился?       — Волочился, но жену свою уважал.       — Выводок цыпляток завел, наверное?       — Шестеро.       — О! — мать вскидывает голову. — Шестеро! Однако, крепкий организм у девочки, раз после стольких родов на ногах твердо стоит и хозяйством распоряжается. Ида вон превратилась в бледную тень самой себя, жалко дурочку, да ничего не поделать... А этот молодой человек, я так понимаю, и есть тот самый майор Доббин.       Майор низко кланяется перед ней, держа за руку сияющую Роуз.       — Благодарю вас за помощь, мадам Лестрейндж, я изумлен, что дама вашего положения в обществе обратила внимание на мою дочь и заботилась о ней во время такого утомительного путешествия. Я не знаю, чем могу вас отблагодарить.       — Ваша благодарность мне совершенно неинтересна, майор, — отвечает мать равнодушно. — Продолжайте служить королю и вести себя как джентльмен, большего от мужчины я ожидать не собираюсь. Ступайте, ступайте.       Элизабет рассказывает матери о своем положении уже поздним вечером, зайдя пожелать доброй ночи. Грегори уже лежит в постели, отгороженной ширмой, с газетой в руках, с любопытством изучая местные новости.       Мать, расчесывающая свои блестящие черные локоны черепаховым гребнем, выслушивает ее внимательно и в конце заявляет:       — Ты поступила правильно, Лиза, оставив ребенка. Насколько уж я ненавидела плод внутри себя, плод насилия, а все же не избавилась от него, хотя возможность имела. Впрочем, полюбить ребенка позже я так и не сумела, но дала ему все, что смогла.       Элизабет нерешительно интересуется:       — Ты не любишь Гилберта?       — Не так, как следует любить своих детей, — мать поджимает губы и откладывает гребень. — Я очень надеюсь, что ты родишь девочку. Я подозревала, что ты в положении: твои щеки пополнели, походка стала плавной. Какой у тебя месяц?       — Пятый.       — Стало быть, к августу появится моя внучка.       — Эльза. — Элизабет выжидающе смотрит на мать, и та, наклонив голову вбок, размышляет над услышанным. — Я твердо решила продолжить семейную традицию. Тебе нравится?       — Выразительное имя. Куда приятнее прочих, вроде Оливии или Гортензии.       Элизабет внезапно подается вперед и горячо обнимает мать, прижимаясь щекой к ее груди. Такие порывы крайне редко возникают в ее душе и прежде всего удивляют ее саму.       — Ты ведь теперь не уедешь? — быстро произносит она, быстро сморгнув выступившие слезы. — Приятно знать, что ты совсем недалеко, что я могу рассчитывать на твою помощь.       Мать не отстраняется, успокаивающе поглаживая ее по напряженной спине.       — Лиза, я все оставила позади: Георга, дом, платья, Маргариту, все ради новой жизни и тебя. Никуда я не исчезну теперь, даю слово. Грегори привезет меня на свою плантацию моркови и заставит собирать ее голыми руками. А плантация его как раз недалеко от Филадельфии. Так где твой мерзавец муж?       — Ищет возможности приумножить наши богатства. — Элизабет поднимает голову и встречается с матерью взглядом. — Я решила его убить и не сомневаюсь в своем решении. Он чудовище, мама, он слишком опасен. Он отнимет у меня Августа и Эльзу, если позволит ей родиться, а не изобьет меня до смерти в припадке ярости.       — С кем сейчас Август?       — С леди Берд, в губернаторском доме, — врет Элизабет без запинки, понимая, что в такое позднее время рассказывать правду об отце неразумно. — Сейчас это самое безопасное место в городе, поверь.       — Мы избавимся от Мракса вместе, задушим гадину и растопчем ее, — уверяет ее мать и тянется к канделябру. — Покойной ночи, Лиза. Завтра отдохнем, а после отправимся в дорогу.       Элизабет медленно и бесшумно проходит по коридору, на несколько мгновений остановившись у приоткрытой двери спальни Гилберта. Ей хочется поговорить с ним перед сном хотя бы недолго, поговорить о том, что мать не знает об отце, и о своих страхах перед Корвином, и она, войдя в комнату, со вздохом огорчения останавливается на пороге. На столе напротив Гилберта стоит открытая склянка с прозрачным веществом, и Элизабет инстинктивно угадывает, что в ней находится: опиум.       — Где ты его достал? — спрашивает она тихо.       Гилберт переводит на нее осоловелый взгляд. Волосы его в беспорядке, рубашка неаккуратно распахнута.       — Украл.

Сибилла

      Юсуф протягивает ей горячую финиковую лепешку, только что купленную на воскресном базаре. Сибилла опускается на нагретую солнцем каменную скамью у фонтана и подносит ароматную лепешку к губам. Рот немедленно увлажняется от выступившей слюны.       — Ешьте, ешьте, вы проголодались, Сибилла, — Юсуф наблюдает за ней искоса. — Я не думаю, что господин Эйвери вернется рано.       Она сердито передергивает плечами.       — Я просила вас не называть меня по имени.       — Вас совсем не интересует поведение вашего мужа? — Юсуф поправляет красный тюрбан. После слов, брошенных Эйвери о том, что он по-прежнему намерен отдать свою жену мамлюкскому визирю, Юсуф едва не устроил настоящую кровопролитную драку. Ей с трудом удалось встать между мужчинами и развести их по разным комнатам. — Вас хотят продать как верблюда, а вы ведете себя подозрительно спокойно. Вы что-то знаете?       Сибилла отламывает кусочек лепешки.       — Не больше вашего.       — Следовательно, вы совсем не тревожитесь, что попадете в лапы сладострастного человека? Считаете, что такая участь приятнее, чем оставаться женой Эйвери?       Сибилла отправляет очередной кусочек ароматной лепешки в рот.       — Я не обязана посвящать вас в свои мысли.       Юсуф молчит, хмуря свои темные густые брови, но больше не докучает ей. Приятно журчит вода в фонтане позади них, базар шумит на сотню ладов, и закатное солнце окрашивает Багдад красноватым светом.       Сибилла неторопливо доедает лепешку, размышляя о том, как она далека в эти мгновения от той девушки, какой покинула дождливый хмурый Лондон. Могла ли она представить тогда, что окажется на базаре в далеком пыльном Багдаде, в восточной одежде, покрытая узорчатым платком?       Разумеется, ей нечего бояться: Эйвери почти наверняка притворяется, чтобы в серьезность его намерений поверили все члены их тайной экспедиции. Если поверят они — поверит и визирь, а это главный ключ к возвращению в Стамбул. Восточные люди тонко чувствуют ложь, их невозможно обмануть так же легко, как европейца, поэтому следует быть осторожными вдвойне.       Их маленькая компания разделяется каждый день с самого утра: Расул и Дамир исследуют город, чтобы изучить все пути отступления, Эйвери же приглядывает за дворцом, чтобы зарисовать расположение стражников, окон и дверей, и — как подозревает Юсуф — встречается с помощником визиря. Сам же Юсуф остается подле Сибиллы, проводя с ней долгие часы в молчании или ничего не значащих беседах. Они или находятся дома, в прохладном сумраке комнаты с закрытыми ставнями, или бесцельно бродят по городу, наблюдая за его кипучей жизнью.       Юсуф вдруг произносит, поднимаясь со скамьи:       — Ваш муж не любит вас, миссис Эйвери, он любит только себя.       Сибилла пытается горячо возразить, что ей ровным счетом наплевать на чувства мужа, что она ни просит, ни ожидает его любви, ни ощущает к нему какие-либо душевные привязанности, но потом вспоминает непривычный, незнакомый взгляд Эйвери в ту грозовую ночь. Что-то в нем определенно изменилось, и ей не хочется обсуждать это с Юсуфом.       Сибилла смахивает крошки лепешки с ладоней и оборачивается к фонтану, чтобы полюбоваться каменным изваянием рыб и цветов, сплетенных воедино. Тоненькая струйка мелодично журчит, едва слышная, едва различимая среди хаотичной суеты базара. Ей не по душе Багдад, этот величественный, но закрытый и глухой к мольбам и страданиям выжженный город, где каждый пытается устроиться как можно выгоднее, чтобы заработать на прохладную жизнь хоть в лачуге, хоть при дворе.       Вернувшись домой, они застают Эйвери уже сидящим за столом вместе с Расулом, и перед ними разложена подробная карта города, изображающая окрестности дворца.       Сибилла на мгновение встречается взглядом с мужем, и тот почти сразу отводит глаза. Они практически не разговаривают с той грозовой ночи, обмениваясь лишь несколькими словами, и совершенно отрицают близость, словно ее никогда и не было. Эйвери спит в гостиной на соломенном тюфяке и уходит тотчас после завтрака, оставляя Сибиллу на попечение Юсуфа, которого, очевидно, теперь презирает.       В нем происходит сложная внутренняя борьба, изматывающая его изнутри — Сибилла замечает ее в выражении его глаз, в движениях, хотя он и сохраняет абсолютную внешнюю невозмутимость.       — Итак, — Эйвери откладывает карандаш и оборачивается к Дамиру, стоящему позади него. — Я передаю мою жену визирю, скрытому под маской льва, а вы трое проходите вперед, в Сокровищницу. Попасть в нее несложно: из зала угощений и молитвы туда ведет неприметная прямоугольная дверца по правую сторону от настенных росписей. Пройдя сквозь нее, вы попадаете в узкий коридор, там нас будет ждать еще один помощник: он проведет нас в Сокровищницу. Людей на праздник придет достаточно, чтобы мы затерялись в толпе.       Расул придвигает карту к себе.       — Сколько времени у нас останется, прежде чем нас хватятся?       Эйвери поглаживает подбородок.       — Несколько часов — при большой удаче, скорее всего, два или три. Как только заберем сокровища, немедленно покидаем дворец.       Расул задумчиво постукивает толстоватыми пальцами по столу.       — Что, если нас обыщут?       — Я предвидел такую возможность, — отзывается Эйвери и тянется к висящему рядом с ним на спинке стула мешочку. — И раздобыл вот такую интересную коробочку с секретом. Внешне она выглядит так, будто бедняк хранит здесь свои скудные монеты, но внутри — по щелчку — открывается потайное дно.       — Кто возьмется ее хранить?       — Я.       Сомневающиеся взгляды турок устремляются на Эйвери, но он предупреждает их возражения, веским жестом выставив вперед ладонь.       — Султан Мехмед обещал, что сокровища привезу я, господа. Не спорьте, не то поссоримся, и я откажусь от участия в хищении, потому что сколько бы я ни ценил драгоценности, но своя жизнь мне важнее. Чем дольше я жив, тем больше пользы приношу археологии, а следовательно, людям.       Расул обменивается многозначительным взглядом с Дамиром и Юсуфом, и Сибилла понимает, что они втроем легко разберутся с Эйвери как только окажутся вне городских стен Багдада и удостоверятся, что погоня шаха Надира отстала.       — Хорошо, — тяжеловесно отзывается Дамир, отталкиваясь от стены. — Будет по-твоему, иноверец, но помни, что мы сопровождаем каждый твой шаг.       ...Сибилла приходит к мужу накануне ночи Бараат — одной из самых важных ночей в жизни мусульман. Как она и предполагала, Эйвери не спит, только полусидит в своей простой постели, изучая записи и рисунки на листках бумаги.       — Что вы хотите? — он неохотно откладывает их в сторону. — По-моему, вам должно быть все ясно, Сибилла.       Она качает головой.       — Мне совершенно ничего не ясно, Томас.       — Предательство. Мое предательство.       Сибилла аккуратно садится на краешек тюфяка.       — Признаться, я считаю, что вы играете роль, которую наспех придумали. Возможно, для Юсуфа и остальных ваша игра выглядит убедительно, для меня — ничуть. Томас, что с вами происходит?       Он резко меняется в лице: от спокойствия к невероятному бешенству.       — Ничего особенного, — цедит он сквозь зубы, с видимым усилием заставляя себя смотреть в ее глаза. — Условия сделки останутся неизменными: вы перейдете в полное распоряжение визиря. Так было решено с самого начала, дорогая.       Сибилла несколько секунд молчит, потом размыкает губы:       — Я думала, мы с вами начинаем доверять друг другу.       — Вы ошибались. Я старался вести себя так, чтобы вы ничего не заподозрили, — он криво усмехается, потом добавляет: — Представьте, что вы трижды спасли мою жизнь, вы так заботились обо мне — и все только для того, чтобы я продал вас за драгоценности. Великие, бесценные — но все-таки драгоценности.       — Я уже говорила, что спасала вас ради себя.       — И все равно делали это напрасно, — возражает он мрачно. Глаза его болезненно поблескивают в сумраке. — Кроме того, вам нечего особенно расстраиваться: вы не любите меня и никогда не полюбите, так, возможно, визирь придется вам по душе. Он, конечно, не ведет раскопки Помпей, ничего не знает о римлянах и греках, молится Аллаху, а не Афродите, но в его дворце расположена огромная библиотека, книг хватит вам до конца жизни.       Сибилла не сводит с него изучающего взгляда. Зачем он говорит о любви? Неужели она угадывает верно, и он испытывает к ней большее, чем способен показать?       — Вы дали Непреложный обет...       Эйвери с коротким смешком взмахивает рукой, прерывая ее.       — Не давал я никакого обета, дорогая. Сеньора де Ванцетти намеренно изменила несколько слов, чтобы создать видимость исполнения заклинания, но оно не имеет никакой силы. Вы были настолько изумлены моим согласием, что ничего не заметили.       — Лжете.       — Клянусь фресками, которые мы нашли в Помпеях.       Сибилла чувствует себя полной дурой, и по спине ее пробегает холодок страха. Не произнося ни слова, она встает и, войдя в спальню, дважды поворачивает замок.       Что же, господин аптекарь предупреждал ее о низменностях человеческой души, но она все еще не до конца верит в то, что все эти месяцы Эйвери лгал ей.       Не до конца! Неопытная дурочка. Она возомнила, что их отношения изменились, хотя выходит, что изменились они только для нее, а Томас так и остался тем человеком, который угрожал отдать ее на забаву незнакомцам.       Господин аптекарь предупреждал и о другом: тот, кто решит, что он умнее прочих, обречен на провал. И вот, пожалуйста, перед ней скоро развернется бездна.       Однако она многое пережила и многое узнала, она тоже научилась играть, и выбраться из дворца, предположительно, возможно. Даже если придется отдаться другому мужчине, даже если придется терпеть. Жажда мести еще сильна внутри нее, и она не собирается сдаваться, пока не отомстит за Фрэнка. Пусть она погибнет в борьбе, но не отступится от обещания, данного себе много лет назад.       ...Дворец мамлюкского визиря находится недалеко от дворца Надир-шаха, куда отправляется их маленькая компания ясным утром в конце февраля. Здание небольшое, двухэтажное, достаточно скромно украшенное снаружи, и его единственным достоинством являются высокие арочные окна.       Сибилла невольно поеживается, когда дворец остается позади нее, и вдруг неожиданно вспоминает о зачарованной монете, с помощью которой она сообщала господину Снейпу, что все еще жива и невредима.       Боже!       Сибилла едва удерживается от улыбки, рвущейся наружу от этой прекрасной мысли. И страх, затаившийся в ее сердце, немедленно отступает.       Разумеется!       Она напишет господину аптекарю как только сможет, как только останется одна. И тогда Филипп — или кто угодно — придет ей на помощь...       Молниеносное движение Юсуфа вырывает Сибиллу из обнадеживающих мыслей. Выхватив кинжал, он бросается на Эйвери со спины, и того спасает только быстрота реакции. Лезвие проходит возле шеи, не коснувшись ее, а уже в следующую секунду Расул и Дамир обездвиживают тяжело дышащего Юсуфа и вырывают оружие из ладони.       — Мерзавец, что вы творите? — шипит Эйвери зло, ощупывая шею и одновременно оглядываясь по сторонам. — Вы хотите привлечь к нам ненужное внимание? Вы сошли с ума?       — Спасти от гибели вашу жену — не сумасшествие, — запальчиво восклицает Юсуф, уже не пытаясь вырваться. Эйвери тоже тяжело дышит, сдерживая ярость. — Вы чудовище, Томас, вы хоть представляете, что с ней сделают в гареме визиря? Или вам уже все равно? Вы наигрались очередной жертвой, да? Скажите правду!       — Плевать на женщину, нам необходимо вернуть сокровища, — сердито произносит Дамир, сверкая глазами. — Еще одна такая выходка, Юсуф, и я клянусь, что прирежу вас собственными руками. Ну! Молчать, всем молчать и идти вперед. Слышите? Я буду следить за вами и заодно за женщиной — чтобы не сбежала. Мне не нужны сюрпризы, я отвечаю за экспедицию головой перед великим визирем и самим султаном.       В золоченом дворце шаха Надира собирается огромное количество людей: бедняков, рабочих, зажиточных горожан, торговцев и высокопоставленных придворных. Все желающие помолиться, раскаяться, принести пожертвования в священную ночь стекаются к гостеприимному шаху, полагающему, что он должен быть близок со всеми своими подданными. Стражники пропускают всех неторопливо, внимательно осматривая, а некоторых просят показать, что при них нет оружия: слухи о желании свергнуть шаха кружатся в Багдаде уже некоторое время, и не все разделяют сторону мамлюкских вельмож.       Сибилле не удается рассмотреть шаха, сидящего на роскошном кресле в зале приемов: Эйвери, взяв ее за локоть, мягко подталкивает в противоположную сторону от той дверцы, о которой шла речь на последней встрече компании. Расул, Дамир и Юсуф, сливаясь с толпой присутствующих, быстро исчезают из вида.       Сибилла понимает, что сильно дрожит, но не может унять дрожь. Ей становится страшно и душно, почти дурно, и она инстинктивно вцепляется в горячую ладонь Эйвери, опирается о него, чтобы не упасть.       Его губы крепко сжаты, он бледен, на щеках проступает лихорадочный румянец, но при этом он не произносит ни слова и даже забывает, что необходимо дышать, потому что внезапно шумно втягивает в себя воздух.       Прежде чем Сибилла успевает произнести хоть слово, Эйвери вталкивает ее в узкую потайную дверцу и проникает внутрь сам, в полутьму. На несколько минут повисает тягучая тишина, только слышно, как потрескивает пламя свечей в канделябре.       Сибилла, прижав ладонь к груди, старается унять дрожь.       — Я выполнил свою часть сделки, — негромко сообщает Эйвери. — Теперь позвольте вашему человеку выполнить свою. Покажите мне и моим спутникам сокровища.       — Сперва я взгляну на женщину.       Из глубины комнаты выходит невысокий человек в тюрбане с пером, в белом кафтане и широких желтых шароварах. Лицо его спрятано за маской льва, но он снимает ее решительным движением и отбрасывает в сторону.       Приблизившись к Сибилле, незнакомец придирчиво рассматривает ее, заставляет открыть рот, обходит со всех сторон, даже обнюхивает. Наконец его немолодое лицо, покрытое лабиринтом морщин, светлеет.       — Хороша. Очень хороша! Искусству любовному обучена?       — Обижаете.       — Я знал, что на вас можно положиться, Томас. Ваша предыдущая красавица уже давно заняла высокое место в моем гареме, и я нисколько не сожалею, что сам выбираю себе женщин, не брезгую.       Сибилла молча смотрит на Эйвери. Предыдущая! Значит, он не первый раз привозит девушек сюда, в этот пыльный, иссушенный солнцем город.       — Напомните, мой друг, что случилось с той второй девушкой? Насколько я помню, история вышла леденящая кровь.       Эйвери поводит головой. Жест выходит странным и неопределенным.       — Она совершенно случайно узнала о моем намерении привезти ее в Багдад и выбросилась из окна. Ее призрак долгое время тревожил мой дом, пока я окончательно не расправился с ним.       Визирь сочувственно посмеивается.       — Бедная дурочка! Она ведь не могла представить, что жизнь женщины в моем дворце гораздо приятнее: я даю своим красавицам все, что они пожелают взамен на любовь и заботу. Такая крошечная плата за достойное существование, за сытость до конца своих дней... Однако вам пора, мой друг. Я выполню обещание, смотрите, не подведите меня. Идите.       Эйвери почтительно кланяется и, не взглянув на Сибиллу, выходит из комнаты обратно в оживленный зал, где шах принимает последних вошедших гостей и объявляет время всеобщей молитвы.       — Идем, красавица моя, — шепчет визирь дрожащим от удовольствия голосом. — Начинается твоя счастливая жизнь.