29. Старые знакомые

Северус

      Поезд шумит так яростно, что Северусу кажется, будто они мчатся не по рельсам, а в неком бестелесном пространстве, плотном от окутывающей его магии.       Вагон раскачивается из стороны в сторону, мигают лампы над головой, и наконец протяжный оглушающий гудок возвещает, что близится станция.       Северус не уверен, что должен выйти именно здесь, но так же не уверен и в том, что ему следует оставаться в поезде.       Оказавшись на платформе, покрытой черной блестящей плиткой, Северус некоторое время осматривается, пытаясь найти других пассажиров — или ожидающих поезда. Насколько часто они ходят? Несколько их или один? Возможно, его вообще не существует в реальности, и все случившееся с ним — лишь результат магической игры.       Сжимая в руке палочку, Северус выходит в пустое здание вокзала и, не встретив никого, спускается по ступеням вниз, на выложенную крупными камнями дорогу.       И останавливается, не веря своим глазам. На несколько мгновений страх сковывает его тело, но привычка контролировать свои эмоции помогает остаться на месте и только удобнее взять палочку.       Ему навстречу идет его мать: она выглядит совершенно такой же, какой он помнит ее в детстве. Прямая, худосочная, темные волосы разделены четким пробором посередине, бледные губы сжаты в две тонкие нити, и шаг неровный, будто прихрамывающий.       — Я ждала тебя раньше.       Северус сглатывает, замерев. На несколько долгих мгновений он вдруг становится вновь тем неуклюжим, неуверенным в себе мальчиком из Паучьего Тупика с вечно неряшливым видом.       — Мама?       Они некоторое время смотрят друг на друга, вспоминая полузабытые черты, и Северус пытается убедить себя, что это очередное наваждение — до тех пор, пока мать не касается его плеча. Вполне осязаемо, вполне реально.       — Стало быть, ты наконец умер.       — Удивительно, как ты радуешься подобному факту, — скептически замечает Северус, выдохнув. — Вероятно, я огорчу тебя, если скажу, что жив и оказался здесь ради одного крайне важного дела. Я ищу источник магии.       Мать печально улыбается.       — Здесь не существует живых, Северус, сюда попадают только мертвецы: по своей воле или по принуждению лишенные жизни. Ты ведь сел в поезд?       — Да.       — Значит, ты мертв, — мать ласково треплет его по щеке, и Северус невольно отстраняется. — Но самое главное, что тебе не было больно. В прошлый раз ты очень сильно страдал...       — В прошлый раз?       — Ты ведь уже умирал, сын. И то, что мисс Грейнджер изменила историю и прибрала тебя к рукам, не отменяет всех прошлых страданий. Неужели ты их не помнишь?       Северус устало вздыхает. Чертово ощущение детскости не покидает его, но неимоверно раздражает вместе с убаюкивающим тоном матери.       — Определенно нет. — Он выдерживает паузу и смотрит на мать вопросительно. — Что это за место?       — Мир мертвых.       Северус решительно поворачивается к серому зданию вокзала, окутанному туманом. Все в этой реальности слишком серое, будто пепельное, и слегка размытое, расфокусированное, как будто ты только что открыл глаза после сна.       — Мертвецы меня не интересуют, я полагаю, что ошибочно вышел не на своей остановке. Я подожду следующего поезда, пожалуй.       Мать смеется неестественным смехом, пробирающим до мурашек.       — Следующий поезд никогда не придет, Северус, он появляется лишь однажды и привозит душу человека сюда, в мир мертвых волшебников. Обратной дороги отсюда нет.       — Это мы еще увидим, — холодно отзывается Северус и убирает палочку в карман, потом обреченно произносит: — Отведи меня к Дамблдору.       — Никто не знает, где он, — отвечает мать, подумав. — Вместе с Фламмелем они отправились исследовать границы мертвого мира, с тех пор мы больше никогда их не видели. Но я отведу тебя в наш город.       Северус следует за ней неохотно, внимательно рассматривая окружающую его невзрачную и мутную действительность. Он никогда раньше не задумывался, что происходит с человеком после смерти, смерть не пугала и по-прежнему не пугает его. Он принимает ее как некую неизбежность, которая рано или поздно настигнет любого человека, и у него больше нет цели что-то обязательно успеть, потому что свою задачу — спасти Поттера и уничтожить Лорда — он выполнил много лет назад.       Через несколько минут неспешной ходьбы они входят в деревню: бессчетное количество низеньких, одноэтажных и двухэтажных домиков занимают все пространство до самого горизонта, где виднеется ряд пепельных холмов.       — Здесь расположено своего рода Чистилище, — объясняет мать коротко, распахивая дверь, и пропускает Северуса вперед. — Место для тех, кто жил ничем не примечательную и зачастую неправильную жизнь, но не настолько отвратительную, чтобы отправиться в Преисподнюю. Не удивляйся, сын: изнутри дома выглядят такими, какими существовали в реальности. Ты садись, садись, я хорошенько тебя рассмотрю.       Северус послушно опускается в кресло. Даже будучи взрослым, работая в Хогвартсе, он никогда не перечил матери и выполнял все ее просьбы, если таковые возникали. Но любви к ней, которую обычно испытывают дети к матерям, не испытывает сейчас. Мать как была, так и остается для него довольно отстраненным и закрытым человеком. Она не нуждалась в его детских ласках, не просила и не поощряла их, и он привык держать эмоции в себе. Когда мать срывалась от отчаяния в часы отсутствия отца дома, Северус слышал многое: в основном слова о том, что магглы глупы и никогда не способны понять природу волшебников, и что единственный способ стать хоть немного счастливее — никогда не связываться с магглами.       — Я знаю, что ты женился, Олливандер рассказал мне, — произносит мать, разомкнув тонкие губы. — Тот, что работал агентом времени. Он живет неподалеку — как сказать, живет: существует. Наши тела — видимость, мы просто души в знакомой оболочке, ничего больше.       — Судя по выражению твоего лица, ты не одобряешь мой брак.       — Мне не нравилась ни Лили Поттер...       — Эванс, — машинально поправляет он и тут же негромко чертыхается.       — ...ни Грейнджер, которая, насколько я помню, младше тебя на восемнадцать лет.       — На тринадцать, — возражает Северус с усмешкой. — Мы несколько сократили расстояние, пока я лежал мертвым в волшебном гробу. Скажу только, что я не намерен выслушивать упреки и сожаления относительно своего выбора спутника жизни. Гермиона дала мне все, что не дал ни один человек в моем прошлом: ни ты, ни Лили, никто другой.       Мать задумчиво жует губы: жест, который он терпеть не мог еще в детстве.       — И ты все равно все разрушишь, Северус, разрушишь рано или поздно. Ты сломан изнутри как часовой механизм, который долго били молотком. Ты не умеешь любить, ты не способен принять другого, потому что в тебе слишком много обид и ран. Я видела это в тебе, когда ты уже работал в Хогвартсе: никто не сможет починить то, что испорчено безвозвратно.       Северус хмурится. У него нет времени выяснять отношения, его задача — найти магический источник и выяснить, что с ним происходит. А для этого нужно найти Дамблдора, хотя он — последний человек, с которым Северус желает встречаться.       — Отведи меня к Олливандеру, — просит он, поразмыслив несколько минут. Мать все это время стоит напротив него без единого движения. — Хочу кое о чем его расспросить... Выходит, раз души мертвых волшебников живут здесь, в деревне, то Лили — тоже...       — Нет, — резко обрывает его мать, шелестя длинным бесформенным черным платьем. — Ты слушал невнимательно, потому что был охвачен надеждой. Лили живет выше, среди вон тех дальних холмов. Там поселение праведных — или мучеников. Таким как я туда путь заказан.       Северус переводит взгляд на пепельные холмы и, сощурившись, различает маленькие разноцветные домики, разбросанные по пологим склонам. Сердце его больно ударяется о ребра, но он только бесшумно выдыхает.       Старик Олливандер встречает его разочарованно, на его бледной шее видна красноватая полоска запекшейся крови, и Северус некстати вспоминает, что наемники Шарма безжалостно отрезали ему голову.       — Я ожидал, что вы продержитесь еще с полвека, — угрюмо произносит он, почесав кустистую бровь. — И как вас угораздило отправиться на тот свет?       — Я не мертв. Я приехал сюда на поезде.       — На поезде! Сюда все приезжают на поезде именно по той причине, что мертвы.       Северус терпеливо сдерживает раздражение.       — Я бы хотел спросить у вас, что случится, если магия избранного и обещанного соединится?       Олливандер воззряется на него с неподдельным интересом. Так обычно выглядел Дамблдор, когда обнаруживал очередной на редкость гадкий артефакт.       — Я не уверен, что способен ответить на ваш вопрос однозначно, друг мой. Я бы предположил два или три варианта развития событий. Первый: один заберет магию другого и получит безраздельную власть. Второй вариант похуже: когда один заберет чужую магию, то другой умрет. И третий вариант наиболее разрушающий для всех нас: магия не выдержит такого, взорвется при соединении или позже, мир перестанет существовать в том виде, в котором мы его знаем.       Северус недовольно приподнимает брови.       — В общем, ничего хорошего не случится в любом случае.       Олливандер взмахивает руками.       — Хорошее случится тогда, когда один из них избавится от другого, и главное, чтобы победу одержал ваш сын. Агентам времени уже бесполезно изменять события, за которые Шарм принялся с двойным рвением. Живые обязаны уничтожить врага, и точка. Вы пришли справиться об источнике магии?       — Верно.       — Тогда вам придется идти к нему одному: если вы доберетесь до холмов, там можно попытаться найти Дамблдора, но если вы наткнетесь на невидимую преграду, значит, вы абсолютно точно умерли и принадлежите нашей деревеньке. Идите прямо сейчас: если проведете здесь больше положенного времени, никто уже не сможет вам помочь.       Северус уходит не попрощавшись с матерью — просто не знает, что сказать ей после стольких лет молчания и разлуки. Возможно, на самом деле, он не простил ей слабости, которая обернулась жестокостью для них обоих.       Пепельные холмы при приближении к ним начинают становиться зеленоватыми, сквозь белесые облака пробиваются рассеянные солнечные лучи. Северус не знает, сколько времени занимает у него весь путь: он не ощущает ни голода, ни жажды, ни усталости.       Все мысли его занимает Лили и встреча с ней, и то, что он должен или может почувствовать во время этой встречи. Прошло слишком много лет, чтобы он любил ее так же сильно, как прежде, в школе и сразу после ее смерти, но не так уж и мало для ощущения полного равнодушия.       Северус взбирается на первый холм и оглядывается, неровно дыша. Дом Поттеров, каким он стоял в Годриковой впадине, он узнает сразу. Недалеко от него стоят дома Долгопупсов, Маккиннонов, Пруэттов и прочих сторонников света и добра, уничтоженных в Первую и Вторую магические войны. На зеленых лужайках между ними мирно пасутся белые овечки и рыжие коровы.       Чувствуя, как потеют ладони, Северус направляется в сторону дома Поттеров, безмолвно удивляясь тому, как прошлое способно оставлять на душе человека настолько болезненные раны, что их легко вскрыть даже двадцать, тридцать лет спустя.       У ровного редкого забора из светлого дерева стоит Джеймс Поттер. Северус натыкается на него взглядом и немедленно останавливается, не доходя нескольких шагов до калитки. Ярость, погасшая за прошедшие годы, поднимается в нем штормом, бурей, пытается выплеснуться в слова.       — Я благодарен тебе за то, что ты спас Гарри, — произносит Джеймс с некоторым удивлением. Очевидно, он не рассчитывал встретить в этом благополучном и приторном мире овечек и лугов своего заклятого врага. — Но я ненавижу тебя за то, что ты привел Волдеморта в наш дом, Нюниус. Ты — настоящий убийца Лили.       Северус смотрит на него спокойно. Ярость, вскипевшая в нем, ярость по отношению к человеку, который прикасался к священной женщине, к Лили, откатилась назад прохладной волной. Он с облегчением ощущает, что перешагнул эту черту насколько мог.       — Твоя ненависть взаимна, Поттер, — отвечает он негромко. — Но твои слова не способны меня задеть, потому что я говорил их сам себе множество раз. Мне нужно встретиться с Дамблдором и, желательно, поскорее.       Поттер произносит сквозь зубы:       — Дамблдор ушел. Он приходит и уходит, когда ему вздумается, Нюниус.       — Мы достаточно взрослые, чтобы обойтись без оскорбительных прозвищ, ты не находишь?       И, задав вопрос, Северус смотрит на Поттера другими глазами. Он смотрит глазами сорокашестилетнего человека, прошедшего через множество трудностей, на молодого дерзкого мальчишку двадцати одного года, чья единственная заслуга заключается в самоубийственной храбрости. И расслабляет плечи.       — Сев?...       Голос заставляет его обернуться. Да, он помнит Лили именно такой: красивой, живой и родной. Она знала всего его секреты, она слушала его рассказы о зельях и о всяких проблемах, которые волновали его в школе.       Иногда, в самом начале их отношений с Гермионой Северус боялся вспоминать Лили, хотя вслух несколько раз говорил, что она осталась за закрытой дверью прошлого. Плохо было то, что он не был полностью в этом уверен. Но теперь, глядя Лили в глаза — в те самые зеленые глаза, которые преследовали его во снах — он знает, что любовь к Гермионе не выдумана, не представляет собой замену тому чувству, которое он поддерживал в себе долгие годы.       Была бы Лили рядом в те моменты, в которых была Гермиона? Возможно. Но он не знает этого наверняка. Но что он осознает точно — то, что Гермиона никогда не боялась совершить ради него что угодно на свете, даже абсолютно невозможное.       — Мне нужен Дамблдор, — повторяет Северус на выдохе. — Я говорю одно и то же несколько раз. Ты знаешь, куда он ушел?       — Все такой же нетерпеливый, когда дело касается важных заданий. — Лили напряженно улыбается. Непонятно, она рада его видеть или, напротив, хотела бы поскорее попрощаться. — Что случилось, Сев?       — Долго объяснять.       — Я схожу к Элфиасу, — Поттеру очевидно неприятна идея оставлять Лили наедине с Северусом, даже души умерших способны ревновать и ненавидеть. Впрочем, душа и есть само естество. Все остальное — оболочка. — Он хотя бы предположит, где искать Альбуса.       Лили в свою очередь толкает калитку и входит в сад, Северус следует за ней нерешительно, осторожными, обдуманными шагами. В дом он не зайдет никогда: с него хватило того единственного раза, когда он вошел туда, рыдая, и увидел мертвое тело Лили. Тем более, что дом — территория Поттера, ему совершенно нечего там делать.       Лили же смотрит на него с нескрываемым любопытством, разглядывая со всех сторон.       — Ты на самом деле очень изменился, Сев, — замечает она наконец, коснувшись его лица, но он почти не ощущает прикосновение. — Я не помню этих морщинок.       — Мне сорок шесть, Лили.       Она понимающе кивает головой, потом тихо замечает:       — Я давно перестала понимать течение времени, ты просто попадаешь сюда, и все останавливается, все застывает в благополучии, освещенном солнцем. Оно не греет, просто светит — всегда. Ночи здесь не бывает, да она и не нужна. Сев, а ты случайно не знаешь, как дела у Гарри?       — У твоего сына все хорошо. Настолько, насколько это возможно для ребенка двух людей, готовых рисковать своими жизнями, — отзывается Северус медленно. Лили не стоит знать о параличе Поттера. И вдруг, не выдержав, решает сказать то, что держал в себе долгие годы, хотя бы сейчас, в мире, которого не существует. — Знаешь, я ведь любил тебя, я безумно тебя любил, Лили, я был готов на все, чтобы ты стала моей, чтобы признала меня достойным себя. Защищая твоего сына, я на самом деле защищал тебя и иногда ненавидел за то, что ты выбрала борьбу, и смерть, и Поттера, и самое удивительное, что ты никогда не замечала моих чувств. Я был настолько ужасен?       — Сложно представить, что ты любил меня, вступив в ряды Пожирателей смерти, — отвечает Лили прохладным тоном, хмурясь. — Ты вел себя совершенно противоположно тому, о чем сейчас говоришь. И потом, я ценила тебя как друга, не спорю, но боже мой, как мужчину? Нет, Сев, для таких отношений мы чересчур разные: я хотела найти в мужчине открытость, жизнерадостность и честность, надежное плечо, которое не подведет и не отринет, если у него случится плохое настроение. И я нашла его в Джеймсе, я на самом деле очень счастлива с ним, и мне очень, очень жаль, что ты потратил столько лет, терзая себя бесплотной мечтой, которой не суждено было сбыться ни при каких обстоятельствах.       Северус понимающе кивает, не считая нужным возражать. Он лично ни о чем не жалеет, ни об одной минуте прошлого, но теперь оно падает далеко в глубины его сердца.       — Элфиас передает, что Альбуса можно ожидать не очень скоро, но он обязательно появится, — голос Поттера звучит за спиной, и Лили с облегчением улыбается. Северус не до конца понимает механизм загробного мира: души действительно что-то чувствуют и помнят или они являются лишь отголосками своих живых образов. — Ты можешь подождать его у Элфиаса. Найти его дом несложно: он выкрашен яркой фиолетовой краской и виден издалека.       — Элфиас рад всем без исключений, — добавляет Лили осторожно. — Удачи, Сев, и спасибо тебе за помощь нашему сыну.       Северус не доходит до Дожа всего несколько метров: на его пути появляется Киллиан, шея его призрачно окровавлена, шаг сильно неровный, будто он прихрамывает на правую ногу. Могут ли души хромать, размышляет Северус отстраненно, пытаясь справиться со снежным комом, растущим внутри него.       На бледном лице Киллиана отражается неподдельный ужас. Он стремительно бросается навстречу Северусу и пытается обнять его, но руки его неуклюже скользят, и объятие не получается.       — Сэр, вы ведь... Вы ведь не умерли? — с отчаянием интересуется Киллиан, осматривая его со всех сторон. — Сэр, последнее, что я видел, умирая, это ваши глаза, темные, они мне сочувствовали... Я надеялся, умирая, что вы защитите мою жену, Урсулу, ведь она носит моего ребенка... Моего наследника...       — Ваша жена в полной безопасности, не беспокойтесь, — глухим голосом отзывается Северус. Встреча с юношей одновременно ранит его еще сильнее, но и приносит облегчение. — И я не мертв, я пытаюсь найти источник магии, и мне нужен Дамблдор.       — Я видел его один раз, — говорит Киллиан, задумавшись на несколько мгновений. — От него исходят такие приятные волны спокойствия и умиротворения. Я здесь недавно, и я мучаюсь, не могу свыкнуться с мыслью, что останусь навсегда среди этого солнечного мира... Моя жена, возможно, и не попадет сюда, но я все же буду надеяться на ее праведность. Знаете, сэр, я так долго желал Сибиллу, мечтал увидеть ее своей женой, а потом понял, что мечты так далеки от настоящей жизни.       Северус тихо вздыхает.       — Прекрасно вас понимаю, Киллиан.       — Урсула — очень хорошая жена, мы провели вместе не так много времени, но я почувствовал ее поддержку и ее заботу, — продолжает Киллиан, ковыряя носком сапога землю. — Она так робко ее проявляла: подкладывала сама грелку в постель, выбирала для меня интересную и обязательно полезную книгу, чтобы после мы могли о ней поговорить, старалась быть ласковой, когда наступала ночь... Я очень боялся причинить ей боль, но она уверяла, что более предупредительного мужа не может представить. Мы постепенно сближались, я начинал видеть в ней опору... Я сам не самый сильный характером человек, и я бы мог полагаться на Урсулу... И — смерть... Сэр, возьмите меня с собой к магическому источнику. Вдруг он поможет мне вернуться домой из мира мертвых?       — Дождемся Дамблдора, — уклончиво отвечает Северус, размышляя о том, что оживлять мертвецов чревато опасными парадоксами. — Я бы сделал что угодно, чтобы вы были довольны, Киллиан. Но помните, что мы не имеем права изменять ход истории.       С другой стороны неизвестно, когда на самом деле должен был умереть Киллиан, если бы в его жизнь не вмешались наемные убийцы лорда Спенсера. Что, если Киллиан, напротив, должен был жить долго, и наследников у него в оригинальном течении истории больше одного? И все эти наследники одинаково важны?       Северус остается дожидаться Дамблдора в домике Киллиана, отдаленно напоминающем особняк в Примроуз-Хилл. Юноша уверяет, что присутствие Северуса придает ему сил и хотя бы немного помогает смириться со смертью. Но он продолжает слоняться по дому неприкаянным и печальным, все время вспоминая свою недолгую жизнь.       Сколько проходит дней с момента его появления в холмистой долине, Северус не понимает, но ожидание Дамблдора определенно затягивается. Ни Элфиас, ни старик Диппет, ни братья Пруэтт не знают, как долго будет отсутствовать Дамблдор в этот раз, поскольку он ушел вместе с Фламмелем, а Фламмель известен своими выдумками.       — Сэр! Подите сюда скорее! — напряженный голос Киллиана доносится до второго этажа.       Спустившись в гостиную, Северус останавливается внизу лестницы, держась за перила: на выцветшем линялом ковре сидит Фобос и тщательно вылизывает черную пушистую мордочку.

Вероника

      Утром первого марта Вероника получает полное беспокойства письмо от Квекку с просьбой как можно скорее навестить мисс Дженвей.       Вероника оставляет племянников на Анну, просит подготовить экипаж, чтобы добраться до другой части Лондона, и заглядывает к Урсуле, спрашивая, не требуется ли той что-нибудь.       Урсула пьет чай с привычно невозмутимым выражением лица. Ее умение покоряться жизненным обстоятельствам без намека на неудовольствие не перестает удивлять и восхищать Веронику.       — Нет, все необходимое у меня имеется, — отвечает она степенно, потом, подумав, добавляет: — Разве что у меня заканчивается голубая пряжа для муфты. Но вы ведь не пойдете покупать ее?       Вероника озадаченно отвечает:       — Я могла бы заглянуть в лавку, но даже не представляю, где находятся те, что торгуют шерстью.       — Там же, где модистки покупают ткани, это недалеко от шляпной лавки, если вы там хотя бы раз бывали.       Вероника хорошо знакома с расположением шляпного магазина, потому что много раз встречалась там с господином Снейпом. Теперь, когда он отправился в неизвестность, она иногда приходит в магазин, чтобы побыть наедине с собой и послушать шум города за чашечкой кофе со свежайшими сливками.       Экипаж мягко, но громко катит по булыжнику улиц: весна, только начавшись, уже начинает радовать людей, обещая голубое небо и зеленую траву, тепло и ласковое солнце. Оспа практически исчезает, унеся с собой около двухсот жизней, и город наконец начинает оживать.       Вероника поспешно поднимается по лестнице дома, где живет поверенный мисс Дженвей. Причитающий и бормочущий всякие опасения Квекку принимается уговаривать Веронику как можно скорее "упросить юную мисс вернуться в теплую страну" и наконец проводит ее в спальню.       Алисия лежит в постели, бледная, на ее щеках проступает яркий нездоровый румянец.       — Простите, что принимаю вас в таком виде, — произносит она тихо, сердясь на саму себя. — Но сегодня совершенно нет сил подняться. Дело мое остановилось из-за болезни господина Кавендиша, и я пока не понимаю, будет ли оно возобновлено.       Вероника с сочувствием произносит:       — Но вы ведь почти получили разрешение на управление вашей плантацией?       — Мне нужно доказательство, что земля принадлежит мне, иначе все бесполезно, — Алисия плотно сжимает губы, потом низко опускает голову. — Квекку уверяет, что если я не уеду немедленно, то непременно заболею чахоткой и умру в этом сыром и ужасно сером городе.       Вероника аккуратно садится на краешек постели. Алисия в самом деле выглядит нехорошо, и ее ситуация ухудшается: тропические цветы не выживают среди мороза вне стен теплой оранжереи.       — И есть кое-что еще, совершенно неожиданное, но тем не менее очевидное, — Алисия отводит взгляд. Рыжие волосы ее неровными волнами лежат на плечах. — Господин Кавендиш сделал мне предложение, и я ему отказала. Я была вынуждена ему отказать, понимаете?       Вероника горячо прижимает ладони к груди.       — Боже мой, бедный Генри! Он совсем перестанет испытывать радость в жизни... Но почему же вы отказали, Алисия? Я ведь знаю, что он вам пришелся по сердцу, он добр, нежен, мягок, может быть, излишне честолюбив...       — У нас разные взгляды на счастливую жизнь, — Алисия пожимает плечами, но огорчение проступает в ее глазах. — Господин Кавендиш держится за свою важную должность, и я не отрицаю его стремлений, но и вы видите сами, что в Лондоне я не смогу существовать. Квекку прав, вот что меня сердит. Если я останусь в городе еще на месяц или два, я смертельно заболею, я уже постоянно кашляю по утрам. И иногда опасаюсь, что начну кашлять кровью.       Вероника сосредоточенно хмурится, обдумывая возможные решения. Потом лицо ее постепенно светлеет.       — Я попрошу Иду Малфой отправить письмо в Чарльстон вместе с вами. Агата Рэгг очень добра и приютит вас у себя в особняке, пока ваше дело не решится. Не переживайте, вы никого не стесните, обещаю. В Южной Каролине подходящий климат, там тепло, даже жарко летом, вы отдохнете от сырости и дождей. Я сегодня же навещу Мэнор и пришлю вам ответ. Алисия, пожалуйста, не упрямьтесь, ваша жизнь действительно может сильно измениться, если вы заболеете чахоткой. Не гневите бога, примите мое предложение.       Квекку благодарит Веронику с такой горячностью, что ей едва удается с ним попрощаться, выскользнуть из дома и сесть в экипаж. По дороге она тянет за шнурок и просит кучера остановиться недалеко от шляпного магазина.       — Я скоро вернусь, Джон, подожди немного.       Но Джону приходится ждать ее больше получаса, потому что Вероника находит магазин ткани и пряжи, о котором упоминала Урсула, далеко не сразу. Он хитро прячется между шляпной лавкой и лавкой кожевенных товаров.       Вероника выбирает несколько видов пряжи и просит уложить их в корзинку, тем самым вызвав крайнее удивление владелицы магазина, вышедшей лично обслужить ее покупку.       — Леди Блэк, для нас ваше посещение — высокая честь, — женщина средних лет в черном чепце с длинными лентами склоняется перед ней в легком поклоне. — Вы заберете пряжу сами, или мне отправить к вам посыльного?       — Не беспокойтесь, корзинка легкая, я донесу ее сама, — Вероника улыбается и, оглядевшись и заметив некоторую бедность обстановки, кладет на прилавок еще несколько фунтов. — Возьмите, пожалуйста, я рада вам помочь.       Передав довольной Урсуле покупки, Вероника обедает вместе с ней запеченной куропаткой и картофелем. Потом переодевается, сменив теплое шерстяное платье на атласное, и трансгрессирует в Мэнор, расположенный в Уилтшире. Малфои предпочитают круглогодичное тепло, и в особняке всегда жарко натоплено даже зимой, а в гостиной обычно невообразимо душно. Вероника могла бы попросить Иду приютить мисс Дженвей на неопределенное время, но Малфои категорически не терпят чужих людей в своем окружении.       Ида, несколько пополневшая после долгих лет беспрерывных родов, встречает Веронику в библиотеке. Розовое платье из бархата оттеняет бледность ее кожи и придает ей изящности.       — Ты не такой уж частый гость, дорогая, к моему огорчению. — Ида осторожно целует ее в щеку и, отстранившись, указывает на одно из кресел возле камина. — Итак, что же привело тебя ко мне сегодня?       — Небольшая просьба, тебе даже не придется ничего делать, — уверяет ее Вероника, садясь напротив нее. Жар мгновенно заставляет ее щеки раскраснеться. — Я бы хотела, чтобы ты написала письмо миссис Рэгг. Видишь ли, мисс Дженвей совершенно обессилена нашим суровым городом, она близка к тому, чтобы слечь с грудной болезнью. Ей необходимо тепло и забота, она...       — Потеряла отца, плантацию и рабов, — Ида презрительно морщит нос, перебивая ее взмахом ладони. — Хорошо, я напишу письмо, сейчас же, и исключительно в знак нашей с тобой дружбы, потому что мисс Дженвей не вызывает у меня никаких положительных эмоций. Дикарки с отсутствием хороших манер меня отталкивают, уж извини за честность. И это ее желание прибрать к себе лорда Кавендиша... Немыслимо!       Вероника не собирается разубеждать ее относительно истинных намерений мисс Дженвей. Ида обожает сплетни за неимением других занятий: муж требует, чтобы она приглядывала за детьми и занималась благотворительностью, дабы отвести от Малфоев все косые взгляды, поэтому времени на личные занятия у нее практически не остается.       — Не понимаю, право слово, совсем не понимаю, зачем ты отказалась от предложения Кавендиша, — Ида тщательно выводит слова на белом листе. Все, что касается ее фигуры, должно быть безупречным. — Человек он мягкий, надежный, порядочный, к тебе особенно был расположен, пока не появилась хищница мисс Дженвей.       — Ты забываешь, что я его не люблю, — произносит Вероника спокойно. — Зачем обманывать человека, если я не питаю к нему никаких чувств?       — Боже мой, ты совсем наивная, дорогая, — Ида смеется, сворачивает листок и тянется за сургучом. — Думаешь, я вышла замуж по любви? Матушка, разумеется, не настаивала на браке, но я понимала, что ждать возлюбленного можно всю жизнь, а мне хотелось обрести свою семью. Кроме того, Флавиан, хоть и может показаться сложным человеком, на самом деле довольно приятен, во всяком случае, в любовных делах.       Вероника приподнимает брови. Из-за постоянного общения с Урсулой она начинает перенимать ее скептицизм.       — Рождение пятерых наследников при твоем здоровье — тоже приятно?       — Есть такое понятие как супружеский долг, — снисходительно отвечает Ида и протягивает ей конверт. Даже на смертном одре она бы не признала отвратительный характер мужа. — Возьми, дорогая, и я желаю мисс Дженвей попутного ветра прочь из нашего города.       Вероника отсылает письмо с посыльным как только трансгрессирует домой и сразу поднимается в комнату матери. Та уже совсем не узнает ее, лежит без движения и практически не разговаривает. Филипп всякий раз уклончиво отвечает, что такое состояние может продлиться как месяц, так и больше года.       Вероника останавливается возле постели матери и долго, печально всматривается в ее оплывшее лицо. Она и сама едва узнает прежнюю приветливую и ласковую мать в этой постаревшей женщине с полубезумным и отсутствующим взглядом.       Поцеловав ее в лоб, Вероника берет с полки книгу и усаживается в кресло-качалку, чтобы немного посидеть рядом с матерью. Она не читает, просто сидит в тишине, слушая, как трещат поленья в камине.       Господина аптекаря нет уже несколько недель, Филипп появляется реже, чем ей хотелось бы, и принц Уильям ненавязчиво настаивает на следующей встрече. Кастор умоляет ее согласиться, чтобы не портить отношения с его высочеством, но Вероника не знает, решится ли она на встречу. Теперь принц неизменно появляется в обществе лорда Вульфа, а этот странный, закрытый, но обаятельный молодой человек не дает Веронике покоя. Стоит им встретиться на приеме, как он впивается в нее пристальным взглядом и следует за ней повсюду. Ей становится жарко и душно в его присутствии, и даже веер не приносит облегчения.       Вероника закрывает глаза и отклоняется на спинку кресла. Боже, ее мысли ведь никто и никогда не услышит, значит, можно наконец признаться, что она на самом деле чувствует в присутствии Вульфа: жажду. Ей хочется пить. И она чувствует его жажду — но иного рода. Он желает ее и ничуть не пытается скрыть свое желание.       Вероника сдавленно выдыхает. Порой ей кажется, что даже когда лорда Вульфа нет рядом, он будто продолжает незримо присутствовать где-то неподалеку. Ни один мужчина не вел себя настолько откровенно по отношению к ней, настолько дерзко и смело.       Веронике страшно от того, как ее тело начинает гореть от его взглядов, как смущается ее разум, охваченный неким наваждением, пеленой, и она не понимает, как избавиться от этого наваждения. Разумеется, она ничего не рассказала Филиппу, потому что прекрасно помнит взрыв его ревности во время их встречи с лордом Генри, когда она впервые увидела эту сторону его характера и поразилась ей.       Миссис Снейп уверяет ее, что Филиппу досталась эта черта от господина аптекаря. Тот тоже не терпит никаких намеков на ухаживания за своей женой и готов рассердиться в любую секунду.       Вероника встряхивает головой и раскрывает книгу, но буквы пляшут перед глазами, не складываясь в слова.       Филипп никогда еще не смотрел на нее такими глазами, полными желания, хотя она и чувствует страстность в его поцелуях. Несмотря на его внешнее спокойствие и благоразумие, сдержанность и рассудительность, она угадывает ту часть его натуры, в которой таится пылкость и порывистость. И ей нравится, что эта черта раскроется лишь ей, в интимности их семейного дома и их — Вероника пунцово краснеет от своей храброй мысли — спальни. Но Филипп ведет себя как джентльмен, деликатно и нежно, а вот лорд Вульф будто взывает к той ее женской стороне, которая обладает бесстыдством женщины, готовой поддаться своим страстям. Будто его взгляд говорит: "все женщины хотят, чтобы ими обладали, не отрицай свои желания".       Стук в дверь вырывает ее из постыдных размышлений: Урсула входит в спальню и вежливо останавливается возле порога.       — Проходите, миссис Принц, только тихо: матушка спит, но она обычно спит весьма крепко, так что вы не помешаете.       — Я хотела сказать, что ваша горничная принесла ужин в мою комнату, и я решила, что вы забыли о намерении отужинать со мной, поэтому пришла сюда. Мне уйти?       Вероника поднимается и оставляет книгу на бархатном сидении кресла.       — Нет, нет, — она заботливо подтыкает одеяло матери. — Я пойду с вами... Мама теперь не проснется до самого утра.       — Вы скучаете по ней? По тому человеку, каким она была раньше?       Вероника тихо отвечает:       — Да.       — Значит, она хорошая мать, — изрекает Урсула задумчиво, глядя на спящую леди Блэк. — Увы, я не способна сказать то же самое о своей матери. Она любила меня до тех пор, пока не случилось нелепое и глупое несчастье с родинкой. С того дня она только и мечтала выдать меня замуж — за кого угодно, чтобы я удалилась с ее глаз долой. Полагаю, она готова была выдать меня даже за первого встречного, ведь Гринграссы известны своей красотой, Джулиан имеет огромный успех у женщин.       Они спускаются в комнату Урсулы и садятся за маленький столик.       — Я слышала, ваш брат так и не женился?       — Французский двор его развратил, — Урсула степенно наливает им фруктовую воду в бокалы. — Я по натуре брезглива, первое время супружеской жизни мне было неприятно делить постель с другим человеком, после я конечно привыкла. Но одно дело — муж, другое — бесконечная вереница любовниц или любовников, о чьей чистоте и опрятности можно только догадываться.       Вероника охотно соглашается с ней. Беспорядочные любовные утехи ведут к ужасным последствиям для организма, не говоря уже о нравственности. Она еще помнит лорда Дугласа, который по слухам умер в своем особняке в одиночестве с провалившимся носом.       — Но рано или поздно Джулиан женится, — замечает Урсула веско и берется за приборы. — Он единственный наследник рода, и он обязан жениться, желательно на плодовитой женщине. Крепкой и выносливой, чтобы она могла не мучиться в родах. Вспомните Иду Малфой: я удивлена, что она еще стоит на ногах после стольких детей, вот уж где царит настоящий садизм. По правде говоря, никогда не питала доброжелательности к Малфоям.       — Сложные люди, — осторожно соглашается Вероника. — Чем меньше я имею с ними дел, тем лучше. Бедняжка Ида у меня не вызывает никаких отрицательных чувств, но вот мужчины их семьи крайне странные и непонятные личности.       Они обедают около часа, обмениваясь впечатлениями о придворных, а потом Анна, заглянувшая в комнату, сообщает, что господин Принц ожидает Веронику в саду.       Вероника быстрым шагом заходит в комнату, чтобы накинуть на плечи плащ, на ходу размышляя про себя, зачем Филиппу понадобилась встреча вне стен особняка в такую серую непогоду. Сыплет мелкий противный лондонский дождь, наполняя все вокруг себя промозглой сыростью, и под сапожками хлюпает слякоть.       Филипп встревожен: Вероника угадывает это сразу, по одной его позе, замершей в напряженной усталости. Он слишком много трудится, и от этой мысли ей хочется поскорее поцеловать его, подарить ему награду за его усердие.       — Я совсем ненадолго, лишь на несколько минут: дело срочное, любимая, — произносит он, как только Вероника прерывает поцелуй. — Я долго противился этому решению, хотя оно и зрело неотвратимо. Я вынужден попросить вас отдать мне медальон Ланселота. Видите ли, Фабиан идет по моему следу и совсем скоро поймет, что вы для меня значите и кто вы такая. Если медальон попадет в его руки, случится огромная беда. Прошу вас, верните мне его как можно скорее.       Вероника смотрит на него с некоторым сомнением. Что-то покалывает в ее сердце, едва ощутимое странное предчувствие, но она лишь выдыхает и тянется к замочку медальона.       — Получается, я больше не смогу звать вас, не смогу отвечать на ваши вопросы и просто слышать ваш голос перед сном, — шепчет Вероника огорченно. Обстоятельства жестоко вынуждают ее проститься с этой единственной ниточкой связи, такой дорогой для нее. Она неохотно вкладывает медальон в его раскрытую и ждущую ладонь. — И значит, что тайная церемония венчания тоже не состоится. Ничего, я догадывалась, что вы не захотите рисковать... И я разделяю ваши опасения... Но ведь мы будем видеться, правда?       Филипп долго молчит, потом, вздохнув, отрицательно качает головой.       — Нам больше нельзя встречаться, даже наедине, любимая. Вы для меня дороже всего на свете, и я не смогу жить, если с вами случится трагедия.       — Но я выбрала вас, и я ничего не боюсь, клянусь, — твердо произносит Вероника, взяв его за руку. Она слегка дрожит, видимо, от напряжения. — Я разделю с вами все сложности, все опасности... Филипп, не лишайте меня возможности видеться с вами, пожалуйста...       — Нет. — Он мягко высвобождает ладонь и делает решительный шаг назад. Волосы его растрепаны от ветра. — Я даю слово, что вернусь, любимая, как только опасность минует. Берегите себя, Никки, прошу вас.       И прежде чем она успевает вымолвить хоть слово, Филипп исчезает в водовороте трансгрессии. Вероника остается стоять под дождем, не надевая капюшон. Без медальона она чувствует себя обнаженной и одинокой, будто беспомощной. И тревога продолжает сжимать ее сердце.       — Вы бледны, мисс Блэк, — Урсула уже принимается за десерт, свой любимый клубничный пирог. — Что сказал вам господин Принц? Неужели дурные вести?       Вероника беспокойно трет виски, в глубине души чувствуя, что случилось что-то страшное, но она не понимает, что именно. Медальон столько раз выручал ее, спасал от беды, кроме того, миссис Снейп в положении, и помощь ей может понадобиться в любую минуту.       — Филипп предлагает не видеться со мной до того, как закончится вся история с Шармом, — отвечает она тихо, потом через силу заставляет себя выпить полчашечки чая. — Не понимаю, зачем ему понадобилось отстраняться в такое сложное время.       — Мужчины часто себе на уме, — изрекает Урсула, погружая ложку в клубничный бисквит. Она всегда кладет себе маленький кусочек, чтобы не располнеть, но долго смакует его. — Не берите в голову, мисс Блэк. Он любит вас, следовательно, вам стоит ему доверять. Я не хочу говорить, что женщина глупее мужчины, нет, это совершенно не так и порой наоборот, но у нас нет опыта в тактических делах и военных стратегиях, здесь я бы всецело положилась на мужчину.       Вероника практически не слушает ее. Мысль, что теперь она не увидится с Филиппом неопределенное время, мучительное, долгое, жжет ее изнутри. Его решение в ее глазах выглядит неправильно и отчасти жестоко. Почему он принимает решение за них обоих? Почему не желает признавать, что она готова вынести любые сложности?       — Выпейте еще чашечку, — предлагает Урсула, наблюдая за ней с вниманием. — Мятный чай хорошо успокаивает.       Следующую ночь, выпавшую на канун большого королевского приема, Вероника почти не спит, но лежит в постели с открытыми глазами, глядя в потолок. Тьма, окутывающая спальню, окутывает и ее невидимым огромным покрывалом, убеждая, что она гораздо привлекательнее света. Во тьме приятно спать, во тьме ничего не видишь четко, лишь размыто, а на свету различаешь так много правды, что она ослепляет.       Урсула уговаривает ехать на прием несмотря на плохое самочувствие матери, и Вероника с тяжелым сердцем соглашается. Мать порой совсем не приходит в себя, так что остается только сидеть возле ее постели и вслушиваться в дыхание.       — Вы оскорбите его высочество, мисс Блэк, — нравоучительно произносит Урсула, взывая к ее благоразумию. — На вашем месте я бы не рискнула сердить его, принц известен некоторой отчужденностью, а раз он приглашает вас, значит, видит в вас собеседника или друга.       Вероника не отвечает, потому что чувствует, что его высочество ухаживает за ней, присылая великолепные букеты цветов. Нет, дело вовсе не в дружбе, а в сближении, и что же она ответит принцу, если тот предложит выйти за него замуж?       В парадной зале Кенсингтонского дворца душно и шумно. Обмахиваясь веером, Вероника стоит возле знакомых ей дам, когда вновь замечает на себе пронзающий взгляд лорда Вульфа.       И, повернув голову, вздрагивает.       В его глазах светится торжество победы, о которой никому кроме него неизвестно, но тем не менее она читается так отчетливо, что по коже Вероники бегут ледяные мурашки. Что он натворил? Или она? Отчего его лицо светится самодовольством и самовлюбленностью, будто все битвы уже позади, и он вышел из них победителем?       Сердце ее гулко бьется, и губы пересыхают от жажды.       — Леди Блэк, — господин Вульф подходит к ней неторопливо и изящным движением подает ей стакан воды. — Мне показалось, вам жарко. У вас такой яркий румянец на щеках. Вы не больны?       В голосе его звучит будто неподдельная забота и участие.       Что ему нужно от нее? Отчего он так внимателен к ней?       — Я вас не боюсь, — произносит Вероника сквозь зубы, не обращая внимания на протянутый хрустальный стакан. — Что бы вы ни задумали, я вас не боюсь, господин Вульф.       Он удивленно приподнимает брови.       — О чем вы говорите, леди Блэк? Я невероятно далек от того, чтобы причинить вам вред. Поверьте, подобная мысль ни разу не возникла в моем сознании. Напротив, там трепещет желание разгадать вас, разгадать, почему мужчины так хотят получить вас в жены. Мой дорогой друг принц говорил о своих намерениях, я также слышал, что вы отказали лорду Кавендишу, а до него — еще двоим претендентам, чьих имен вы наверняка не помните. Вот я и наблюдаю за вами уже некоторое время, что удивительно для меня самого: женщины никогда особенно меня не интересовали. Но вы!       Вероника холодно произносит:       — Какое вам дело до меня? Вы приехали забавляться, сэр? Поверьте, при английском дворе такое не одобряют. Вероятно, вы занимались подобными развлечениями во Франции?       — Не угадали. — Лорд Вульф чарующе улыбается. — Мне по душе ваш характер, леди Блэк, его нелегко сломить. Вы отказываете самым влиятельным людям королевства — по какой же причине? Возможно, у вас есть сердечная тайна?       Вероника выпрямляется.       — Вам о ней никогда не узнать, даже если бы она имелась, — чеканит она и, повернувшись к нему спиной, уходит в кружок дам, который возглавляет леди Солсбери.       — Я вижу, лорд Вульф неотрывно следует за вами, — шепотом произносит герцогиня Саффолк, прикрывая губы веером. — Каковы манеры! А стать! Холеный, одет роскошно, иначе и не скажешь. Милая, не желаете ли вы взглянуть на него иначе? Или вы предпочитаете военную выправку?       Вероника смеется, делая вид, что оценила тонкость намека, но продолжает ощущать на себе лед мужского взгляда. Боже! Что, если она все же зря не рассказала об этом человеке Филиппу? Что он замышляет, этот загадочный лорд Вульф? И снова, снова прожигает ее, вызывая в ней жар.       Сославшись на дурное самочувствие и отказавшись от мазурки с его высочеством, Вероника уезжает домой раньше положенного времени несмотря на уговоры дам понюхать соль или выпить немного вина. Войдя в пустой и сумрачный холл, Вероника доходит до середины помещения, шурша платьем, и устало останавливается, опустив голову.       Тихо, пахнет оранжерейными розами, стоящими на столе рядом с подносом для визитных карточек.       И вдруг безмятежность сумрака взрывается звуком бьющегося стекла, страшным криком и выстрелом. Подобрав неудобную юбку бального платья, Вероника стремительно бросается вверх, в спальню Урсулы.       Та стоит возле разбитого окна с зажатым в ладони пистолетом и часто дышит, ловя ртом воздух. Перед ней, на полу, в растекающейся луже крови лежит мужчина в маске, скрывающей лицо.       — Вы целы? — Вероника смотрит на Урсулу с ужасом, но та несколько секунд не отвечает, оцепенев. — Вы не ранены?       — Нет, нет, только голова болит, — наконец сдавленным голосом отвечает Урсула и расправляет плечи. В алебастрового цвета лице ее нет ни кровинки. — Все произошло очень быстро... Он ворвался сквозь окно и пытался наброситься на меня с палочкой, но по счастливой случайности я была возле кровати, вы ведь помните, что я храню пистолет под подушкой. И я выстрелила не раздумывая.       Вероника торопливо достает монету из бархатной сумочки и пишет два коротких слова взмахом палочки, прося брата как можно скорее вернуться домой.       — Мой муж отомщен, — со злорадным удовлетворением произносит Урсула.       Из разбитого окна тянет сырой лондонский ветер.

Филипп

      Работа в больнице затягивает Филиппа в бесконечный водоворот событий. Количество практических занятий и проектов только растет с каждым месяцем, и он едва успевает находить время на фехтование. Бейл беззлобно смеется, что сейчас — неподходящее время для хобби, но Филипп придерживается убеждений, что человек обязан поддерживать свое физическое здоровье при любых условиях. Кроме того, фехтование помогает ему хотя бы два часа в неделю не думать ни о чем, избавиться от жужжащих и сталкивающихся мыслей в голове.       Одна из наиболее пугающих из них, конечно, касается матери и ее неожиданной беременности. С тех пор как отец исчез в неизвестности, Филипп чувствует возросшую ответственность за происходящее в восемнадцатом веке, но при этом понимает, что мало что способен предотвратить.       Вся надежда остается только на медальон Ланселота и удачу. Вероника тоже беспокоит его: она изменилась — едва уловимо, но Филипп явственно чувствует это крошечное изменение. Ее что-то терзает изнутри, хоть она и не желает признаваться ему в этом. Почему? И главное, зачем? В чем она боится признаться?       И завершает весь сонм переживаний Флоренс, которая бесследно исчезла из реальности. Филипп старается связаться с Беатой, но та ускользает от него всякий раз, когда он пытается заговорить, кроме того, она занята устройством жизни оборотней и вампиров: в Министерстве для них учреждаются должности, магглов призывают не бояться их присутствия. Жизнь страны меняется достаточно стремительно, но Филипп, вцепившись в работу и учебу, продолжает заниматься тем, чем обязан, чувствуя, что поступает неправильно и что пора выходить на открытое противостояние Фабиану. Но как решиться на него, зная, что Флоренс может быть использована в нечестной игре?       Альбус, разумеется, не находит себе места, забрасывает эксперименты с кровью дракона, поскольку магия зельеварения все равно не оживает. Его обычно гладко выбритое лицо прорезывает короткая рыжеватая щетина.       — Ты говорил, что не стоит торопиться, — устало напоминает Филипп, садясь на диванчик в гостиной. Уютно потрескивает камин. — А теперь хочешь, чтобы я немедленно вступил в сражение с Фабианом. Я не уверен, что готов, честно. Ты не думаешь, что в первую очередь нам следует найти Флоренс?       Альбус, в своем любимом шмелином свитере, задумчиво поливает подрагивающую мимбулус мимблетонию на подоконнике.       — Флоренс надежно спрятана от нас, я полагаю, она и не подозревает о том, что происходит, — отвечает Альбус тихо. — Я не призываю тебя броситься в атаку немедленно. Но мы недооценили тактику господина Шарма, мы выжидали и рассчитывали, что он занят тем же самым. И потом, я не был до конца уверен, что он сохранил способность перемещаться между веками без маховика времени. Однако я ошибся снова.       Филипп озадаченно потирает переносицу.       — Хуже всего то, что Флоренс могут использовать против меня, и тогда мы проиграем. Ее магия, объединенная с магией Фабиана, совершенно точно сильнее моей. Я не справлюсь с двумя мощными волшебниками, Альбус.       Дамблдор ставит лейку справа от цветов и, коротко вздохнув, садится рядом с Филиппом. Внешне он остается спокойным, но огоньки, танцующие в глубине глаз, подсказывают, что на самом деле он далек от невозмутимости.       — Понимаю и разделяю твои опасения. И я считаю, что ты действительно не готов сражаться с Фабианом, но знаешь, есть вещи, к которым невозможно подготовиться наверняка. Иногда нам приходится рассчитывать на удачу и на то, что она благоволит свету, а не тьме.       — Бог все видит, — негромко замечает Филипп. — Я верю, что он не позволит трагедии случиться.       — Бог допускает многое, потому что дал человеку свободу воли, — возражает Альбус, откидываясь на спинку дивана. — Вот как мы поступим: ты попробуешь проследить за Фабианом в мантии-невидимке, о которой ты мне рассказывал. Начнем с его дома в Литтл-Хэнгтоне. Ты говорил, что он отремонтировал его и привел в пригодный для жилья вид. Надо проверить, что там находится внутри. Дезиллюминационное заклинание не слишком подходит для слежения, а я бы хотел узнать о его передвижениях. Что если ты сможешь проследить его магический след и узнать, где именно он прячет Флоренс? В какой из реальностей? Я уверен, что твоих магических способностей достаточно для такой сложнейшей задачи, друг мой.       Тетя Джинни настороженно относится к идее использования мантии-невидимки. Качая хнычущего и полусонного Джошуа, она скептически кривит губы, обдумывая предложение Дамблдора.       — Филипп, если чертов Фабиан получит еще и мантию, мы все обречены на смерть.       — Знаю.       — Ты уверен, что Дамблдору следует доверять? — тетя Джинни поджимает губы. — Он сложный человек, его логика и видение мира часто чересчур философские для простого человека. Жертвовать людьми ради общего блага он умеет не хуже Фабиана. Мы уже говорили об этом, и я не отказываюсь от своих слов.       Филипп удивленно приподнимает брови.       — Я и не знал, тетя, что вы настолько категорично относитесь к Альбусу. Я понимаю, что вы не разделяете его идеи...       — Я потеряла несколько дорогих мне людей, которые умерли из-за его идей, — отрезает тетя Джинни и смахивает прядь волос с лица. Джошуа перестает хныкать и уже тихо посапывает на ее руках. — А сейчас погибло еще несколько незнакомых — но опять-таки благодаря той идее сражения, которая проповедует милосердие. И Гарри едва не погиб по той же самой причине. А теперь взгляни, что происходит в стране: сторонники Шарма теснят и магглов, и нейтральных магов. Или ты примыкаешь к новому порядку, или становишься врагом.       Филипп не склонен соглашаться с тетей, но и возражать не решается: на Джинни держится слишком многое, она отдает себя без остатка, чтобы спорить с ней и подвергать сомнениям ее взгляды. В конце концов, она имеет на них право, но насколько они справедливы, решать не ему.       — Так что же ты намерен делать? — тетя смотрит прямо ему в глаза. — Если решишь взять мантию, я отговаривать не стану. Я все равно не могу сражаться с детьми на руках.       Филипп возвращается домой с каким-то ощущением внутреннего опустошения. И тетя Джинни, и Альбус говорят правильные вещи, каждый по-своему, но ему от осознания этого не становится легче, потому что противостоять Фабиану должен он один. Дядя Гарри единственный может его понять, но Филипп постоянно откладывает разговор, будто опасается, что услышит слишком нужные и правильные слова. Умереть он не боится — но страшится погибнуть, оставить мир в руках зла.       И вместо того, чтобы отправиться в прошлое, Филипп создает поисковое заклинание и трансгрессирует в далекий теплый Ирак, на секретную британскую базу. Видимый лишь ему одному голубой мерцающий огонек приводит его к одной из дверей в длинном военном бараке. Воздух внутри сухой и неприятно спертый, где-то совсем вдали предупреждающе воет сирена.       Филипп палочкой открывает дверь и проходит в темную квадратную комнатку такого маленького размера, что в ней едва умещается кровать, тумбочка с грязной лампой и два стула. Окна нет, вместо него висит плакат с изображением автомата и лозунгом о важности победы над терроризмом.       — Кто здесь? — раздается сдавленный голос Лео, и щелчок выключателя резко рассеивает мрак. — Черт, померещилось что ли...       — Нет.       Филипп снимает дезиллюминационное заклинание, и Лео нервно подскакивает на кровати. Он выглядит опрятно в тонкой ночной пижаме цвета хаки, волосы острижены коротко, отчего нос кажется теперь большим, и лицо его совсем исхудало, а под глазами залегли темные круги.       — Какого черта ты явился? — Лео смотрит на него сердито. — Я только привык не думать о доме, о Люси и нашей больнице, а ты взял и возник из воздуха. Что-то случилось с Люси?       — Нет, нет, с ней все хорошо. Я присматриваю за ней, как и обещал, — Филипп остается виновато стоять посреди комнатки. — Прости.       Лео сверлит его подозрительным взглядом.       — Какого черта ты не явился раньше?       — Ты попал сюда из-за меня. Я... Я чувствую свою вину, Лео, я не думал, что найду силы взглянуть на тебя здесь, — Филипп устало проводит рукой по лицу. Лео вскакивает с кровати и крепко, удушающе обнимает его. — Мне ужасно тебя не хватает.       — Вот дурак бестолковый, чего ты раньше не навещал, — Лео суетливо усаживает его на стул, боясь, видимо, что видит сон и сейчас проснется в одиночестве. — Ты свои замашки святоши брось. Я тебя люблю как лучшего друга и за тебя в пекло полезу. Я же еще после допроса говорил, что между нами ничего не изменилось. Ну, что стряслось?       Филипп рассказывает ему обо всем: об ушедшем отце, о беременности матери, о Веронике, Люси, исчезновении Флоренс и о Фабиане.       Лео слушает со всей внимательностью, подперев щеку ладонью и блестя глазами.       — С матерью надо поговорить основательно, — заключает он веско, помолчав. — Гордон права: высокое давление может закончиться преэклампсией, а это огромные риски. Нельзя расслабляться, пока не решится вопрос снижения давления, подобрать бы препараты для беременных и назначить их как можно скорее.       — Гордон убеждает меня, что держит все под контролем.       — Она баба умная, опытная, стаж огромный, — отзывается Лео задумчиво. — Я бы ей и себя доверил, надумай я заводить детей... Ладно, шутить сейчас неуместно. Давай перейдем к мерзавцу Фабиану: чего ты боишься на самом деле?       Филипп нерешительно пожимает плечами.       — Наверное, оступиться и проиграть ему, попасть в магическое рабство, и тогда он начнет использовать меня как донора, тянуть магию, чтобы осуществить все свои идеи до конца. Ты не представляешь, как изменился сейчас Лондон: всюду плакаты о выгоде союзов с волшебниками, денежные поощрения за то, что ты стараешься во имя магической Англии, отказываясь от всех благ. Несколько миллионеров уже перешли в разряд обычных рабочих, отдав все состояние государству.       Лео иронично хмыкает:       — Выходит, я вернусь в страну и не узнаю ее. Земля будет поделена между крестьянами и рабочими, а Фабиан и его сторонники наденут военную форму социалистов.       Филипп даже не улыбается, и Лео успокаивающе похлопывает его по плечу.       — Слушай, никто не ожидает от тебя подвига, во всяком случае, не я. Я просто верю, что ты способен победить эту коммунистическую тварь. Я посмотрел достаточно пафосных фильмов, чтобы понимать: добро не всегда выигрывает у зла, но это не значит, что не стоит пытаться. Только не лезь в пекло, если еще не готов, но обязательно начни продумывать какую-нибудь магическую тактику.       — Если бы я был один! — Филипп стискивает зубы. — Но я постоянно думаю о том, что Фабиан причинит боль моим родным и друзьям, и поэтому я так боюсь ошибиться.       Лео с сожалением произносит:       — Он причинит нам боль и при твоем бездействии, и даже если ты сдашься ему. Остается только сражаться, Фил. Ты же знаешь, как врачу мне противоестественно думать о том, чтобы убивать людей собственными руками. Но как оказывается, у каждого обязательно найдется свой враг.       Филипп понимающе кивает. Лео произнес вслух те же самые слова, что и Альбус, те, что он не решался озвучивать самому себе.       — Как ты здесь устроился? — спрашивает он, глядя на Лео с интересом.       — Сносно. Думал, мы будем постоянно работать под бомбежками или на открытой местности, но такое происходит довольно редко, — Лео широко зевает. — Но это не значит, что мне здесь нравится. Страшно хочу домой, в тишину и хаос Лондона, к Люси в постель, да обратно в нашу больницу. Здесь, конечно, получаешь опыт, некогда изящно выводить стежки, главное спасти жизнь или не допустить ухудшение состояния. Я многое успел увидеть и набить руку, полагаю, я уже мало чего испугаюсь.       Они долго молчат, но такое молчание объединяет и сближает. Где-то далеко опять принимается выть только утихшая сирена.       — Появляйся чаще, ладно? — Лео невесело улыбается и, спрыгнув с кровати, достает из ящика письменного стола стопку писем. — Передай, пожалуйста, Люси. Отправить их здесь неоткуда, да и нельзя. И пожалуйста, Фил, не сомневайся в себе.       ...Люси с благоговением гладит и нюхает письма, переданные ей Филиппом за столиком в кафе "Морж". Она заставляет его трижды рассказать одно и то же о том, как выглядит Лео и его комнатка, и слушает, приоткрыв губы и распахнув глаза.       — Боже мой, почему ты не навестил его раньше, раз можешь? — с негодованием встряхнув головой, интересуется она.       — Боялся посмотреть Лео в лицо. Все случилось из-за меня, — признается Филипп глухим голосом. — А военные базы — не отпуск, а наказание. Лео не заслуживает того, что с ним сделали из-за меня.       — Хватит посыпать голову пеплом, седым станешь, — Люси сердито морщит носик. — Прошлое не вернешь. Самое главное, что Лео жив и невредим, и что я жду его домой. О мисс Спенсер нет новостей?       — Ни единой.       — Значит, ее проклятый братец все же нашел способ использовать ее в своих целях, — Люси недовольно хмурится. — И самое страшное, что она каждый раз пыталась оправдать его сумасшедшие идеи. При всем уважении к ее личности, она не знает, что такое жизнь обычного человека, отсюда и все восторженные глупости относительно идей равенства. Послушай, Фил, я бы стала искать Флоренс в каких-нибудь романтических реальностях, созданных Фабианом. Он явно готов играть на ее чувстве одиночества и отверженности, потому что это самый простой и понятный ему путь. А теперь извини меня, но я пойду читать письма и хочу побыть одна.       ...Прежде чем взять у тети Джинни мантию-невидимку и отправиться в восстановленный Фабианом дом Мраксов, Филипп наконец решается поговорить с дядей Гарри. Он рассчитывает на то, что этот разговор придаст ему сил и подтолкнет к действию, поможет принять его неизбежность. Переодевшись в камзол и кюлоты, он трангрессирует в прошлое — и неожиданно натыкается на невидимое, но явственно осязаемое препятствие. Глотнув ледяной воздух временной воронки, Филипп возвращается назад и больно падает на паркет спальни, вываливаясь из ниоткуда.       Он пытается снова и снова, но каждый раз временной вихрь отшвыривает его в будущее, а в последнюю попытку едва не засасывает в огромную воронку хаоса, откуда невозможно вернуться. Чувствуя, как холодеют кончики пальцев от дурного предчувствия, Филипп вынимает теплый, прилипший к коже медальон в виде гусеницы. Если трансгрессия по какой-то причине не получается, то единственной надеждой остается их связь с Вероникой, и он мысленно молится, чтобы она никогда не исчезала. Поднеся теплый металл к губам, Филипп громким шепотом произносит:       — Вероника, любимая, вы меня слышите?       Медальон безжизненно молчит.