30. В Багдаде все неспокойно

Элизабет

      Присутствие матери внушает Элизабет спокойствие и уверенность, что теперь ей не придется сражаться с Корвином в одиночестве. Особенно сейчас, когда ее деликатное положение уже начинает становиться заметным окружающим, и скрыть его все сложнее. Утешением может разве что служить тот факт, что косые взгляды обойдут ее стороной: она замужем, а поведение Доббина, напоминавшее радость щенка, увидевшего хозяйку, мало кого сподвигло бы поверить в прелюбодеяние.       Господин Маклауд, неизвестным образом расположивший к себе мать, вызывает у Элизабет лишь дружелюбное настроение. Он крепко стоит на ногах, умеет усердно работать и не брезгует испачкаться — неженок Элизабет не переносит. Он производит впечатление человека основательного, умеющего отличать подлинное от напускного. Кроме того, мать рядом с ним смягчается, ее вызывающая ярость и враждебность к окружающим стихает. Из фаворитки короля она превращается в женщину, которую любят просто за то, что она существует. Редкий, удивительный дар, присущий такому малому количеству мужчин. Но Элизабет по-прежнему не жалеет, что добровольно отказывается от каких-либо отношений в своей жизни. С нее хватит, и хорошего, и плохого. Она выбирает одиночество и покой.       Отплытие в Вирджинию планируется через две недели после прибытия матери в Чарльстон, и за это непродолжительное время все успевают отдохнуть под теплым, но не палящим южным солнцем. Доббин, оказывающий смущающейся Агате робкие знаки внимания, знакомит Роуз с остальными детьми, и те быстро находят общий язык, как и положено детям в таком юном возрасте. Ему пришел воодушевляющий рапорт о переводе его в гарнизон Чарльстона и повышение до чина полковника за оказанную помощь во взаимодействии с индейцами.       — Справедливость все же существует, — небрежно замечает Элизабет, рассматривая его новый мундир. — Вам идет, друг мой. Как видите, иногда риск оборачивается успехом. Вы думали, вас представят к наказанию, а получили награду.       — Я не сделал ничего героического, — уверяет Доббин, по-женски краснея. Его соломенные вихры привычно торчат в разные стороны из-под шляпы. — Лишь оберегал вас и старался оказаться полезным.       — Любая добродетель должна быть вознаграждена, — тоном учительницы напоминает Элизабет и мягко улыбается, глядя на Доббина. — И ради бога, соберитесь и проявите свои волевые качества. Миссис Рэгг долго вдовой не останется, женщина она хорошенькая, достойных ухажеров в этих краях предостаточно. Сделайте ей предложение как можно скорее — пусть тайное, а свадьбу отложите до срока, когда траур уже закончится. Не упустите свой шанс, полковник.       Доббин невольно оглядывается по сторонам, чтобы взглянуть на невидимого полковника, потом, вспомнив, что это он сам, приглушенно и счастливо смеется.       — И погода здесь для Роуз благоприятная, — говорит он оправдывающимся тоном. — В Филадельфии зима суровее, а здесь тепло. Благодарю вас за все, миссис Мортон, Элизабет... Вы встретились на моем пути как ангел-хранитель, с вами я оказался здесь, в раю... Я век вас не забуду, клянусь.       Элизабет прощается с ним с легкой усмешкой на губах, уходя в свою комнату, чтобы собрать оставшиеся вещи. Ангел-хранитель! Что же, возможно, с точки зрения Доббина так и есть: для одних человек выглядит лучом света, для других — удушающей тьмой.       Настойчивый стук в дверь вырывает Элизабет из неторопливых раздумий.       Сестра Бекки, иногда гостящая в Чарльстоне, решает отправиться в Филадельфию вместе со всей приятной компанией и теперь разглядывает свою давнюю знакомую со всем пристрастием строгой монахини.       — Да вы опять в положении, миссис, — она с удивлением всплескивает руками, останавливаясь посреди комнаты в своей рясе урсулинки. — Одного-то болезного уже в мир наш грешный принесли, теперь и второго задумали выносить. А ведь дьявол не способен породить ничего здорового и крепкого, а вы все под него ложитесь. Не жалко вам дитя неродившееся?       Элизабет недружелюбно сжимает губы.       — Что вам угодно, сестра?       — Да матушка-настоятельница вам подарочек передала, вот я вас и искала, — монахиня протягивает ей холщовый мешочек. — Уж не знаю, что там, но полагаю, вам пригодится.       Элизабет безразлично кладет мешочек в один из саквояжей, не открывая его и тем самым не удовлетворяя любопытства сестры Бекки.       Постояв в ожидании, та переступает с ноги на ногу и вопросительно смотрит на Элизабет.       — Мы около года не виделись, миссис Мортон, — подмечает сестра Бекки со вздохом. — А вы стали гораздо хуже выглядеть. Не поколачивает ли вас ваш дьявол?       — Что-то я не вижу, чтобы вы сильно молодели, сестра, — отрезает Элизабет, с трудом защелкивая саквояж. Агата упросила ее взять несколько разноцветных отрезов ткани для девочек-сироток. — Впрочем, вы же держите себя на самой строгой пище, так что я не удивлена излишней вытянутости вашего лица.       — Зря вы тогда за дьявола пошли, зря, уже по вам вижу, что пожалели, да теперь не деться никуда, — сестра Бекки сочувствующе вздыхает. — А я чего пришла-то еще: не могли бы вы, миссис, меня в каюту поудобнее поместить, у меня болезнь морская, так в трюме с матросами худо будет.       Элизабет приподнимает брови, желая съязвить какую-нибудь богохульную шутку, но потом кивает. Матушка-настоятельница помогла ей несколько раз, приняла к себе нескольких девочек, желающих стать монахинями, присылала теплые вещи и монастырские постные сладости. Отчего-то она благоволит к Элизабет и Августу, хотя та считает, что ничем матушкиной любви не заслужила.       Хуже всего приходится отстраненному от управления своим кораблем и людьми Гилберту. Как только порт Чарльстона остается позади, он уходит в свою каюту и с подчеркнутым равнодушием ложится на узкую кровать поверх одеяла.       Боли в ноге еще изредка беспокоят его, и левый глаз практически не видит, что только усугубляет его мрачное настроение. Плохо видящий капитан не годится для службы и часто отправляется в вечное увольнение.       — Послушай, Гилберт, ты не находишь, что это некий знак? — Элизабет придвигает стул к изголовью кровати и терпеливо кладет руки поверх платья. — Ты ведь давно говорил, что Мэри скучает и просит тебя меньше времени проводить в море. Кто знает, возможно, тебе пора проститься с морем?       — Море — часть моего сердца и моей души, я не собираюсь от него отказываться, — холодно отзывается Гилберт, не поворачивая голову в ее сторону. — Если Мэри любит меня по-настоящему, она обязана понимать, что у человека бывает несколько страстей.       Элизабет тихонечко вздыхает. Она не особенно расположена к Мэри, но тем не менее уважает ее за преданность не только материнству, но и заботе о больных и сиротах. И прекрасно понимает, что поведение Гилберта просто добавляет Мэри лишнюю головную боль и тревогу.       — Если ты любишь ее по-настоящему, то стоит задуматься о том, чтобы проводить рядом с ней и детьми столько времени, сколько возможно, — резонно замечает Элизабет, скрещивая пальцы. — Ты женатый человек, Гилберт, и женат не на океане. Мы, женщины, многое терпим, однако это не значит, что мы принимаем бесконечную эгоистичность, присущую любому мужчине. Мы остаемся рядом, но наши чувства исчезают. Тебе хочется всякий раз возвращаться к разочарованной жене?       Гилберт мрачно отвечает:       — Мне хочется избавиться от опиума и вместе с тем я страстно жажду еще один глоток настойки. Вот и все, чем занята моя голова сейчас.       — На корабле нет опиума, ни одной бутылки.       — Я захватил две склянки из Чарльстона. Украл из кладовой. — Он долго молчит, кривя губы. — Я сам себе отвратителен, Лиззи. Я был уважаемым капитаном с верной командой, теперь же я практически калека без должности, а все мои ребята, за исключением двоих или троих, сгинули в том сражении. Впереди суд и разбирательство, они продлятся бесконечно долго и закончатся тем, что у меня навсегда отнимут море.       Элизабет методично поправляет складку платья.       — Ты не остался один, Гилберт. Даже если они отнимут у тебя море, останусь я, останется Мэри и твои дети, ждущие тебя дома. Кроме того, занятием тебя непременно обеспечат: опыт ты имеешь огромный, будешь нужен в морском департаменте...       — Среди холеных лиц, которые ни разу не нюхали морскую соль! — Гилберт приподнимается и изо всех сил ударяет кулаком по прикроватному столику. Элизабет даже не вздрагивает. — Ненавижу их, они только и умеют, что болтать всякую чушь с умным видом, а сами ни разу не совершали ни единого плавания. Я их всех там поубиваю в приступе бешенства, так что поступать на службу в департамент — дело гиблое.       Элизабет поднимается и смотрит на него сверху вниз. Лицо его, некогда красивое своей благородной красотой, теперь обезображено шрамом.       — Любуйся, любуйся уродцем, — брат угадывает ее мысли. — Как думаешь, Мэри обрадуется, когда увидит меня таким?       — Мэри обрадуется, если услышит, что ты перестал сходить с ума по своему морю и взял себя в руки, — нравоучительно произносит Элизабет. — Если ты хочешь любить исключительно море и ветер, не стоило жениться. Ты в первую очередь муж и отец, а потом уже капитан, и если для тебя все наоборот, то я это осуждаю, так и знай.       — Миссис учительница, — фыркает Гилберт раздраженно. — Подай мне склянку из саквояжа и поди вон. Я хочу остаться один.       Элизабет оставляет его просьбу без внимания и молча уходит из каюты. Нет, как же хорошо, что она выбрала жизнь без мужчин с их страстями, метаниями и капризами, и как же она будет счастлива, если родится девочка. Ее маленькая Эльза.       — Гилберт продолжает злоупотреблять опиумом, — она садится на диван подле матери в просторной кают-компании. — Ты не знаешь, как помочь ему выбраться из этого плена?       Мать поднимает на нее глаза, отрываясь от чтения попавшегося ей под руку потрепанного справочника о кораблях.       — Боюсь, для порки он слишком взрослый.       — Я говорю серьезно.       — Если серьезно, — мать со скучающим видом бросает книгу на стол, — то пусть разбирается сам, раз не приходит к нам за помощью. Если человек предпочитает тонуть, а не выплывать, не стоит бросать ему канат.       — Меня беспокоит положение Мэри.       — Мэри ни в чем не будет нуждаться в любом случае, — отрезает мать спокойно. — Я устала от мужчин, которых надо уговаривать уделять внимание своей семье. Георг мог часами заниматься со мной любовью, но заглянуть к своей жене и справиться о ее состоянии и настроении ему не приходило в голову, он сразу же становился занят. Если Гилберта прикончит опиум, Мэри вздохнет свободно — гораздо свободнее, чем сейчас.       Элизабет глубоко сомневается в правдивости материнских слов. Мэри отличается от них обеих тем, что нуждается в ласке и мужской нежности, хотя при необходимости и может без них обойтись.       — Мама, я должна признаться тебе, раскрыть неприятную правду, — говорит Элизабет ровно, когда приходит в каюту матери через неделю пути, но сердце ее бьется предательски учащенно. К вечеру они окажутся в Вирджинии, и дольше оттягивать разговор невозможно. — Возвращаясь домой из Лондона, я встретила одного человека, он был совершенно не похож на добропорядочного джентльмена и откровенно ужасен... Я встретила своего отца.       Мать резко выпрямляется, и копна ее иссиня-черных вьющихся волос напоминает встревоженное гнездо змей.       — Я убила его собственными руками.       — Он выжил, мама, и он живет недалеко от меня, навещает Августа, преподает в университете, — тихо возражает Элизабет. — Он хороший человек.       Мать больно приподнимает ее лицо за подбородок, впившись в него пальцами.       — Почему не сказала мне раньше? Прошло уже несколько лет! А этот чертов мерзавец протоптал к тебе дорожку и наслаждается обществом дочери и внука.       — Я подозревала, что ты рассердишься.       Мать сверкает темными глазами.       — Он бросил меня, беременную, ради чертовых денег и должностей. Вся его любовь была сплошной ложью.       — Мама, но ведь и ты не рассказала ему всей правды потом, когда отнесла меня в приют, — урезонивает ее Элизабет, не двигаясь с места. — Он был уверен долгие годы, что я мертва. Кто знает, как бы он поступил, если бы знал о моем существовании?       — Плевать он хотел на младенца, — мать зло кривит губы. — Сейчас ты занимаешь хорошее положение, вот он тобой и пользуется. Разумеется! Весьма удобно любить богатую и влиятельную дочь. Мерлин, Лиза, и как тебе только пришло в голову скрывать от меня всю правду.       — Я не сожалею о том, что сделала.       Мать не отвечает, отворачиваясь к окну, за которым искрится под заходящим солнцем бирюзовая гладь. Грудь ее непривычно нервно вздымается и опускается, но лицо сохраняет непоколебимую невозмутимость.       Накидывая плащ и затягивая шнурок, Элизабет размышляет, что только первая любовь оставляет на сердце человека такие глубокие раны, что они кровоточат даже десятки лет спустя.       Отец отчего-то встречает ее на террасе, и по выражению его лица Элизабет сразу же понимает, что случилось что-то страшное. Мать, поднявшись по лестнице вслед за ней, с неприкрытым презрением смотрит в лицо человека, которого некогда пыталась хладнокровно убить.       — Маленький индеец умер позавчера, — глухим, срывающимся голосом произносит отец и проводит ладонью по лицу. — Оспа добралась до нашего дома через посыльного, который привез запасы еды. Август болен, но все еще жив, мы не отходим от него ни на шаг. Мы практически последние, кого коснулась болезнь, город уже оживает, скоро карантин снимут везде. Не подходи ко мне близко, Лиза.       — Тебе нельзя входить, ты в положении, — мать с силой останавливает ее, взяв за локоть. Элизабет только стонет, но не пытается сопротивляться. — Я пойду сама и проведаю внука, я болела драконьей оспой много лет назад, со мной ничего не случится, эта зараза похожа одна на другую. А ты сейчас же езжай домой. Не беспокойся, мальчик не умрет.       На дрожащих от ужаса ногах Элизабет забирается внутрь экипажа и обессиленно падает на мягкое сидение. Только не Август! Только не ее невинное дитя! Он ни в чем не виноват... Сквозь слезы Элизабет дергает за шнурок, и кучер, громко цокнув языком, увозит ее прочь от отцовского дома.

Вероника

      По решению семейного совета, состоящего всего лишь из Кастора и миссис Снейп, Урсула остается в особняке Блэков до полного устранения опасности со стороны лорда Спенсера.       — Не понимаю самого главного: наш дом скрыт всеми защитными заклинаниями, и обычное поисковое попросту увело бы мерзавца по неправильному пути. Не представляю, правда, что именно изменилось, — Кастор хмурится и потирает лоб. — Откуда убийца знал, что миссис Принц прячется у нас?       — Вычислил, — предполагает миссис Снейп, со вздохом опираясь ладонями о спинку кресла. — Иногда к правильному ответу приводит не магия, а логика. И очень многие волшебники испытывают с ней проблемы.       — Умные убийцы волнуют меня еще сильнее, — признается Кастор обеспокоенно, взглянув на нее искоса. — Они не оставляют улик. Правда, и встречаются они крайне редко, но оттого особенно опасны. Я завален делами по горло, мои молодцы, разумеется, роют носами землю, но за человеком, способным перемещаться во времени, сложно уследить.       Войдя в гостиную вместе с миссис Снейп, Вероника останавливается и понижает голос.       — Мне пришла в голосу странная мысль, — произносит она медленно и не поднимая глаз. Рано или поздно ей все равно пришлось бы сказать правду, и сейчас самый подходящий момент. — Что, если убийца смог пробраться в дом из-за того, что я больше не ношу медальон Ланселота?       Миссис Снейп несколько секунд молчит, потом взволнованно переспрашивает:       — Что случилось с медальоном?       — Филипп забрал его себе. Видите ли, он считает, что Фабиан может выслеживать меня, и если медальон попадет в его владение, случится страшная беда, — поспешно объясняет Вероника, но миссис Снейп озадаченно закусывает губу, как всегда делает в момент размышления. — Что-то не так?       — Мисс Блэк, вы уверены, что говорили именно с Филиппом? — карие глаза миссис Снейп устремляются на нее. — Нельзя было отдавать медальон, не спросив какой-нибудь информации, которую знает исключительно Филипп. Вещь невероятно ценная и опасная в чужих руках... Боюсь, вас могли обыграть, вы неопытны, и вашей вины нет. Впрочем, я могу и ошибаться, и Филипп действительно счел необходимым быть осторожнее и просто решил появляться тогда, когда ему удобно. Конечно, нам с вами это доставит много неудобств, но сделанного не воротишь. Если вам что-то понадобится, используйте портал, мисс Блэк. И будьте осторожны.       Вероника вместе с горничной Анной помогают Урсуле навести порядок в спальне после того, как восстанавливают окно заклинанием и уничтожают следы крови на паркете, постелив сверху новый персидский ковер.       — Я в любом случае не стремлюсь мгновенно перебираться в особняк, где живет миссис Принц, — заявляет Урсула искренне, расслабленно оглядывая свои маленькие владения. — Я бы предпочла иметь его в безраздельном пользовании, однако понимаю, что в далекой Индии живет миссис Дэвис, и она имеет право на часть наследства.       Вероника слушает ее рассеянно, в своих мыслях вновь и вновь возвращаясь к словам миссис Снейп. Холодок ужаса пробегает по ее спине, оставляет металлический привкус тревоги во рту.       — Вам нехорошо? — осведомляется Урсула, раскладывая вещи на свой вкус, и придвигает глубокое кресло поближе к камину. Анна, осмотрев спальню удовлетворенным взглядом, уходит, шурша платьем, и тихонечко прикрывает дверь.       — Я полагаю, Маргарет вряд ли захочет претендовать на свое наследство, — замечает Вероника, с силой заставляя себя не думать о медальоне. — Она совершенно не терпит всякой бумажной волокиты и не осмелится ничего у вас просить, не беспокойтесь. У господина Дэвиса есть небольшой двухэтажный домик под Линкольном, который достался ему от отца, сейчас там живут его тетушка и кузина, они занимают комнату и гостиную. Если Дэвисы вернутся, домашний уголок, пусть и немного стесненный, для них найдется.       — Замечательно, — произносит Урсула не скрывая радости. — Меньше всего мне бы хотелось делить дом с незнакомцами. О мистере Дэвисе я ничего дурного не скажу, он человек порядочный. Но женщине так сложно ужиться с другой женщиной в одном пространстве, и я бы хотела избежать всяческих недоразумений.       Вероника понимающе склоняет голову. Разумеется, приятнее властвовать безраздельно в своем собственном доме, не опасаясь сделать что-нибудь неугодное и раздражающее. И потом, молодая семья не должна жить под чьим-то надзором, ей приятнее свобода и спокойствие.       Как бы Вероника ни пыталась отогнать мрачные мысли, они преследуют ее везде со дня разговора с миссис Снейп. Чтобы хотя бы немного развеяться, она решает отправиться на раннюю утреннюю прогулку верхом в сопровождении вооруженного грума — по настоянию Кастора.       В Гайд-парке пустынно и прохладно, редкие прохожие или торопливо идут по своим делам, или неспешно наслаждаются весенней свежестью воздуха.       Лорда Вульфа Вероника замечает не сразу, погрузившись в свои тяжелые сумрачные мысли. И когда он неожиданно оказывается прямо перед ней на своем чистокровном гнедом жеребце с белой звездой на лбу, она резко осаживает свою нервную вороную кобылу.       — Приятная встреча, мисс Блэк, — лорд Вульф галантно приподнимает черную шляпу. Он весь в черном, будто сошел со страниц книги о вампирах. — Вы ранняя пташка, я погляжу. Приятно знать, что в отличие от других леди, нежащихся в постели до полудня, вы весьма деятельны. И как вам идет эта голубая амазонка! Могу я сопровождать вас по парку?       — Если вам того хочется, — уклончиво отвечает Вероника, не выражая никаких эмоций кроме любезного безразличия. — Я не особенно разговорчива по утрам.       — Что же, — он умелым движением разворачивает лошадь и равняется с ней. — Вы можете молчать, а я тем временем расскажу вам немного о себе. Вы наверняка упрекаете меня в сокрытии какой-нибудь зловещей тайны. Что же, ничего предосудительного я не совершил, если вы думаете о несчастной брошенной девице или бесчестной дуэли в Париже. Нет, я вырос здесь, в старой доброй Англии, с ее народными танцами в тавернах и легендами про Ричарда Львиное сердце. Отец мой умер рано, а мать не питала ко мне особой любви, поэтому все внимание доставалось от тетушки Грейс. Мы были добрыми друзьями... Довольно продолжительное время. Знаете, рядом с вами я особенно чувствую, насколько одинок.       Вероника слушает его с замирающим сердцем, понимая, что знает подобную историю, и знает ее от Филиппа. Все внутри нее сжимается от ужаса и осознания, что она уже несколько недель находится так близко к человеку, обладающему страшной магической силой. Человеку, пытающемуся получить магическую силу Филиппа в своих корыстных целях. Ей следует быть предельно осторожной в своих словах.       — Мне удивительно, что об одиночестве говорит джентльмен, чьи люди нападают на беременную женщину, — жестко произносит Вероника, с силой сжимая в ладони рукоять хлыста.       — Прошу прощения, леди Блэк?       — Ваш слуга, лорд Спенсер, намерен убить Урсулу Принц и безжалостно расправился с ее мужем, — чеканит Вероника, разворачиваясь к нему всем телом. Кобыла нервно закусывает железо. — Не делайте вид, что вам ничего неизвестно, сэр, раз уж вы решились себя раскрыть. Должна ли я обращаться к вам как к господину Мраксу?       Фабиан хмурится. Непонятно, что изумляет его сильнее: то, что Вероника знает про него всю правду, или смерть Киллиана, но Вероника не собирается верить ни единому его слову или выражению лица. Он задумал очередную игру, и значит, Филипп был совершенно прав, забрав у нее медальон и спрятав у себя.       — Киллиан Принц мертв? — наконец произносит он с нотками едва сдерживаемого гнева. — Вы можете считать меня подлецом и мерзавцем, мисс Блэк, видимо, Филипп достаточно рассказал вам обо мне, но я не лжец. Я не давал распоряжений убивать юного Принца. Лорд Спенсер принял решение самостоятельно, и я крайне им недоволен, нет, я разъярен.       Вероника недоуменно приподнимает брови.       — Ваш человек принимает решения, способные полностью изменить мир. Впрочем, если бы Филипп исчез из бытия, вам бы это только сыграло на руку, ведь так?       Фабиан принимает оскорбленный вид. Он хороший игрок, думает Вероника про себя, но и она умеет играть в те же придворные забавы, изображая то, что необходимо изобразить в подходящий момент.       — Вы неверно понимаете мое отношение к Филиппу, мисс Блэк, и полагаю, он и сам находится в заблуждении, — вкрадчиво возражает лорд Вульф — как же ей теперь называть его? — и наклоняется поближе к ней, обдавая запахом мужского одеколона. — Я хочу стать его братом, его другом, разделить с ним магию и силу.       Вероника скептически поджимает губы. Время, проведенное в шляпном магазине наедине с господином аптекарем, не прошло для нее даром.       — Вы можете очаровывать своими сладкими речами кого угодно, сэр, — невозмутимо отвечает она, высылая лошадь рысью. — Вы можете взывать к женской чувственности любыми способами, но я никогда не буду вам принадлежать. Думаете, вы смутите меня своими взглядами? Волнения плоти не победят верность моего сердца, сэр.       Фабиан с любопытством рассматривает ее. Он держится в седле великолепно, видимо, имея огромный опыт верховой езды.       — Вы непростое существо, мисс Блэк, даже если вам самой кажется, что в вас нет ничего такого, что способно разрушать миры. Я всего лишь хотел понять, чем вы привлекли Филиппа, но теперь и сам стремлюсь к встрече с вами. О любви я ничего не знаю, я отрицаю ее существование, я отрекаюсь от нее.       — Как отрекаются от существования снега люди, живущие в песках Африки.       Несколько минут они едут бок о бок. Встретившаяся им леди Саффолк на утренней прогулке со своей компаньонкой и сворой левреток одаривает их изумленной, но понимающей улыбкой.       Наконец Фабиан прерывает молчание:       — Любовь делает человека зависимым, позволяет другому обладать тобой.       — Вы говорите о корыстной любви, сэр. — Вероника натягивает поводья, и кобыла переходит в шаг. — Видите ли, у всякого явления на свете есть множество оттенков. Дружба и любовь воспринимаются человеком по-разному, зависят от его воспитания и мировоззрения. Если вы заводите дружбу, чтобы преуспеть в канцеляриях и ведомствах, то это дружба ради корысти. Если вы прикрываете спину простого солдата во время боя — ваша дружба искрення и чиста. В мире нет черного и белого, хотя так думать, разумеется, гораздо приятнее.       Фабиан пожимает плечами.       — И ради чего мне прикрывать чужую спину? Как мне узнать, что тот, другой, поступил бы точно так же? Люди, мисс Блэк... Я знал очень многих людей, все они никогда бы не пожертвовали собой ради меня.       Вероника с сожалением улыбается.       — И вы снова африканец, сэр.       — Позвольте, вы пытаетесь убедить меня в том, что человек умеет любить другого человека просто так?       — В моих силах лишь объяснить вам, что это возможно, но убедить вас — ни в коем случае. Один человек много раз говорил мне: убеждать в чем бы то ни было собеседника — пустая трата времени.       Фабиан коротко смеется. Странный смех, будто вырвавшийся из его горла помимо воли.       — Прошу прощения, сэр, но мне пора возвращаться домой, — Вероника останавливает кобылу и тянет за цепочку часиков, вынимая их из-под жакета. — Я не привыкла опаздывать к завтраку, тем более что племянники могут капризничать в мое отсутствие.       Фабиан почтительно склоняет голову.       — До встречи, мисс Блэк. Вы ведь позволите мне и дальше внимать вашим словам?       — Не нахожу в вашем поведении ничего забавного, сэр.       — О, поверьте, я не смеюсь. — Фабиан становится невероятно серьезным. — Я хочу разгадать вас, и похоже, это весьма увлекательная задачка. Вы очень, очень интересная личность, мисс Блэк. Я даю вам слово, что лично поговорю с лордом Спенсером и вынесу ему наказание за то, что он действует без моего одобрения. Вы будете удовлетворены?       — Я не мстительна, — возражает Вероника горячо. — Я не прошу проливать кровь за кровь и не поддерживаю такой способ борьбы с врагами. Однако, если лорд Спенсер откажется от преследования миссис Принц, я буду знать, что и вам не чужды некоторые человеческие чувства.       Едва дождавшись окончания завтрака, Вероника уходит в свою комнату и настоятельно просит Анну не беспокоить ее некоторое время. Она расхаживает из угла в угол, отчаянно прижав руки к груди, где бьется ее испуганное сердце.       Что ей делать? Боже, что же делать?       Вероника разрывается перед выбором: немедленно рассказать обо всем брату или скрыть правду до подходящего момента. Кастор ничем не поможет в борьбе с Фабианом, только раздражит его и, возможно, погибнет от его руки. Филипп предупреждал об огромной силе той магии, которой обладает Мракс, а Кастор, конечно, не остановится ни перед чем, чтобы заполучить его в свой Тауэр, но ничего хорошего не выйдет, все мракоборцы погибнут. Интуиция, женская интуиция подсказывает Веронике скрыть истинное имя лорда Вульфа, потому что она чувствует, что тот заинтересован в ней, какой бы природы ни был его интерес.       Это поможет выиграть время. И ей, и Филиппу, а может быть, узнать тайные стремления Мракса.       Достаточно ли у нее опыта, чтобы играть с таким опасным противником?       Нет. Разумеется, нет.       Но она обязана попытаться.       ...В доме поверенного Вероника ненароком сталкивается с лордом Кавендишем. Он выглядит очень утомленным и отчаявшимся, сильно погруженным в себя. Его светлые волосы взъерошены, шляпа сползла на затылок.       — О, мисс Блэк, неужели я настолько отвратителен всем? — он пытается взять ее за руку, но потом, одумавшись, выпрямляется. — Я желаю мисс Дженвей только самого лучшего, я мечтаю видеть ее своей женой, она удивительная девушка!       Вероника склоняет голову набок, пытаясь успокоить и урезонить его.       — Послушайте, лорд Кавендиш, вы как и всякий мужчина сейчас ставите на первое место свои страдания. Вас отвергли! Опять. Ужасно! Но почему вас отвергли? Вы не подумали о причине, сэр?       Генри часто моргает, воззряясь на нее с недоумением.       — О причине?       — Вы сами прекрасно понимаете, что мисс Дженвей больна, что ее здоровье не выдержит нашей нескончаемой сырости и холода. Она яркая орхидея, а вы пытаетесь превратить ее в живучий вереск, выживающий даже на зимних пустошах, — негромко замечает Вероника, стараясь, чтобы голос звучал как можно деликатнее. — Если вы хотите, чтобы мисс Дженвей приняла ваше предложение, вам стоило бы предложить ей перебраться на Ямайку.       — И оставить здесь службу? Все, чего я добился в Министерстве таким трудом, добился ради наших солдат?       — Нельзя получить все сразу, лорд Кавендиш, — с огорчением отвечает Вероника и касается его плеча. — Иногда чувства требуют от нас жертвы, но, жертвуя, мы отдаемся любви и заботе о том, кого любим. Я понимаю ваше рвение и уважаю его, но вы ставите его выше благополучия другого человека. Ни одни реформы не стоят жизни девушки.       Лорд Кавендиш не находится с ответом и, поклонившись, пропускает Веронику на лестницу.       Квекку с довольным видом уже укладывает вещи, напевая под нос незнакомую южную мелодию, мисс Дженвей же сидит в кресле, укрывшись теплым кашемировым пледом. На щеках ее вновь играет нездоровый румянец.       — Я вас ждала, мисс Блэк, — увидев Веронику, она поспешно поднимается и горячо обнимает ее. — Я ужасно ждала вас! Вы, верно, встретили Генри... лорда Кавендиша на лестнице. Он умолял меня остаться, но... Делу моему снова дали ход, и я надеюсь, что в этот раз получу бумаги на наследство и обладание землей через некоторое время. Благодарю вас за теплоту и поддержку, за заботу, мисс Блэк, я вас не забуду.       — Когда вы отплываете?       — Через три дня, — мисс Дженвей искренне радуется предстоящему путешествию. — Не верится, что я снова встречусь с ласковым солнцем. Как у вас здесь мрачно! Будто в могиле. Нет, нет, в Лондон я никогда не вернусь... Хотите чай? Квекку раздобыл чудесный чай.       Вероника охотно соглашается, ухватившись за возможность забыться, и остаток вечера обе девушки проводят за доверительной и приятной беседой, а потом долго и тепло прощаются — возможно, навсегда.

Сибилла

      Гарем визиря занимает весь второй этаж небольшого дворца и размещается в десяти просторных комнатах. Сибилла, пока что живущая в особых покоях, предназначенных для тех, кто лишь стоит на пороге принятия Аллаха и очищения души и тела, каждый день слушает искусное пение девушек, звуки музыкальных инструментов и переливчатый женский смех. Покои выходят окнами в сад, где бродят павлины и цветут необычные южные цветы.       За Сибиллой ухаживают две пожилые женщины: они переодевают ее в мягкую тунику и шелковый длинный кафтан, волосы укладывают в сложную прическу, какие носят в гареме, украшают ее бусинами.       Из их разговора с ней, включающего лишь активные жесты, Сибилла понимает, что ей дадут новое имя, а все прошлое умрет, и для нее начнется новая, роскошная, сытая и счастливая жизнь.       Визирь приходит к ней в конце пятого — Сибилла непременно считает — дня ее пребывания в гареме. В теплом солнечном свете, льющемся из окна, он выглядит не так страшно, как в сумраке их первой встречи. Ему около пятидесяти лет, морщины старят его лицо, но глаза светятся доброжелательностью.       — Вам не стоит меня бояться, — произносит он ласково, остановившись перед Сибиллой, и разглядывает ее с нескрываемым удовольствием. — Сладострастие мой единственный грех, но я борюсь с ним со всем упорством грешника. Я щедр и мягок, не жесток. Я даю своим женщинам все, что они пожелают.       — Кроме свободы.       — Никто из них не желает свободы, — возражает визирь спокойно. — Здесь они проживают лучшую жизнь, в довольстве и заботе. Им нет необходимости думать, как добыть деньги на пропитание или крышу над головой. Многие девушки мечтают попасть в гарем — точно так же как на вашей родине девушки стремятся получить внимание влиятельных людей. Вот только попав в гарем однажды, девушка остается под моей защитой навсегда, в вашей же стране от любовниц избавляются самыми страшными способами.       Сибилла не решается с ним спорить: отчасти потому что не видит смысла переубеждать человека с противоположным ей видением жизни, отчасти потому что чувствует правду в его словах. Европейское общество дает женщине иллюзию свободы и выбора, на самом деле держа ее так сильно за горло, что порой становится тяжело дышать. Закон не встанет на сторону женщины, церковь не встанет на сторону женщины, если она попросит дать ей развод: всюду правят мужчины, а если ей и даруют свободу, то обязательно отнимут все прочее и оберут до нитки.       — Я дам вам новое имя, я назову вас Мириам, что означает "любимая", — сообщает визирь, заложив руки за спину и прохаживаясь по покоям. — Церемония вашего вступления в гарем начнется завтра с первыми лучами солнца. Вы читаете Коран, нашу священную книгу? Мой слуга Амим должен помочь вам разобраться со всеми тонкостями нашей веры.       — Читаю, господин. — Сибилла решает, что игра в покорность правильнее, чем попытка доказать свое равнодушие ко всем подробностям священной книги. — Местами нахожу ее невероятно интересной. Амим толковый учитель, я почти все понимаю, что он говорит.       Визирь одобрительно улыбается.       — Замечательно. Вы делаете первые шаги, Мириам. Признаться, я опасался, что с вами будет сложно ладить, но вижу, что ошибался. Господин Эйвери вновь не подвел меня: он привез мне невероятной красоты девушку с прекрасными манерами. Я жалею, что не вознаградил его большей суммой, он того заслуживает.       — Учит ли Амим арабскому и персидскому? — интересуется Сибилла небрежно. — Только вы и он говорите на одном со мной языке, а если уж мне суждено остаться здесь, я бы хотела иметь возможность дружить с другими девушками.       — Я удивлен вашему рвению, — визирь широко и благосклонно улыбается. — Разумеется, я попрошу его начать упражняться с вами завтра же после церемонии. Не беспокойтесь, я не трону вас пока вы не будете готовы, я терпелив и лишь разжигаю аппетит ожиданием.       Когда визирь наконец оставляет ее одну, Сибилла ложится на широкую кушетку и взбивает подушки. Изящный изгиб окна нравится ей своей необычностью. Все же Восток красив, невозможно не признать, не разглядеть эту ажурную красоту.       Завтра утром она станет одной из наложниц в гареме, ей дадут новое имя и новую судьбу. Может быть, в этом и есть ее путь? Она никому не была нужна по-настоящему: ни брату, занятому магической борьбой, ни Веронике, мечтающей о Филиппе и семейной жизни, ни господину аптекарю, который видел в ней лишь способную ученицу, ни Киллиану — потому что он лишь воображал ее. Эйвери продал ее.       Возможно, она была неправа относительно существования некого хитрого плана, и он в самом деле продал ее в обмен на возможности.       Впрочем, человек существует сам по себе, размышляет Сибилла, подложив локоть под голову. Даже если всем наплевать на его судьбу, он способен жить и созидать или разрушать. Необязательно искать поощрение и поддержку у тех, кто не хочет их давать. Необязательно хоронить себя в гареме лишь потому, что все люди из ее прошлого равнодушны к ней. Она умна, и она способна сама управлять своей судьбой. Гарем может стать ненадолго ее убежищем, пока она придумает, как отсюда выбраться, а знание местных языков поможет ей в этом преуспеть.       ...Вечерние тени заполняют комнату, легкий ветерок колышет белоснежные кружевные занавески, когда Сибилла просыпается от ленивой дневной дремоты. Одна из гаремных девушек приносит ей скудный ужин, положенный перед вступлением в новую жизнь: пресные лепешки с ложкой меда, сухофрукты и несколько кусочков вяленого мяса.       Поужинав без особенного аппетита, Сибилла забирается на кушетку с книгой восточного поэта и гладит пальцами страницы с вязью, пытаясь проникнуть в тайну символов.       И замечает, что девушка, принесшая ужин, сидит в уголке и с интересом наблюдает за ней.       Сибилла невольно передергивает плечами, но продолжает рассматривать книгу, любуясь завораживающими картинками.       Как странно! Видимо, она была настолько увлечена своими мыслями, что не заметила, как служанка осталась — видимо, это тоже часть обычая.       — Вы выглядите удивительно безмятежно, — произносит голос спустя некоторое время. — И вам идет гаремное одеяние. Если бы у меня был гарем, я бы одел вас именно так.       Сибилла быстро поднимает голову от книги. Вместо служанки перед ней стоит Эйвери.       — Последний пузырек оборотного зелья, — объясняет он спокойно. Сибилла, отшвырнув томик поэзии, стремительно оказывается возле него, не сразу находясь со словами. — Судя по вашим плотно сжатым губам, вы не слишком рады меня видеть, дорогая.       — Вы пришли за мной?       — Разумеется.       Сибилла тяжело дышит, разглядывая выражение его лица в сумерках комнаты.       — Убирайтесь, Томас. Я никуда с вами не пойду, с меня хватит ваших чертовых игр, — приглушенным голосом отвечает она, яростно сжав кулаки. — Вы только играетесь людьми, а я как дурочка начинаю доверять вам, проникаться вашими делами, вашими мыслями и идеями... А потом оказывается, что все, что вы делали — ложь, что вы готовили меня для гарема, вы продали меня за возможности... Это игра или правда? Вы действительно собирались продать меня визирю, или это очередной план хитроумного Одиссея?       Эйвери вдруг становится несчастным, в глазах его таится вина.       — Я действительно намеревался продать вас...       — Убирайтесь!       — Прошу вас, выслушайте меня, — он берет ее за запястье, но Сибилла гневно отдергивает руку. — Пожалуйста, выслушайте. Я скажу вам всю правду, клянусь.       — Правду? Вы не умеете говорить правду! Уходите, Томас, я не желаю вас видеть, я устала от вас и ваших историй.       Он печально опускается на колени и склоняет вниз голову, темные кудри скрывают часть лица. Сибилла, посмотрев на него пристально несколько долгих секунд, раздраженно взмахивает ладонью, показывая, что ей безразлично, что он собирается сказать, и подходит к окну.       — Я в самом деле задумывал продать вас в Багдад еще до того, как нас обвенчали, — тихо начинает Эйвери, не двигаясь с места. — Видите ли, визирь обладает знаниями, полезными связями и драгоценностями, он мой своеобразный друг, о чем, разумеется, турецкий султан и его подданные даже не подозревают. В обмен на девушек из разных экзотических для Багдада стран вроде Англии или Франции, обученных искусству любви, визирь милостиво предоставляет мне разные услуги, в основном археологические и научные. Человек он мягкий, не извращенный и не жестокий, в гареме его всегда царит счастье, радость и смех, как вы успели убедиться, находясь здесь. Против воли девушки не занимаются тем, чего им не хочется, включая любовные утехи, их уважают и ценят. Заполучив вас в жены, я сразу выиграл несколько партий: я хотел вас, хотел безумно, наблюдая за вами в Лондоне, а получив вас, рассчитывал насытиться вами сполна до того, как лично отправлю в гарем Багдада и передам визирю. Здесь христианские браки не имеют силы, о законности их знают только европейцы, поэтому я не боялся ничего нарушить. Однако...       — Однако? — Сибилла поворачивается к нему, рассерженно хмуря брови. — Продолжайте вашу крайне занимательную историю.       Эйвери не поднимается с колен, глядя на нее снизу, почти исподлобья, и во взгляде его вместе с виной проступает мольба и отчаяние.       — Я люблю вас, Сибилла.       Она настолько не ожидает услышать эти слова от него, что остается безмолвной.       — Я люблю вас, — повторяет он упрямо и таким тоном, будто убеждает сразу их обоих. — Вы станете смеяться, пожалуйста, смейтесь. Я не хотел возвращаться сюда, за вами, я был рад избавиться от вас наконец, потому что в какой-то момент неистово ненавидел вас за то, что вы сделали со мной. Вы шаг за шагом показывали мне, что вы такое на самом деле, что вы — настоящая женщина, которой я никогда раньше не встречал среди шлюх и наивных дурочек. Вы поддерживали меня, пусть и сдержанно, не зная, что я уготовил для вас. Вы рисовали на раскопках из страсти к искусству древности, хотя и презирали меня. Вы спасли мне жизнь несколько раз.       Сибилла цедит сквозь зубы:       — Сожалею об этом.       — Я отрицал увлечение вами, я уверял себя, что мне нужно лишь ваше тело, ваше восхитительное тело, но раз за разом я ошибался, — Эйвери яростно качает головой, глядя на нее умоляюще и одновременно с нескрываемой одухотворенностью. — Мне захотелось понять, о чем вы думаете, хотелось показать вам различные удивительные вещи прошлого и разные строения, поделиться с вами своими идеями. Вы слушали меня внимательно, впитывали мои слова, обдумывали, вели со мной беседы, каких не вел никто, я узнавал вас постепенно... Признаюсь, в какой-то момент мне стало страшно: вы заявили тогда, что совершенно не против рождения ребенка, и так в моем сознании появилась картинка прелестного дитя, Брисеиды. Клянусь, я не лгал и не притворялся, говоря о ней! И тогда... в самом конце... Мой страх одержал верх. Я долго не понимал, что со мной происходит, но когда осознание озарило меня как удар молнии, я испугался. Я боюсь любить вас, Сибилла, но я не могу справиться с этим чувством, оно сильнее меня, оно охватило меня целиком и указало на свет, которого никогда не существовало в моей жизни. Мой отец издевался надо мной, мать испытывала равнодушие, и всю свою жизнь я отыгрывался за эту боль на других, принося тем самым себе удовольствие. Я скверный человек, Сибилла. Моя любовь к вам уродлива, но если бы вы только смогли простить меня и помочь мне стать тем человеком, чьи чувства смогли бы вас тронуть...       — Я презираю вас, — она задыхается от мысли, что он просит у нее невозможного после всего, что натворил. — Я не люблю вас и никогда — слышите? — никогда не полюблю. Вы омерзительны. Я могла стать вашим другом, а вы играли со мной, и своей игрой втоптали в грязь и уничтожили все тепло, что проросло во мне по отношению к вам. Убирайтесь, Томас, я не желаю больше слушать вас.       Он исступленно вскакивает на ноги.       — Сибилла, неужели вы не дадите мне даже крошечной надежды?       — Нет.       Она медленно отступает к окну, ощущая спиной холод мраморного подоконника. Эйвери в свою очередь приближается к ней, грудь его вздымается от волнения.       — Я прошу лишь о надежде.       Сибилла заглядывает в его глаза. В глубине их мерцают неподдельные огоньки мольбы. Возможно, он не лжет сейчас, возможно, он боролся с самим собой против своих же убеждений. Когда всю жизнь ты отрицаешь существование чего бы то ни было, признать его реальность и поверить в нее оказывается невероятно сложным.       — Вам нельзя здесь оставаться, Сибилла, — тихо произносит Эйвери, стоя совсем близко к ней. От него пахнет пылью и благовониями. — Вам нечего здесь делать, вам требуется простор, как дикой черной розе. Пойдемте со мной, прошу. Я не могу без вас, я постоянно думаю о вас, как думает о воде путник в иссушенной солнцем пустыне. Я дам вам свободу, даже развод, что пожелаете.       Сибилла слегка успокаивается. Взглянув на приоткрытые губы Эйвери, они шепотом произносит:       — Я не умею любить, Томас. Я не влюбчива, вы знаете.       Он горячо возражает, делая еще один шаг навстречу:       — Значит, в этом мы с вами похожи, и если вы дадите мне хоть маленькую возможность сблизиться с вами, я...       — Вы обещали мне помочь отомстить за Фрэнка. Или это тоже было очередной ложью?       Эйвери едва заметно поводит головой.       — Нет. Но признаться, я твердо намеревался отговорить вас от этой безумной идеи. Сибилла, поймите: вы энергичны как древняя римлянка, вы молоды, и вам нужно жить, а не уничтожать себя жаждой мести. Месть разрушает и опустошает, оставляя после себя лишь выжженную душу, вашего брата вы не вернете ни убийством, ни самопожертвованием.       Сибилла веско произносит:       — Значит, вы все-таки лгали мне и здесь.       — Ложь — мой давний и приятный спутник, не отрицаю, — шепотом произносит Эйвери. — Но она больше не нужна мне, теперь, когда вы все обо мне знаете. Прошу вас, Сибилла, идемте со мной, если вы останетесь в гареме, то уже никогда отсюда не выйдете. Драгоценности султана у меня, я подменил шкатулку, а все, кто нас сопровождал, мертвы. Мы доберемся до Истанбула — а после вы вольны делать то, что вам захочется, даже если вы откажетесь от меня.       Сибилла пристально вглядывается в его взволнованное лицо.       — Был ли Непреложный обет ложью?       — Нет. Я навсегда связан с вами, Сибилла, — Эйвери грустно улыбается, и на мгновение его глаза светлеют. — Видите ли, я уже тогда подсознательно понимал, что вы начинаете неуклонно привязывать меня к себе. Но я упорно отрицал идею о том, что любовь доступна моей проклятой душе, и что я в ней нуждаюсь.       — И вы таким образом навсегда отказались от главной части вашей жизни? Вы собирались продать меня и стать монахом?       — Я пресытился, Сибилла. Я устал от бесконечной вереницы женских тел, которых приятно ублажать, я искал глоток свежего воздуха, и я нашел его в вас. Если вы не дадите мне никакой надежды, я посвящу всю оставшуюся жизнь археологии и...       Резные двери ее покоев вздрагивают и приоткрываются. В комнату движением кошки проскальзывает человек, которого никто из них не ожидал встретить.       — Вы! — Юсуф с бешенством сжимает в ладони длинный изогнутый кинжал. Он одет как один из слуг визиря, и на голове его белеет тюрбан. — Какого шайтана вы здесь делаете, Томас?       — Я пришел за своей женой, — отрезает Эйвери, загораживая собой Сибиллу. — Что вам нужно?       — Я с самого первого дня распада нашей злосчастной экспедиции устроился на службу к визирю, — нетерпеливо отвечает Юсуф, нервно поигрывая кинжалом. — Я знал, что до ночи очищения и рассвета омовения пройдет шесть дней. Я хотел вызволить Сибиллу — мне противно называть ее миссис Эйвери — до того, как двери гарема захлопнутся за ней навечно, потому что не могу отдать ее другому. Однако вы устроили игру с оборотным зельем, и девушку, которую вы связали на кухне, уже нашли и сейчас приводят в чувство. Через несколько минут они появятся здесь, как только услышат, что она не поднималась в эту комнату. Но я знаю и другое: совсем скоро на дворец визиря будет совершено нападение: заговорщики в Багдаде затевают переворот, и он разразится с минуты на минуту.       Эйвери лихорадочно облизывает губы, обдумывая его слова.       — Все во дворце или погибнут, или попадут в чужие гаремы, — заключает он спустя несколько секунд. — Визирь — хороший человек, я обязан предупредить его, это дело чести. Юсуф, раз вы явились спасать мою жену, вы ведь явно придумали тщательный план побега?       Турок насмешливо отзывается:       — Безусловно.       — Уходите вместе с ней, немедленно, и ждите меня в Эль-Фаллудже около трех дней в скобяной лавке, хозяин знает меня, придерживает лошадей, — Эйвери опускает ладонь в карман, вытаскивает оттуда небольшой шелковый мешочек и протягивает Сибилле. — Я останусь с визирем хотя бы на некоторое время. Если не появлюсь, возвращайтесь в Истанбул.       Сибилла невольно протягивает к нему руку, Эйвери же, молниеносно наклонившись, страстно целует ее, и в это мгновение за дверьми раздаются неясные возбужденные голоса мужчин.       Юсуф подталкивает Сибиллу к распахнутому окну, выходящему в сад, и та с удивлением замечает толстую веревку, зацепленную изогнутым крюком за одну из вытянутых балясин. Сад пустынен, только вдали, у живой изгороди из роз, прохаживаются двое стражников.       — Я спущусь первым, — коротко бросает Юсуф и, ловко перепрыгнув через балюстраду на узкий каменный выступ, через минуту оказывается внизу. — Держитесь крепко и ничего не бойтесь, госпожа, я здесь.       Сибилла беспокойно оглядывается. В хаотичном движении белоснежных занавесок, вызванном порывом ветра, выхватывается и резко очерчивается смуглый профиль Эйвери. И исчезает.       Стараясь не смотреть вниз, Сибилла срывается, обжигает ладони грубой веревкой и практически падает в распростертые объятия Юсуфа.       — Сюда, госпожа, держитесь за меня, — рука турка обвивается вокруг ее талии, вталкивает ближе под спасительную тень террасы, где их сложно заметить. — Проберемся до ворот, а после, как окажемся на улице, делайте вид, что мы с вами муж и жена, ни в коем случае не суетитесь. Около дворца шаха Ахмеда уже началось волнение, слышите? Толпы разгневанных людей скоро потекут в нашу сторону, и мы незаметно сольемся с ними. Ну же, смелее, смелее. И закройте лицо, чтобы никто не узнал в вас чужестранку.       Улицы и в самом деле оказываются переполненными людьми: стариками и молодыми, детьми, даже женщинами, потрясающими факелами и выкрикивающими угрозы и проклятия. Навстречу им и вместе с ними идут солдаты, готовясь захватывать и отражать захват. В какой-то момент Сибилле чудится, что их растопчут насмерть, но Юсуф проворно втягивает ее за собой в узкий переулок подальше от разъяренных людей.       Он уже снял тюрбан, чтобы его не приняли за человека, верного визирю, и теперь его темные короткие волосы торчат в разные стороны, придавая ему крайне нелепый вид, контрастирующий с благородным овалом лица.       Сибилла устало переводит дух, оперевшись ладонью о шершавую сухую стену.       — Как мы доберемся до Эль-Фаллуджи? — спрашивает она, прерывисто дыша от пережитого волнения.       Юсуф несколько минут раздумывает, прислушиваясь к реву толпы и клацанию стали, встретившей сталь, затем решает:       — Попросим за несколько монет взять нас в одну из повозок: люди попробуют как можно быстрее покинуть столицу, а отсюда до Эль-Фаллуджи около четырех часов пути, значит, поздней ночью мы окажемся там. Идемте, Сибилла, теперь я отвечаю за ваше благополучие.       Самоуверенный тон его голоса не нравится ей, но другого выхода Сибилла не видит, так что не без внутреннего усилия смиряется с мыслью, что ей придется некоторое время находиться в обществе Юсуфа. Во всяком случае, пока не появится Эйвери. Как он станет вести себя теперь, после такой откровенности? Или это — очередная уловка? Слова его еще вразнобой звучат в ее голове, но Сибилла гонит их прочь, чтобы обдумать в тишине и спокойствии.       Вцепившись в деревянный бортик тряской повозки, Сибилла зачарованно наблюдает за ярким заревом над Багдадом, становящимся все меньше и меньше. Оно последний раз ярко вспыхивает как искра — и гаснет в окружившей всех ночной тьме.