31. Фобос знает дорогу

Северус

      Жмыр, вальяжно вылизывающий свою лапу посреди холла, вызывает у Северуса болезненный укол тревоги, а через несколько минут его накрывает волна практически неизведанной паники.       Если жмыр мертв, значит, в Аппер-Фледжи случилась настоящая трагедия. Фобос слишком осторожен, чтобы погибнуть нечаянно.       Дьявол!       Однако Гермионы он не находит ни в доме, ни в солнечных окрестностях, и мрачно возвращается обратно, в потусторонний особняк Принцев. Предположение, что она после смерти могла попасть в серый привокзальный мир, Северус сразу же категорично отрицает.       — Прекратишь ты вылизываться? — бросает Северус сердито, останавливаясь возле жмыра. Фобос на несколько секунд замирает, потом, вытянув другую лапу, продолжает свое увлекательное действие. — Никому не интересно, как ты выглядишь, ты все равно умер.       Жмыр явно пропускает его слова мимо своих мохнатых ушей и добрый час наводит красоту, пока Северус, присев на нижнюю ступеньку лестницы, размышляет о возможных версиях произошедшего.       — Гермиона жива? — тихо интересуется Северус, поджав губы.       Фобос, потянувшись, подходит к нему и настойчиво тычется головой в ладонь, выпрашивая ласку.       — Полагаю, что таким образом ты говоришь "да". Что же, и на том спасибо. Жаль, что тебя угораздило умереть — Гермиона наверняка в отчаянии. Честно говоря, мне казалось порой, что тебя она любит гораздо сильнее.       Фобос громко фыркает, показывая, что лично он нисколько не сомневается в этом предположении.       Побродив по холлу, он встает на задние лапы и, толкнув входную дверь особняка, исчезает на улице.       — Паршивец, — заключает Северус недовольно, наблюдая из окна за удаляющимся черным пушистым хвостом. — Самодовольный паршивец.       Фобос отсутствует несколько дней: его встречают то в одном уголке поселения, то в другом, он что-то тщательно вынюхивает, добирается почти до самой границы домов, но потом неизменно поворачивает обратно.       Северус успевает забыть о жмыре на некоторое время, обеспокоенный долгим отсутствием Дамблдора. Элфиас Дож также не представляет, когда объявится его неугомонный друг, и Северус постепенно начинает закипать, ядовито сравнивая свободолюбие Фобоса и Альбуса. Время течет в поселении иначе, и в реальности Гермионы может пройти намного больше дней, чем здесь, а ему нельзя задерживаться. Он жив и нужен живым, а не мертвым, уже не способным на чувства.       Киллиан везде неотступно следует за Северусом верным псом, разжигая в себе слабую надежду на возвращение в мир живых. Смириться со своей ужасной смертью он все еще не готов и мучается.       — Мальчик живет и терзается иллюзией, — Элфиас старческим жестом закладывает руки за спину. — Неправильно поддерживать ее и давать ему некое поощрение за такие опасные мысли.       Северус смотрит на него с сомнением. Старый друг Альбуса не внушает ему ни малейшего доверия, как и все и вся, связанные с Дамблдором.       — Что, если он умер не в свое время?       — Ни вы, ни я не знаем этого наверняка. — Элфиас морщит низкий лоб. — Не один Альбус изучает потенциал магии, и я уверенно скажу, что не помню случаев воскрешения мертвого, по крайней мере, успешных. Он ведь похоронен, Северус, он лежит в гробу, под землей. Как вы представляете себе воскрешение?       Северус неопределенно пожимает плечами: он и сам не имеет никакого понятия, как работает оживляющая магия, что должно произойти с душой, чтобы она вернулась в тело из загробного мира. И работает ли она вообще.       — А вот вы, как я вижу, застряли с нами основательно, — Элфиас постукивает пальцами по подоконнику. — Боюсь предположить худшее, но чем дольше человек находится в мире мертвых, тем быстрее становится одним из них.       — И что вы предлагаете?       — Я бы рискнул отправиться к источнику самостоятельно, но дорога неизвестна. Если потеряетесь, останетесь блуждать навсегда, — Элфиас разводит руками. — Как видите, подвиги требуют отчаянных мер, иначе все бы совершали их до завтрака.       — Вы так говорите, Дож, будто я ничего не знаю о подвигах.       Одним утром — Северус предпочитает привычно делить дни на части, чтобы не сойти с ума — Фобос вальяжным шагом протискивается в холл и, обойдя Северуса по кругу, громко произносит свое любимое "Мау".       — Какого черта тебе понадобилось?       Фобос смотрит на него призывно и, гордо подняв хвост, направляется к двери.       — Мау!       Северус недоуменно хмурится.       — Идти за тобой, чертенок?       Фобос делает вид, что не заметил очередное оскорбление, и ловко выбирается на улицу.       Северус размышляет несколько секунд, оценивая ситуацию: возможно, жмыр нашел путь либо думает, что нашел. Во всяком случае, пойти за ним стоит — он ничего не потеряет в случае неудачи, а сидеть в долине счастья под бесконечно льющимся с неба солнечным светом ему уже вполне осточертело. Иногда душе нужен и дождь.       Киллиан, разумеется, сразу же увязывается за ним, и они оба следуют за важно шагающим Фобосом, ведущим их вдоль разноцветных домов к восточной окраине поселения.       И вдруг — Северус чувствует это явственно — они пересекают некую невидимую, мягкую, желеобразную преграду, и поселение остается позади, за едва различимой мутноватой дымкой. Киллиан с изумлением делает несколько шагов назад и осторожно касается ее ладонью.       — Думаю, не всем разрешено проходить сквозь завесу, — задумчиво произносит Северус, глядя на юношу снизу вверх, потому что теперь они оказываются на склоне небольшого холма. — Если вы прошли, Киллиан, следовательно, вашу судьбу еще реально изменить, но сильно не привязывайтесь к этой мысли, нас ждет неизвестность.       Но Киллиан не слушает его, глаза его поблескивают от радости, и лицо, до этого такое серое и бледное от огорчения, приобретает здоровый оттенок.       — Если я вернусь к Урсуле, непременно скажу, что люблю ее, — жизнерадостно заявляет он. — Я много думал о нашем браке после смерти.       Северус наблюдает за Фобосом, который останавливается и шумно нюхает воздух.       — И к чему вы пришли, юноша, в своих размышлениях?       — Что мне несказанно повезло с женой, — Киллиан даже надувается от гордости. — Она чудесная хозяйка, и у нее на все на свете найдется ответ и предложение, как улучшить какую-нибудь вещь или ситуацию. При этом она весьма скромна и не расточительна, вежлива со слугами и старается терпеть мою невыносимую матушку. Я не верю, что Сибилла смогла бы так устроиться, если честно, и эта мысль мне неприятна.       — Отчего?       — Чувствую себя остолопом и предателем, — Киллиан негромко смеется. — С ума сходил, представлял, что проклятый черт Эйвери прикасается к ней, владеет ей, и что она — глупость — может ответить ему взаимностью.       — Глупость, — легко соглашается Северус. — Мисс Боунс достаточно здраво мыслит, чтобы попасться на крючки, развешенные господином Эйвери. А то, что вы переменились чувствами к своей жене, не удивляет меня. В юности люди часто клянутся в том, чего не знают и не испытывали, а потом оказывается, что черное — это белое, на которое упала тень.       По мере их путешествия местность вокруг понемногу начинает меняться: солнце становится все тусклее и тусклее, пока не исчезает совсем за пепельными облаками, изумрудная трава под ногами увядает и засыхает, а потом превращается в хлюпающую осеннюю жижу, которая в свою очередь твердеет и чернеет. В лицо дует пронизывающий ледяной ветер.       Не сговариваясь, Северус с Киллианом останавливаются и оборачиваются: далеко-далеко, на цветущих холмах, яркими пятнами разбросаны знакомые домики.       — Мау, — требовательно говорит Фобос, поджимая правую переднюю лапу, видимо, от холода. — Мау.       Через несколько часов они бредут уже в густых сизых сумерках, и видимость падает до нескольких десятков метров.       — Откуда жмыр знает, куда нам идти? — вопрошает Киллиан жалобно, кутаясь в плащ. — Я вроде бы умер, какого черта я чувствую реальность так, будто живее живых?       Северус скептически хмыкает.       — Вы не должны забывать, юноша, что мы в магическом потустороннем мире, здесь, возможно, наши души испытывают все по-настоящему.       — Как у Данте?       — Мы еще не добрались до местного Ада — если случайно забредем в него благодаря ошибке провожающего четвероногого Вергилия, то получим шанс проверить ваши догадки. Жмыры, между прочим, как и коты, считаются приспешниками тьмы, так что кто знает, где мы в конце концов окажемся.       Киллиан некоторое время шагает безмолвно, только поеживаясь от зябкого ветра. Фобос бежит неутомимо, и Северус уже начинает недовольно оглядываться по сторонам. Мир будто съеживается и становится меньше, воздух — плотнее, так что дышать становится неприятно и сложно. Наконец на горизонте появляется полоса выжженной земли, простирающейся до самых черных гор, покрытых голубовато-оранжевым пеплом. Горы эти выглядят так, будто в них водятся черви: они покрыты рытвинами и отверстиями, и у подножия их скорчилась знакомая до отвращения фигура.       — Дамблдор, — цедит Северус ровным голосом.       Фобос принимается громко мяукать, поджимая то одну, то другую лапу, и Северус, поняв, что земля стала горячей и едкой для лап, берет его на руки с тяжелым обреченным вздохом. Коготки Фобоса доверчиво вцепляются в его плечи, и длинные усы щекочут шею.       — Кто такой господин Дамблдор? — Киллиан опасливо всматривается в далекую фигуру. — Он будто древний старик.       — Человек, для которого высшее благо и конечная цель важнее тех людей, кто положит свою жизнь ради их достижения. Философия его слишком сложна, чтобы разобраться в ней быстро, но для большинства людей смертельна.       — Иными словами, он отчасти фаталист?       — Он экспериментатор с желанием свести все линии в одну финальную точку добра. Поверьте мне, юноша, это гораздо хуже.       Возле Дамблдора земля превращается в некое подобие вскрытого человеческого тела: красноватая земля будто разрезана синими венами, по которым течет неизвестная жидкость.       Перешагивая и перепрыгивая потоки, они оказываются возле Дамблдора, и тот, подняв голову, радостно улыбается. Он не стар, но не молод, возраст его словно неопределен, и в глазах проступает некий свет.       — Я ждал тебя, Северус, — мягко произносит Дамблдор. — А вот юный Киллиан явился сюда добровольно, и это очень важно. Добровольность жертвы крайне редка, если он, разумеется, захочет ее принести.       Северус сжимает губы, скрывая раздражение. У него нет времени на все проклятые загадки, ему необходимо как можно скорее разобраться с источником магии.       — Источник в пещере, Северус, — прочитав его мысли, произносит Альбус спокойно. — Но не торопись войти в нее, иначе навсегда останешься внутри.       — Я подозревал подвох, — язвительно замечает Северус и опускает на землю вырывающегося Фобоса. Тот сразу же подбегает ко входу и застывает в оцепенении. — Я готов сражаться до конца с кем угодно. Любое действие легче бездействия, вы знаете это не хуже меня.       Дамблдор загадочно улыбается.

Вероника

      Наступившая весна впервые не радует Веронику своим голубым небом и счастливым пением птиц. Лондон оживает — а она сама остается в зиме, и ледяная ладонь страха иногда сжимает ее сердце почти до физической боли.       Филипп не появляется с того самого дня, как Вероника отдала ему медальон, и теперь, возможно, не появится совсем, пока Мракс не будет побежден.       Ее немного спасают ежедневные прогулки в маленьком домашнем парке: нервно шагая по мокрым дорожкам с самого раннего утра, Вероника пытается понять, что из себя представляет Мракс и почему он вдруг так заинтересовался ей. Если бы он хотел использовать ее в борьбе с Филиппом, зачем выдумывать такие сложности? Знакомиться с ней на приеме, ухаживать за ней, танцевать, затем ждать ее в Гайд-парке... Он мог бы схватить ее, пытать и угрожать Филиппу ее смертью или гнусной расправой над ней, — словом, осуществлять все, чего так боялся Филипп.       Но Мракс выбрал другой путь — вероятно, чтобы показать те стороны своей натуры, которые не показывал никому.       Вероника резко останавливается, будто натолкнувшись на невидимое препятствие. Боже мой! Ведь мысль, случайно озарившая ее сознание, может оказаться истинной правдой. Человек, все силы бросающий на борьбу за свои идеалы и не гнушающийся ничем для их достижения, порой нуждается в собеседнике, которому можно показать свои человеческие чувства, с кем можно быть настоящим — или, по крайней мере, попытаться вспомнить, что такое его настоящая суть.       Кроме того, Мракс увлекается загадками, и, видимо, она представляет для него одну из них — особенно из-за того, что является избранницей Филиппа.       При этом играть открыто с Мраксом нельзя: он сразу распознает любую уловку и только раздражится от того, что его пытаются обвести вокруг пальца. Он хочет увидеть в ней нечто особенное — пусть увидит ее саму. Да, оставаться собой — самое правильное решение.       — Ты что-то чересчур задумчива, — замечает Кастор за завтраком, протыкая вилкой кусок вяленого оленьего мяса. — Нет вестей от Филиппа?       Вероника отрицательно качает головой, грустно взглянув на льющийся за окном дождь. Ей вспоминаются уютные вечера в библиотеке вдвоем с Филиппом, и ласка его прикосновений, и поцелуи, и его восхищенные, влюбленные глаза, следующие за ней неотрывно.       — Ничего, ничего, наш доктор просто сильно занят, — ободряюще произносит Кастор, промакивая губы салфеткой. — Ты забудь все те глупости, которые я говорил тебе в моменты отчаяния. У вас с Филиппом совсем иные отношения, чем у нас с Айрис... Где дети? Восемь часов. Они все еще спят?       Вероника наливает еще одну чашечку чая.       — Няня говорит, они плохо спали ночью, пусть еще подремлют. Майе снились кошмары, по ее словам.       — Не слишком ли она маленькая для кошмаров? — с сомнением интересуется Кастор и, помедлив, добавляет: — А есть ли какие-нибудь вести из Дурмстранга? Как поживает наш бунтующий мальчишка? Я опасаюсь, что его вернут нам обратно, и тогда жизнь снова начнет напоминать ад.       Вероника делает несколько глотков и спокойно отвечает:       — Не волнуйся, я получила письмо на прошлой неделе: Адриан весьма рад своему новому дому и учится усердно самым простеньким вещам, у него есть наставник, имени, правда, я совсем не помню.       — Замечательно! — Кастор поднимается и бросает салфетку на пустую тарелку. — Нужно было с самого начала отправить его в эту чертову школу для умалишенных. Ничего хорошего он нашей семье не принес, дьявольское отродье.       Вероника смотрит на брата укоризненно, но невольно соглашается с ним. С тех пор как Адриан стал осознавать себя, атмосфера в доме изменилась, и уют и гармония начали разрушаться. Безусловно, мальчик не виноват в том, что взрослые не сумели ему помочь, но в нем всегда угадывалась какая-то злоба — Вероника помнит, как сильно он ударил ее во время игры, — а ему тогда было лишь четыре года.       Если человек рождается — по меркам общества — уродливым внешне, он ведь может и родиться уродливым внутри? Ответа у нее не имеется, и ей не хочется отвечать на вопрос утвердительно.       — Благодарю, Джон, — Вероника делает жест лакею. — Мы закончили. Не убирайте все, пожалуйста, няня с детьми спустятся через полчаса.       Проливной дождь вынуждает ее остаться сегодня без прогулки, и тогда Вероника, поразмыслив, решает навестить миссис Снейп: они виделись недавно, но в ее обществе ей всегда так спокойно, как не бывает ни с кем другим, кроме Филиппа. Миссис Снейп является для нее примером женского мужества и стойкости духа, и рядом с ней Вероника ощущает прилив надежды.       Дом господина Снейпа и особняк Блэков связаны каминной сетью, чтобы не зависеть от капризов трансгрессии. Чихнув от попавшего в нос магического пороха, Вероника оказывается в маленькой уютной гостиной с голубыми цветами на тканевых обоях. Из столовой доносятся приглушенные голоса и пахнет свежим пирогом.       — Дорогая, как хорошо, что вы заглянули, — миссис Снейп расслабленно сидит в принесенном кресле. — Я не встану, чтобы вас обнять, простите, у меня опять это чертово давление.       Вероника наклоняется и радостно целует ее в щеку. В Аппер-Фледжи она чувствует себя намного ближе к Филиппу.       — Вам сильно нездоровится?       — Терпимо. — Миссис Снейп кладет ладонь поверх изумрудного шелка. — Чем больше я обо всем думаю, тем больше понимаю, что не всякая женщина способна рожать детей и в таком случае ей проще не пытаться. Я мучилась с Филиппом, и вот, пожалуйста, история повторяется. А той же Мэри беременности даются намного проще, она легко переносит их, жаль, что так вышло с последним малышом... Жизнь удивительная вещь, конечно, я только недавно удивлялась, что Мэри когда-то была всерьез увлечена Филиппом.       Вероника присаживается на стул, мельком взглянув на поющую себе под нос Констанцию, которая возится с чаем.       — Мэри? Леди Розье?       Миссис Снейп поджимает губы.       — Не стоило мне об этом вспоминать, — она недовольно вздыхает. — Северус всегда говорит, что я иногда вспоминаю невпопад совершенно неважные вещи. В любом случае, ничего бы у них не вышло.       Вероника ощущает неприятный укол ревности, смешанный с удивлением.       — Почему же?       — Я могу и ошибаться, — миссис Снейп поводит плечом. — Но мне кажется, что два врача в доме уживаются сложно, и потом, Мэри покорнее, чем вы, дорогая, для Принцев это нехорошая черта. Они забываются в своих вечных высоких мечтах, их нужно иногда встряхивать и не позволять им думать, будто мир непременно крутится вокруг них.       Вероника мягко улыбается, но улыбка быстро гаснет.       — Филипп не навещал вас?       — К сожалению, нет, — миссис Снейп огорченно опускает плечи. — И я беспокоюсь, если говорить честно. Северуса нет уже больше двух месяцев, Филипп и врач Гордон не появлялись уже около трех недель, а у меня заканчиваются лекарства. Я делю их как могу, терплю, но вечно растягивать их невозможно. Не думаю, что это полезно для малыша.       — Что-то случилось, — тихо, но убедительно произносит Вероника, и в глазах миссис Снейп она видит согласие. — Филипп и раньше много трудился в больнице и университете, но так надолго он не исчезал.       — Хуже всего то, что Филипп должен помочь не только мне, но и леди Айрис, — устало отзывается миссис Снейп и удобнее устраивается в кресле. — А ведь у нее скоро пойдет девятый месяц, и учитывая, что она все-таки ожидает двойню, ей обязательно требуется присутствие Филиппа. Врачи восемнадцатого века могут только навредить ей, вплоть до смерти младенцев.       Вероника чувствует себя неуютно. Они расстались с Айрис тепло, но с некоторой ноткой напряженности, и писем от нее Вероника не получает, но исправно пишет их сама, чтобы сообщить о состоянии дел и детях.       — И у вас есть предположения, что происходит, миссис Снейп? — спрашивает она вслух, стараясь не выдать свои эмоции.       — Самое объяснимое происшествие неприятнее прочих: Филипп попал в плен Мракса. Либо что-то нарушилось в магическом перемещении сквозь время, — миссис Снейп прикрывает глаза ладонью. — И как следствие, Филипп не может попасть в нашу эпоху... Мерлин! Как ужасно тянет живот. Мисс Блэк, подайте мне из той шкатулки на полке четвертинку желтой таблетки.       Вероника вежливо протягивает ей лекарство. Констанция, шаркая уставшими ногами, приносит стакан воды и сочувственно склоняет голову набок, глядя на хозяйку.       — Вот вы горемыка, миссис, — говорит она добродушно. — Уж первый раз вижу, чтобы женщина понесла да так маялась.       — Констанция, ты так говоришь, будто знаешь по меньшей мере сотню беременных женщин, — миссис Снейп сердито поджимает губы. — Подай мне, пожалуйста, чай. Мисс Блэк, вы присоединитесь ко мне?       — С удовольствием.       Они чаевничают под звуки неугомонного дождя, разговаривая о всяких будничных мелочах. Лондон продолжает жить своей жизнью вне зависимости от того, что происходит с ними.       — Мне очень жаль Урсулу Принц, — произносит тихо миссис Снейп и кладет в розеточку вишневое варенье. — Как она храбро держится, а ведь видно, что она совершенно одинока и держится только благодаря своему горделивому характеру. Я не была так одинока, когда оказалась за несколько столетий от Северуса, возле меня находились друзья.       — Я с радостью предложу ей свою дружбу, — отвечает Вероника, задумавшись. — Тем более, что мы проводим вместе достаточно времени. Я понимаю, о чем вы говорите, миссис Снейп: я тоже заметила некое чрезмерное спокойствие Урсулы, ей не хочется сдаваться перед лицом трудностей, но я даже не хочу представлять, что она сейчас переживает. Пусть она не любила Киллиана так сильно и так долго, как я люблю Филиппа, но он был ее мужем и, наверное, единственным близким ей человеком.       Миссис Снейп слабо кивает, потом, потянувшись, берет с края стола вчерашний вечерний выпуск "Лондонских вестей" и раскрывает его посередине.       — Вы встречались с лордом Вульфом? Газеты наперебой пишут о новом друге его высочества принца и упоминают, что вы танцевали с ним на недавнем приеме.       — Я не смогла отказать, лорд Вульф оказался чересчур настойчивым, чересчур уверенным в себе, — пристыженно отвечает Вероника, опустив глаза. — Я так и не поняла, что он из себя представляет. Насколько мне известно, его высочество знаком с ним по французской кампании. Придворные от него в восторге, он производит впечатление крайне состоятельного человека.       Миссис Снейп скептически приподнимает брови, потом бросает газету в кухонный камин.       — Я спрашиваю лишь потому, что опасаюсь появления Фабиана здесь, в прошлом. От него нужно ожидать что угодно и всегда оставаться настороже. Вы не заметили ничего необычного в поведении лорда Вульфа? Как он выглядит?       Вероника выдавливает из себя непринужденную улыбку. Выдавать миссис Снейп тайну прямо сейчас она не намерена, но и вызывать подозрений ей тоже не хочется.       — Как человек, полностью уверенный в своей неотразимости. Но таких при дворе достаточно, особенно тех, кто прибыл из-за границы. Разумеется, леди-матери теперь мечтают получить его руку для своих дочерей и очарованы им до головокружения.       Миссис Снейп хмурится, слушая ее внимательно. Лицо ее немного опухло и придает ей болезненный вид.       — И все-таки, мисс Блэк, не теряйте бдительности: то, что вы описываете, действительно похоже на Фабиана. Он умеет изображать из себя личность приятную и харизматичную, но все это — ложь. Под маской таится змей, и этот змей безжалостен, даже если и пытается показать, что имеет некие человеческие чувства.       Вернувшись домой, Вероника неожиданно получает записку, переданную через дворецкого. Развернув ее с нетерпением, она читает краткое послание: "Я обещал вам наказать господина Спенсера за своеволие. Приходите в мой особняк сегодня, и я докажу вам, что верен своему слову".       Вероника нервно, будто обжегшись, резким движением бросает листок в огонь.       Кровь шумит и пульсирует в висках.       И понимание, что отказаться от приглашения невозможно, обрушивается на нее ледяной волной. Будь что будет — но она обязана переступить порог дома Мраксов: интуиция подсказывает ей, что этот поступок может оказаться судьбоносным.       Поднявшись в свою комнату, Вероника звонит в колокольчик, прося Анну прийти и помочь ей переодеться и уложить волосы.       — Приказать кучеру закладывать экипаж? — осведомляется Анна, доставая из шкафа платье из светло-голубого атласа. — Вы собрались в шляпный магазин, мисс?       — О, нет, нет, — Вероника распускает пряди и ищет жемчужные шпильки в шкатулке. — Я навещу леди Розье. У нее сегодня домашний прием, будут лишь самые близкие, так что никаких драгоценностей и бальных нарядов не потребуется.       Накинув темный плащ, Вероника крестится, прося у господа защиты и покровительства, и трансгрессирует в Йорк, к самому порогу особняка Мраксов.       Мощная дверь с бронзовым кольцом в виде шипящего змея, скрипнув, отворяется внутрь, приглашая войти.       Вероника бесстрашно шагает вперед, приподняв подол платья, снимает накинутый на голову капюшон и оглядывает мрачное помещение холла. В нем нет никаких статуй или картин, ни столика для визитных карточек, только оленьи рога и засохшие ветви винограда украшают стены.       Лорд Мракс появляется несколько минут спустя. Он одет в изысканный черный бархатный камзол, сидящий безупречно, волосы его гладко зачесаны назад и перевязаны красной шелковой лентой.       — Мисс Блэк, — он учтиво кланяется, рассматривая ее с удовольствием. — Как вы изящны. Великолепная скромность. Впрочем, я бы удивился, явись вы ко мне в неподобающем виде, это противоречит вашему такту.       — Я в вашей власти здесь, в этом страшном доме, — отзывается Вероника тихо. — Я надеюсь, что вам знакомы добропорядочные нравы, и вы не воспользуетесь вашим превосходством в гнусных целях.       Фабиан коротко улыбается.       — Вам не стоит опасаться ни за свою жизнь, ни за свою честь, мисс Блэк. Я скверный человек, мерзавец, каким все меня считают, но и мне не чуждо благородство. Прошу вас, пройдемте со мной в бывший кабинет отца, я лично приготовил чай и угощения. Вам, конечно, не понравится особняк.       — Отчего же?       — Здесь всегда царит сумрак. Для меня как для вампира он приятен, да и отец и дед не переносили яркий свет — полагаю, из-за своей дьявольской натуры. Но таким существам света как вы, мисс Блэк, подобная обстановка наверняка неприятна. Постойте, задержитесь здесь на минуту, я посвечу.       Фабиан приподнимает канделябр с пятью толстыми свечами, и Вероника замечает висящий на стене портрет молодого человека с темными волосами, касающимися плеч. Серые глаза его смотрят с некоторой обреченностью, словно он знает, что его жизнь скоро трагически оборвется. Портрет отчего-то неживой, будто маггловский, и поэтому неподвижный.       Что в нем нашла Айрис? В этом бледном, неуверенном в себе человеке, пытавшемся отстоять свое право жить так, как ему того хочется?       — Я знаю, о чем вы думаете: какой слюнтяй!       — Он дал вам жизнь, лорд Мракс, — возражает Вероника с негодованием. — В том, что он вырос не самым благородным и сомневающимся человеком, виноват ваш дед. Я никогда его не встречала, но от того, что о нем рассказывают, у меня по телу разливается ледяной страх.       — Так вы, значит, все же чего-то боитесь, мисс Блэк?       — Любой человек испытывает страх, если он не безрассуден, — отвечает Вероника не отводя глаз от портрета. — Меня пугает яростная злоба и ненависть к своим близким, мне нечего ей противопоставить. Я вижу в лице вашего отца черты своего племянника. Вы ведь знаете о его существовании?       Лорд Мракс некрасиво кривит тонкие губы.       — Нет. Однако я догадывался, что отец мог выкинуть какой-нибудь безумный поступок до того, как дед принудил его жениться на моей матери. Где он находится, мисс Блэк?       — В Дурмстранге. — Вероника переводит взгляд с портрета на лорда Мракса. — Дело в том, что мальчик неуправляем, его магия очень сильна, и с тех пор как он узнал о своем истинном происхождении, о том, что мой брат не родной отец ему, жизнь в особняке начала напоминать ад. Он пытался навредить всем вокруг, и Кастору пришлось передать его под опеку знающих людей. Его мать зовут Айрис Блэк, до замужества — Пруэтт.       — Гм! — лорд Мракс возвращает канделябр на место и закладывает руки за спину. — Любопытная информация. Зачем вы рассказали мне о мальчике, мисс Блэк?       Вероника пожимает плечами.       — Адриан очень одинок, и мне жаль его. Я не думаю, что люди рождаются духовно испорченными и извращенными — хотя, признаться, сомнения на этот счет у меня имеются. Возможно, если он узнает, что у него есть брат, это каким-то образом повлияет на его состояние.       — Адриан. И снова римские императорские имена, — усмехается лорд Мракс, но благодарно склоняет голову. — Вы дали мне пищу для размышлений, мисс Блэк. Следуйте за мной, пожалуйста.       Они оказываются в просторном кабинете, плотно задернутые бордовые портьеры не оставляют солнечному свету ни единого шанса проникнуть внутрь. На стенах в потускневших позолоченных рамах висят портреты предков, и в отличие от молодого Мракса, волшебные. Они внимательно следят за своей гостьей.       — Если вы ищете деда, то не найдете его здесь, — произносит лорд Мракс ненавязчиво. — Он по-прежнему жив и сейчас процветает в колониях.       — Вы не желаете с ним встретиться?       — Нет. Я не привык тратить время на то, что не принесет мне выгоды. Практичность — залог успешной жизни, лишние волнения ни к чему хорошему не приводят.       Вероника делает вид, что осматривает комнату, но слова его раз за разом звучат в ее голове. Следовательно, встреча с ней выгодна для него, но каким образом? Что она может дать ему, могущественному магу, умеющему практически все?       — Взгляните на противоположную стену, мисс Блэк. Вы видите гоблинские головы? Они висят здесь уже давно, но среди них появился новый экспонат. Полагаю, он несколько скрасит однообразие коллекции.       Вероника с усилием сдерживает возглас ужаса. На стене между двумя скалящимися гоблинами видно восковое лицо мужчины с широко распахнутыми остекленевшими глазами.       — Вам дурно, мисс Блэк?       — Мне дурно от мысли, что человек способен на подобное дикарство по отношению к другому человеку, — осуждающе произносит Вероника, повернувшись к лорду Мраксу. Тот наблюдает за ней с интересом. — Вы могли бы судить его, но не убивать.       — Я навел некоторые справки о том, чем занимался мой сторонник, и вам не понравятся подробности, как не понравились они мне. Я придерживаюсь определенной философии, мисс Блэк, неоправданная жестокость и насилие в ней отсутствуют. Прошу, присаживайтесь.       Не колеблясь, Вероника садится за массивный стол из дуба и методично раскладывает белоснежную салфетку на коленях.       Лорд Мракс ставит перед ней несколько подносов с угощениями, включающими в себя печенья и пирожные, и большой серебряный чайник.       — Вы заказали их в "Розе Тюдоров"?       — Я знал, что истинная леди догадается: мои руки далеки от того, чтобы иметь дело с тестом. Но даю слово, что чай я заваривал сам.       — Оно и заметно, сэр, — Вероника приподнимает брови, глядя на густую темную жидкость, льющуюся из носика. — Вы увлеклись количеством чайных листьев, вы наивно сочли искусство чайной церемонии слишком простым, а между тем, китайцы совершенствуют ее уже долгие годы. Ничего страшного, такой чай тоже можно пить, только после будет сложновато уснуть.       Лорд Мракс невозмутимо замечает:       — Я не сплю, мисс Блэк. Мне не требуется сон, чтобы отдохнуть.       Вероника едва заметно морщится от крепости чая.       — Вы стали вампиром, чтобы воплотить в жизнь все ваши идеи?       — Верно, мисс Блэк. Смертный человек обладает слишком коротким жизненным сроком не только чтобы его идеи заработали, но и чтобы насладиться результатами этих идей.       Вероника бросает взгляд на пирожные и решает взять самое маленькое.       — Но разве вампиры не ощущают мир иначе? Вы говорите, что вам не надобен сон. А что еще вам не требуется? Еда, понимаю. А человеческие чувства? Вы считаете, что устроите мир наилучшим образом, но откуда вы знаете, что он — наилучший для сотен тысяч людей? Разве вы способны разделить с ними дружбу, печаль, любовь и радость?       Лорд Мракс задумчиво откидывается на спинку кресла.       — Любопытно, любопытно. То, о чем вы спрашиваете, меня спрашивали десятки раз, но вы добавили к вопросу проблему чувств, и я в затруднительном положении, мисс Блэк.       Вероника смотрит на него укоризненно.       — Вам должно быть стыдно насмешничать надо мной, сэр.       — Насмешничать? — переспрашивает он, блеснув глазами. — Отнюдь! Ваш вопрос правомерен, и я постараюсь ответить на него наиболее точно. Слова иногда подводят нас в точности выражения наших идей, вы помните, конечно: "Мысль изреченная есть ложь"... Видите ли, я считаю многих людей неспособными управлять разумно своей собственной жизнью, считаю, что им нужна твердая и крепкая рука, чтобы направлять их в нужное русло как поток воды. Ведь вы не возражаете, что здесь, в нашем столетии, существует король и Парламент — любая страна обладает государственным устройством. Однако зачастую король, император, президент — кто угодно — вовсе не задумывается о том, как улучшить жизнь своих подданных. Я же мечтаю привести Британию к величию, чтобы затмить все остальные страны, я желаю, чтобы все жители моей страны существовали в достатке. У вас есть титул и деньги — это дает вам голос, и голос ваш слышен. Кто будет слушать бедняка, умирающего на улице? Мне стыдно...       Он меняется в лице, становясь озлобленным, вены на его руках набухают.       — Мне стыдно, мисс Блэк, что моя страна, мои соплеменники валяются и умирают в навозных кучах в то время как мы с вами кушаем чай. Виноваты ли те, кто родятся во дворцах? Нисколько. Но они виноваты в том, что способны изменить жизнь других, однако не прикладывают к тому никаких усилий.       Вероника слушает его внимательно, не пропуская ни фразы.       — Вы хотите упорядочить мир? Но ведь мир — это хаос. От того, что бабочка взмахивает крыльями в моем саду, на другом конце света начинается ураган, — резонно замечает она, вытирая кончики пальцев. — Я ведь не просто так спросила вас о чувствах. Вам они незнакомы, следовательно, вы ничего не знаете о том внутреннем хаосе, что живет в душах и сердцах людей, о его непредсказуемости и невозможности подчинения. Вы мертвы, и весь ваш духовный мир мертв, поэтому вы легко упорядочиваете вашу действительность, но мир живых хаотичен, человек способен порой на такие поступки, которых сам от себя не ожидал. И хорошие, и отвратительные.       — Положим. — Лорд Мракс отодвигает чашку и впивается в нее заинтересованным взглядом. — Искусственно создать равенство невозможно, но именно поэтому я стремлюсь создать его путем реформ, я создал общество, стремящееся преобразовать страну к лучшему без кровопролития. И что я вижу? Так называемое добро восстает против моих идей!       — Восстает?       — Филипп убежден, что людей надо оставить в покое. В покое! Чтобы они продолжали умирать на улицах, жить впроголодь и ненавидеть тех, кто проезжает мимо них в экипажах. Можете ли вы объяснить мне его упрямство? Разве можно назвать его отказ помогать мне истинным человеколюбием?       Вероника складывает салфетку и убирает ее на край стола вопреки этикету.       — Предположу, что Филипп опасается главного: в вашем благородном стремлении причинить добро и справедливость непременно пострадают те, кто не разделяет ваши ценности.       Лорд Мракс хмурится, обдумывая ее слова.       — Именно поэтому мне нужна магия Филиппа, чтобы помочь донести до всех идею о равенстве так, как вижу ее я, тогда никто не пострадает.       Вероника склоняет голову набок.       — Скажите мне откровенно, лорд Мракс: вы желаете добиться хорошей жизни для жителей Британии или вы желаете стать правителем Британии? Вы человек целеустремленный и тем самым вы напоминаете мне Филиппа, вот только в вас я вижу обостренное честолюбие, которое в моем женихе редко замечаю.       — А вам не кажется, мисс Блэк, что нежелание Филиппа использовать свой дар — некая душевная трусость, этакое малодушие?       Вероника выглядит оскорбленной.       — Филипп — человек глубоко верующий, — чеканит она холодно. — Он не способен ставить себя на роль Господа, чтобы играть людскими судьбами. Все, что происходит в мире, происходит по воле Божьей.       — Однако это нелогично, — спокойно возражает лорд Мракс, в свою очередь сворачивая салфетку. — Если, как вы оба уверяете, все случается по позволению Бога, то зачем лечить больных и страдающих, которым он намеренно посылает болезни? Какое право врач имеет исцелять тех, кто должен осознать свои грехи при помощи болезненных страданий?       Вероника слабо улыбается.       — Вы пытаетесь настроить меня против Филиппа?       — Я пытаюсь получить логичный ответ, мисс Блэк.       — "Почитай врача честью по надобности в нем, ибо Господь создал его, и от Вышнего — врачевание, и от царя получает он дар", — отвечает Вероника ровным голосом. — По-моему, ответ вполне логичен, господин Мракс.       Фабиан громко смеется.       — А вы сложный собеседник, мисс Блэк. Что же, оставим на сегодня этот вопрос. Я лишь хотел пока что доказать вам, что не приемлю жестокости без особой на то причины, и тот, кто ее совершает вопреки моим желаниям, платит высокую цену. Хотите посмотреть дом?       Вероника вежливо отказывается:       — К сожалению, я не могу задерживаться надолго, лорд Мракс. Моя матушка больна, давно слегла с тяжелой болезнью, я слежу за ее состоянием. Да и няня порой не справляется сама с моими племянниками.       Он воззряется на нее с недоверием.       — И вы сами занимаетесь этими заботами? Ухаживаете за лежачей матерью?       — Безусловно. Любовь — это умение принимать любые неудобства и не испытывать брезгливости. Разве вы не чувствовали бы то же самое, если бы были живым?       Лорд Мракс усмехается.       — Мисс Блэк, вы поистину удивительное создание. Оставим и этот вопрос для следующего разговора. Я ведь могу надеяться на продолжение нашего общения?       Вероника делает вид, что колеблется, но это выходит у нее совершенно естественно, совсем как на приемах:       — Вы сказали недавно, что не проводите время с людьми без выгоды. Разве я каким-то образом выгодна вам? Я не владею никакой информацией.       Лорд Мракс раздумывает над ответом.       — В вас есть нечто особенное, мисс Блэк. И вы очень хорошо говорите, я давно не испытывал удовольствия от разговора. Вы приятнее моей сестры Флоренс, в вас нет вызывающей дерзости и желания остаться правой.       Вероника чуть приподнимает голову. Жемчужные серьги в ее ушах слабо покачиваются.       — Вы — враг Филиппа, лорд Мракс, враг человека, которого я люблю. Каким бы честным вы ни пытались показаться, вам не удастся убедить меня в вашем благородстве. Вы наказали лорда Спенсера за содеянное зло, совершили суд лично, без свидетелей, и я не смею вас судить. Но...       — Мисс Блэк, пожалуйста, не отказывайте в обществе одинокому человеку, — лорд Мракс вдруг оказывается совсем близко. — Я вижу, насколько вы чисты. Я признаюсь, что пытался соблазнить вас, преследуя на балах, но понимаю, что вы скорее умрете, чем предадите любовь. Это меня интересует... Мотивы... Я ни во что не верю... Еще одна встреча, прошу.       Вероника достает палочку.       — Я подумаю, лорд Мракс. А вы подумайте о вашем единокровном брате.       — Из чего она сделана? — Его глаза приковываются к палочке. — И какая изящная! Полагаю, двенадцать дюймов?       — Верно.       — Тис?       — Не угадали. Рябина.       — О, как же я сразу не понял! — лицо лорда Мракса становится серьезным. — Это дерево обладает огромной силой, оно как никакое другое защищает владельца от влияния темных искусств, а в сочетании с пером феникса может быть непобедимо...       — Перо феникса вы угадали.       Глаза лорда Мракса странно блестят, и в этом блеске Веронике мерещится и восхищение и жажда — но она не понимает, чего именно он жаждет. Она сама никогда не считала свои магические способности особенными, а палочку — сильной. В школе она однажды поссорилась с мисс Пейнвуд, которая снисходительно заявила, что рябина — одна из жалких и никчемных древесин.       Трансгрессировав домой, Вероника застает в гостиной тайное собрание, состоящее из миссис Снейп, Кастора и премьер-министра Диггори.       — А, Никки, ты как раз вовремя, я уже хотел послать за тобой горничную, — Кастор разворачивается к ней в нетерпении. — Ты где-то была? Ты одета будто для визита.       — У леди Розье. — Вероника решает придерживаться одной истории. Во всяком случае, у Мэри столько забот, что она может случайно забыть о встрече. — Что случилось?       Кастор переглядывается с премьер-министром, потом, потерев ладони, заявляет:       — Найдено обезглавленное тело лорда Спенсера. В том, что это он, сомнений нет: на пальце осталось кольцо-печатка, во внутреннем кармане — платок с фамильным вензелем. И самое интересное, что убийство совершено его же людьми, я даже не сомневаюсь. Вероятно, кто-то отдал приказ Роули...       Вероника извиняющимся тоном произносит:       — Не понимаю, какое отношение имеет ко мне смерть лорда Спенсера.       — Возможно, с тобой связывался Филипп? — предполагает Кастор беспокойно. — Спенсер был слугой Мракса в обоих веках, его отсутствие может оказаться важным и нести последствия.       Вероника с сожалением качает головой.       — Филипп не появлялся давно, я говорила об этом миссис Снейп сегодняшним утром.       — Дьявол! Здесь что-то неладно, — Кастор запускает пальцы во взъерошенные волосы. — Куда исчез господин Принц?       — Мои агенты времени с трудом вернулись из прошлого века, — замечает Диггори задумчиво. — Возможно, что-то нарушилось с магией временного вихря, и господину Принцу просто не попасть сюда. Кто знает, что замышляет Мракс и какими способами он действует против нас. В любом случае: от Спенсера мы избавились, а он доставлял нам достаточно хлопот.       — Зато чертов господин Роули жив и продолжает невидимую войну против меня, — сквозь зубы цедит Кастор. — Его величество уже интересовался моими действиями в Тауэере, а его финансовый советник намекнул, что собирается проверить, не ворую ли я из казны. Я! Если бы не положение, я бы немедленно вызвал его на дуэль. Как же не хватает господина аптекаря!       Миссис Снейп с грустью замечает:       — Северус может вернуться в любой момент, во всяком случае, я на это надеюсь. Но магия зельеварения так и не действует, значит, он все еще в пути к источнику или разбирается, как он устроен. Я знаю Северуса много лет: он не отступится, пока не выполнит свою же задачу, вопрос лишь в том, какой ценой.       Диггори поворачивается к Кастору:       — Будьте осторожны с господином Роули, в отсутствие господина Снейпа он проводит часы у его величества, неизвестно, о чем они говорят между собой. Роули хитер, он жаждет власти, а имеет в своем распоряжении лишь магическую больницу. Вы же со своими ребятами стоите у него на пути. Кто управляет гвардией и мракоборцами, тот имеет возможность свергнуть власть или поддержать ее.       Вероника перестает слушать разговор и поднимается в комнату Урсулы. Та сидит в кресле, подперев щеку ладонью, и с безразличием наблюдает за горящим огнем.       — Вы еще не слышали новость, но для вас она радостная. Лорд Спенсер мертв, и вам больше ничего не угрожает, миссис Принц.       Урсула неторопливо поднимает голову.       — Приятно слышать о смерти человека, убившего моего мужа и едва не отправившего меня и ребенка вслед за ним. Что же, тогда я не стану злоупотреблять вашим гостеприимством, мисс Блэк, и начну собираться домой.       — Вы можете остаться столько, сколько захотите, — уверяет ее Вероника. — И потом, если вы помните, миссис Принц находится под заклятием Конфундуса, она не помнит о вашем существовании. Нужно послать мракоборца или целителя, чтобы снять его.       Урсула постукивает пальцами по деревянному подлокотнику кресла.       — Вы правы, мисс Блэк, мне в самом деле некуда спешить, и ваше общество мне отрадно, оно поддерживает меня изнутри. Положим, мы попросим вашего брата разобраться с заклинанием, а после я поговорю с миссис Принц и узнаю ее настроение. Мне бы не хотелось ни утешать ее, изводя на это все свои оставшиеся силы, ни ссориться из-за взаимного неодобрения.       Вероника деликатно интересуется:       — Вам было сложно понять друг друга?       Урсула недовольно кривит губы.       — Честное слово, мисс Блэк, я не требую, чтобы меня понимали. Миссис Принц следует лишь примириться с той мыслью, что она перестала быть госпожой дома, как только я переступила его порог в качестве законной жены Киллиана. Я уважаю ее знания и опыт, но если мне понадобится совет, я обязательно обращусь за ним сама. Я не выношу бесконечных подсказок, а ей, видимо, приносит удовольствие сыпать ими целыми днями.       Ночью Веронике снится Филипп: он пытается что-то сказать ей, но губы его будто слеплены, и она ничего не понимает. Проснувшись на рассвете, Вероника долго лежит неподвижно, размышляя о том, что теперь медальон не защищает ее от прикосновений зла, а значит, она должна научиться защищать себя самостоятельно.

Филипп

      Скорпиус, нацепив игрушечный доспех, машет деревянным мечом перед носом наступающего на него Джеймса. Лили, грозно потрясая щитом, прыгает за его спиной и показывает брату язык.       — Как мальчик себя чувствует? — Филипп задерживает на Скорпиусе взгляд. — Прошло не так уж много времени после смерти леди Малфой.       — Боюсь, что я не догадываюсь обо всем, что он скрывает в душе, — грустно отвечает тетя Джинни. — Лили наверняка знает гораздо больше, но я пока что не рискую ее расспрашивать. Драко не появлялся уже очень давно, я даже не уверена, что он жив. Ты же знаешь, нам и носа нельзя показать на улицу: Мракс уничтожает оставшихся сторонников Кингсли по очереди, но очень медленно и методично. На прошлой неделе погиб Моузли — ты слышал об этом?       Филипп едва заметно кивает. "Ежедневный пророк" писал о загадочной смерти одного из немолодых мракоборцев якобы от рук взбесившихся красных колпаков. Прибывшие на место магические гвардейцы из числа вампиров, нанятых для этой работы Мраксом, лишь констатировали смерть. На самом деле, они же и убили его. Или безжалостно добили.       Джинни отпирает дверь кабинета дяди Гарри и, чихнув, — Кикимер не считает необходимым убираться в комнате в отсутствие хозяина — торопливо подходит к письменному столу и вытаскивает из потайного ящичка знакомую мантию.       — Если она попадет к Мраксу, мы погибнем, — произносит тетя Джинни мрачно, протягивая ему артефакт. — Подумай еще раз, Филипп, готов ли ты к тому, что задумал.       Филипп нервно взъерошивает волосы, но потом все-таки берет мантию. На ощупь она кажется шелковой и совсем мягкой, словно текучей.       — Я не собирался вас пугать, тетя, — тихо произносит он, глядя в ее веснушчатое лицо. — Но уже неделю у меня не получается переместиться в прошлое к маме. Не понимаю, что случилось! Фабиан, конечно, обладает огромной силой, но каким образом ему удалось бы закрыть мне возможность трансгрессировать в прошлое? Мы с Вероникой связаны медальонами, и тот, что хранится у нее, служит мне своеобразным ориентиром, он никогда раньше не подводил меня.       Тетя Джинни упавшим голосом отвечает:       — Значит, теперь мы отрезаны от прошлого. Если с Гарри и Гермионой что-нибудь случится, ты не сможешь им помочь, а твой отец, как водится, снова полез в самое пекло, так что и он не поможет им в трудную минуту. Прекрасно! А ты исключаешь вероятность, что медальон забрал сам Мракс?       У Филиппа по спине пробегает ледяной холодок.       — Исключаю.       — И зря, — тетя Джинни морщит нос. — Мракс мог долго вынюхивать твои слабые места и вот, пожалуйста, наконец вынюхал. Флоренс знакома с Вероникой, а залезть в голову собственной сестре Мраксу не составит большого труда.       Филипп от волнения потирает переносицу.       — Но я полагал, что если Мракс все же каким-то образом доберется до Вероники, то он непременно воспользуется этим преимуществом, чтобы шантажировать меня, угрожать ее безопасности... В общем, начнет пробовать осуществлять всякие гнусные поступки.       Тетя Джинни медленно пожимает плечами.       — Мракс — вампир, и сейчас ему уже двести пятьдесят лет, а значит, у него было достаточно времени, чтобы продумать и обдумать многие вопросы. Ты отрицаешь его появление в жизни Вероники потому, что ждешь от него других действий — я бы ожидала таких от Темного лорда. Но, возможно, Мраксу интересны другие игры, более сложные и тонкие.       — Вы только ухудшаете ситуацию, тетя, — с ужасом произносит Филипп, продолжая мять в руках мантию. — Если я начну думать, что Мракс попробует соблазнить Веронику своими разговорами и своим очарованием, я сойду с ума. Но я спокоен только в одном: ее душа очень чиста, я никогда не встречал таких чистых сердец, тетя. Он может совратить ее тело, если использует какие-то особенно изощренные способы, но душу ее не получить.       Тетя Джинни смотрит на него с ласковым сочувствием.       — Ты так говоришь, потому что сам чист как святой дух.       — Нет, — горячо возражает Филипп, резко дернув головой. — Я видел много порока, пока учился в семинарии. Я видел, как люди искушаются дьяволом и предают обеты и клятвы. Я знал — к своему сожалению — что Джемма никогда не была чиста в своих помыслах, да и характер, несмотря на веру, у нее всегда был бунтарский. Ради Чарльза она могла убить и солгать, ее приверженность своим непоколебимым принципам шла вразрез со многими заповедями. Ничего подобного я не способен сказать о Веронике.       Тетя Джинни утешающе поглаживает его по предплечью.       — Милый, ты благоговеешь перед ней, и я понимаю, о чем ты говоришь. Но мисс Блэк совсем молода, ей нет и двадцати, у нее отсутствует жизненный опыт, чтобы противостоять Мраксу, и хуже всего, что она — человек, из плоти и крови. Людям свойственно ошибаться даже имея в мыслях самые благие намерения.       Филипп сворачивает мантию настолько туго, насколько это возможно, и тяжело вздыхает.       — У мамы заканчиваются лекарства. Слава богу, что в прошлый раз я принес некоторый запас, но он уже должен быть на исходе.       Тетя Джинни печально улыбается.       — Бедняжка Гермиона, не везет же ей с беременностями! Будто ее деятельная натура упорно сопротивляется появлению отвлекающих от работы радостей. Глупая, глупая шутка, прости, милый. Я надеюсь, что у тебя появится здоровенькая сестра — или брат. Я бы хотела еще одну дочку, но, к сожалению, ты прекрасно понимаешь, что это уже невозможно.       Филипп трансгрессирует домой с неприятным чувством липкого страха, затаившегося внутри. Тиа, семеня тонкими ножками, спрашивает, что подать на обед, но Филипп только неопределенно взмахивает рукой, и она недовольно бурчит себе под нос что-то о "невыносимых хозяевах".       — Тиа, — Филиппа вдруг осеняет гениальная мысль, и он, сбежав вниз по лестнице, стремительно входит в столовую. — Тиа, ты ведь помогала моему отцу после того, как он выкупил тебя, и с тех пор оставалась в моей семье. Ты наверняка помнишь, что случилось после того, как мой отец ушел искать источник магии?       Тиа невозмутимо помешивает суп длинной деревянной ложкой.       — Ничем вас не обрадую, хозяин. Ваш... не знаю, как его назвать, у меня голова кругом от ваших перемещений... прадед в молодости проводил эксперименты, многие из них оказались неудачными. Из-за его зелий я мало что помню отчетливо, а уж чем закончилась история вашего отца — и подавно. Впрочем, вы же можете выудить ее из меня.       Филипп приподнимает брови.       — Выудить?       — Подцепить какой-нибудь магической ухваткой и вытащить на свет. — Тиа переводит взгляд на супницу, и та ползет к ней по воздуху. — Ну, мастер, обедать будете?       Филипп разочарованно садится за стол, тщательно вымыв руки в кухонной раковине.       — Неужели ты совсем ничего не помнишь?       — Яркими пятнами. У вас же справочник есть, я недавно его видела в библиотеке, когда разбирала очередную свалку из всяких романтических книг.       Филипп смотрит на нее виновато. Он действительно берет книги с полок, в основном поэзию, но устает под вечер так, что сил вернуть их на место уже не находится.       — Справочник врет: факты в нем могут меняться.       Правда в этих словах есть, но она скрывает страх. Страх, что он увидит даты смерти родителей и попытается невольно их изменить, такие знания всегда опасны.       Тиа семенит в кладовую и приносит оттуда испеченный недавно хлеб.       — Вы перестаньте изводить себя, мастер, — она протягивает ему ароматный ломоть. — Вон, лицо уже худое как у скелета, а жениться собираетесь. И как вы будете выглядеть в церкви? Все подумают, будто я вас голодом морю.       Филипп хмыкает. Философия Тиа о поддержании внешнего вида забавляет его. Сама она частенько прихорашивается от скуки, и он может с уверенностью заявить, что у него служит самый симпатичный домовой эльф с ужасно вредным характером.       Вибрирующий в кармане телефон отрывает Филиппа от размышлений.       — Слушаю вас, — отвечает он негромко, но по ту сторону трубки звучит только одно слово, произнесенное измененным голосом.       "Подкова".       Филипп остается сидеть на стуле, совершенно сбитый с толку, и не догадывается, о чем идет речь. Перебрав в голове названия пабов или отелей, он отчаивается вспомнить хоть что-нибудь, связанное с подковами. Очевидно одно: с ним хотят встретиться. Кто? И зачем? И почему необходимо такое шифрование?       Целый вечер Филипп расхаживает по библиотеке, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, связанное с подковой, и только далекие колокола церкви, бьющие семь, озаряют его внезапной догадкой.       Филипп бросается в холл и торопливо надевает пальто, не сразу попадая в длинные рукава.       Руины церкви святого Дунстана! По древней легенде, святой, не поддавшись соблазнам дьявола, ухватил его щипцами за ноздри, а тот пообещал никогда не входить в дома людей, над чьими дверьми висят подковы.       — Я уже опасался, что вы не придете, и мой шифр окажется чересчур сложным. — сидящий на скамейке мужчина в коричневой приталенной куртке снимает темные очки. Он не старше сорока, красивое лицо его небрежно небрито, широкие плечи расслабленны. — Вы меня не узнаете, мистер Принц, потому что оборотное зелье перестало действовать. Я тот, кого вы знали как нового гематолога, и меня зовут Паоло Гросси, я — выбранный делегат конфедерации от итальянского магического сообщества.       Филипп понимающе покачивает головой, потом сквозь зубы произносит:       — Я все гадал, когда же конфедерация магов наконец приоткроет свое трусливое лицо и вступит в игру без прикрытия.       — Послушайте, мистер Принц, я не ваш враг, — Гросси кладет ногу на ногу и перестает имитировать английский акцент. — Напротив, я на вашей стороне, как и вся конфедерация. Мы уже некоторое время наблюдаем за тем, что происходит в Британии, и крайне обеспокоены состоянием страны, убийством министра магии, нарушением всех правил и отменой Статута. При этом мы понимаем, что за этим стоит конкретная личность, Фабиан Мракс, вампир, долгое время находившийся в тени и строивший свои хитроумные планы создания общества благоденствия.       Филипп в нетерпении переступает с ноги на ногу.       — Ближе к делу, господин Гросси. Я не доверяю ни Мраксу, ни конфедерации, которая уже не преминула разведать информацию о моих магических способностях и, видимо, в обмен на помощь захочет заполучить меня в свои руки и растащить на крошечные кусочки. Не стоит бесполезно тратить свое время: ваши условия я не принимаю.       Гросси тихо смеется и щелкает языком.       — Вы импульсивны, мистер Принц, и признаться, я от вас такого поведения не ожидал. В больнице вы совершенная противоположность тому, что я наблюдаю сейчас. Вы отчасти правы в своем предположении об условиях помощи с нашей стороны. Но все не настолько ужасно, как вы думаете: если конфедерация и захочет "изучить" вас, то лишь с точки зрения магической науки. Никто не собирается использовать вас в своих целях.       — Я устал, — отвечает Филипп холодно. — В основном от того, что все пытаются сделать из меня дурака, который безропотно отдаст себя во власть людей, плохо представляющих, что такое настоящее благо, и уверяющих, что они совершенно ничего плохого не замышляют. Ничего плохого с их точки зрения, разумеется. Я человек верующий, но вера не подразумевает лишь смирение, но и борьбу. И я буду бороться.       Гросси поднимается со скамьи и одергивает куртку.       — Видите ли, мистер Принц, дело не только в вас и в мистере Мраксе, но и в стране. По международным договоренностям, конфедерация обязана объединенными силами спасать положение, если оно становится критическим. А это значит, что скоро ваша страна достигнет той точки, которая потребует нашего вмешательства.       Филипп переспрашивает спокойно, но в спокойствии слышится скрытое раздражение:       — Это угроза?       — Предупреждение.       — И что подразумевает ваше "вмешательство"?       Гросси широко расставляет ноги. Самоуверенный, он считает, что конфедерация имеет право на любые действия.       — Подходящие меры, принятые для защиты магического сообщества и защиты магглов от него же. Вы знаете, что мы охраняли созданный баланс несколько веков подряд, а теперь вы открыто разрешаете браки магглов и магов, вы знакомите их с волшебными существами, объединяете сферы жизни, что категорически запрещено международными правилами. Несмотря на закрытие границ, слухи продолжают распространяться, магглы, живущие во Франции, уже знают многие подробности о вашей реальности. И вы должны понимать, господин Принц, что тем самым именно маги подвергаются опасности. Нас не так много, мы уязвимы: вспомните костры средневековья. Хотите считать это шкурным интересом — ради бога. Магглы отнюдь не дураки, они выживали в гораздо худших условиях, чем те, которые грозят им при приходе к власти Мракса. В одно неуловимое мгновение они откроют охоту на ведьм и примутся уничтожать нас, и я уверен, что вам бы не хотелось допускать кровопролития.       Филипп неопределенно кивает, засовывая руки в карманы. В спешке он не захватил перчатки, и теперь ладони мерзнут от сырого ветра.       — Я согласен с вами относительно насилия — оно мне отвратительно. Я врач, а врачи исцеляют, но не убивают. Я согласен и с тем, что магглы не станут терпеть Мракса, если его власть окажется невыносимой. Но я против вмешательства конфедерации на ее условиях. Если вы желаете помочь, действовать следует сообща и так, чтобы не навредить Британии.       Гросси насмешливо блестит глазами.       — Сообща? У вас не осталось людей, мистер Принц. Группа выживших мракоборцев слаба, масоны Риверса давно настроены против нас, да и магов среди них немного. У вас нет ресурсов для сопротивления, но мы их предоставим: на наших условиях, а они довольно просты. Мракс будет уничтожен — мы вынесли урок Гриндевальда — а Статут неким образом восстановлен, и в Министерстве будет избран новый министр, а все остальные работники вернутся к своим должностям. После этого вы, господин Принц, предстанете в Риме перед главой конфедерации, большего не требуется.       Филипп сжимает губы. Очередная ловушка, в которую его пытаются загнать показным великодушием.       — А мое возвращение домой из Рима конфедерацией предусмотрено?       Гросси смеется.       — Вы чересчур подозрительны, мистер Принц.       — Это у меня от отца.       Гросси выдерживает паузу, потом добавляет:       — Вмешаться мы имеем право в любом случае, одобрите вы поступок или нет. Вопрос лишь в том, согласитесь ли вы появиться в Риме добровольно, или нам придется помочь вам принять правильное решение.       Филипп в свою очередь смеется, при этом осознавая, что после смерти Кингсли практически становится его заместителем, тем, на кого возложат ответственность за будущее страны. Как бы ему ни не хотелось принимать ее, он не имеет права отказываться — во всяком случае, сейчас.       — Мне нравится ваша самонадеянность, мистер Гросси. Поступим таким образом: вы явитесь на встречу с мракоборцами и масонами, скажем, в следующий вторник в особняке Малфоев. Я передам ваши слова всем, кому могу доверять, и к вашему появлению у нас уже будут свои предложения.       Гросси протягивает ему холеную ладонь:       — Договорились, мистер Принц.       Тиа встречает его молча, на маленьком личике ее явно проступает неудовольствие. Филипп вытаскивает из кармана купленный вчера в детском отделе подарок на предстоящую Пасху: носки с желтыми пасхальными кроликами. Не сопровождая его в церковь, Тиа тем не менее интересуется разными религиозными атрибутами, и Филипп решает ей не препятствовать.       — Чай остыл, ужин остыл, еще и шарф не надели, простудитесь, а мне за вами ходить потом, — со вздохом произносит Тиа, но подарок принимает и тут же прячет его в карман полосатого платья. — А с цыплятками не было?       — Раскупили. — Филипп вешает пальто на плечики и проходит в кухню. — Не разогревай, я поем и холодное.       Тиа только закатывает глаза.       ...В штаб-квартире масонов шумно и страшно накурено. Кашляя и прикрывая рот и нос платком, Филипп проходит вслед за Мэрилин в длинном рыжем парике в кабинет профессора Риверса. Тот сидит за широким столом и перебирает рисунки артефактов.       Филипп коротко рассказывает о встрече с Гросси и тем самым вызывает ожесточенный спор среди глав масонского ордена.       — Они долгие годы сторонились нас, — настаивает Риверс, тряся морщинистым пальцем. — И теперь возомнили, что будут делать то, что им вздумается?       Мэрилин пытается урезонить его, терзая свои дешевые серьги-кольца.       — У нас нет достаточно людей, чтобы бороться с Мраксом. Мы можем сделать вид, что принимаем условия, а потом переиграть ситуацию в свою пользу. Кроме того, им интересен мистер Принц, а не положение страны, хотя они и прикрываются им как щитом добра.       Риверс смотрит на нее негодующе.       — И ты собираешься отдать им мальчика? Нашего Архитектора!       — Послушай, Джонатан, Мэрилин все же права, — один из масонов вытаскивает дымящуюся сигару изо рта. — Мы тоже не вчера родились, рискнем. На кону стоит слишком многое, и в первую очередь как раз судьба избранного.       Филипп оставляет их жарко обсуждать свои противоположные взгляды и направляется к выходу. Все готовы рискнуть, потому что всем нужна его магия, а благополучие других людей, никак не связанных ни с магией, ни с властью, их нисколько не заботит. На мгновение ему становится так горько и одиноко, что он до боли стискивает челюсть.       Фабиан утверждает, что люди — темны в своей глупости и легко управляемы, что их нужно вести, иначе они разрушат себя сами как стадо овец, оставшееся без пастуха. Правительство, разумеется, необходимо любому народу, чтобы регулировать и облегчать его жизнь, но правительство не должно управлять человеком так, как того желает Фабиан.       Филипп регулярно сталкивается с человеческим упрямством, невежеством и необразованностью, мешающими ему в работе в больнице. На прошлой неделе ему с трудом удалось уговорить одну из пожилых пациенток подключить капельницу, потому что она уверяла, что лекарство слишком концентрированно и убьет ее, как убило ее соседку по палате, хотя ты умерла от обширного инфаркта. А на следующий день он спас ребенка, без предупреждения сделав тому переливание крови: семья, верующая в Иегову, вызвала полицию, но полицейские, выслушав обе стороны и взглянув на раскрасневшегося от подавленной ярости Филиппа, лишь пригрозили матери службой опеки.       Дар врачевания, полученный от магии избранного, интуиция и навыки будут вести его вперед по пути хирурга, но не стремление управлять судьбами людей.       Филипп надевает мантию-невидимку и, сосредоточенно выдохнув, трансгрессирует в Литтл-Хэнглинтон.       Южный ветер, прилетевший с моря, тут же приветливо овевает его лицо и растрепывает волосы. Впереди, на горизонте, зеленеют холмы, внизу долины бежит полноводный ручей, весело журча среди камней, и немного поодаль видны руины древней каменной мельницы.       Постояв на пригорке, Филипп осторожно спускается к небольшому поселению, ютящемуся на изумрудном пологом склоне недалеко от воды. Домов всего около десяти или двенадцати, почти все они заброшены, и только в одном или двух мелькает едва различимый свет и возле входа разбит не то сад, не то огородик. Вся деревенька окутана печалью и воспоминаниями о прошлом, когда жизнь здесь кипела, а люди довольствовались лишь плодородной землей, природой и скромным урожаем. Старая добрая Англия, которой уже никогда не суждено возродиться, ведь она подернута рябью искусительных благ цивилизации.       Филипп останавливается напротив одноэтажного домика, находящегося на самой окраине поселения, недалеко от местного кладбища с невысокими могильными камнями, поросшими мхом. Для всех прочих он по-прежнему кривой, полусгнивший и совершенно непригодный для жилья, но Филипп вынимает палочку и шепотом произносит:       — Явись!       И картина перед ним мгновенно меняется: домик, будто подтянувшись, вырастает ввысь. Теперь он двухэтажный, раза в полтора или два больше предыдущего, с рядом белоснежных окон и выкрашен голубой краской, а сквозь чисто вымытые стекла видны шторы в мелкий красный цветочек.       "Гоменум ревелио", — добавляет Филипп мысленно, сжав палочку, и над серой черепичной крышей проносится и исчезает тень.       В окне мелькает силуэт женщины, и Филипп, подавшись вперед, с бьющимся от волнения сердцем пытается различить его черты.