32. Чужая жена

Элизабет

      Оспа наконец покидает Филадельфию, оставляя после себя вдов, вдовцов, сирот и разросшееся городское кладбище. Последние островки болезни держатся лишь в некоторых домах, таких, как скромный двухэтажный особняк мистера Флимонта. Они становятся своеобразными изгоями, островками безмолвия среди нарастающей, суетливой оживленности города.       Элизабет не находит себе места, ожидая возвращения матери, и только беспокойно расхаживает из угла в угол, сжимая юбку шерстяного платья. Господин Маклауд, озадаченно трогая бороду, сидит в кресле с бокалом виски, налитым на донышке.       — Вы не желаете поужинать, сэр? — Элизабет останавливается напротив него, вспомнив о правилах гостеприимства. — Простите, я совершенно...       — Милая, вам не нужно оправдываться, — отвечает он успокаивающе, мягко прерывая ее. — Вы — мать, чье дитя сейчас находится в страшной опасности, вдобавок ко всему, вы в положении. Ради бога, не думайте обо мне и каких-либо удобствах, я провел три недели скитаний в океане без еды и воды, полагаю, я продержусь несколько часов без плотного ужина. Тем более, что в моем возрасте следует воздерживаться от подобных искушений.       Элизабет звонит в колокольчик, и горничная, показавшись в дверях, тут же без слов понимает просьбу своей госпожи. В сложные моменты тревог у Элизабет начинает болеть голова, и только травяной чай помогает усмирить боль.       — Расскажите мне, голубушка, что произошло между вашим отцом и матерью, — господин Маклауд составляет ей компанию за столом, когда горничная расставляет перед ними чашечки и несколько простых закусок. — Возможно, мое воспаленное воображение заставило меня услышать неправду, но разве Изабелла не убила вашего отца?       Элизабет наливает чашку чая, следя, чтобы капли не упали на голубую скатерть.       — Мама стреляла в него, вы абсолютно правы, сэр. Но отца выходили, и он чудом остался жив, а затем оказался в колониях, поскольку жизнь его в Англии уже не имела никакого смысла. Мы случайно встретились на корабле, во время моего возвращения из Лондона. Я не верю в бога, но если он и существует, то именно он вернул нас тогда друг другу... Вы опасаетесь, что мама переменит свои чувства к вам?       Господин Маклауд посмеивается и отрицательно качает головой.       — Нет, нет, что вы, Элизабет. Я уже нахожусь в том возрасте, когда опасаться за сердечные привязанности мешает седина в бороде. Я скорее переживаю за Изабеллу: долгие годы считать, что ты убила человека и удовлетворила свою месть, выплеснула горькую обиду, а потом выяснить, что он жив вопреки человеческой хрупкости.       Элизабет задумчиво обмакивает кусочек поджаренного хлеба в вишневое варенье. Мысли ее постоянно то возвращаются к Августу, то перескакивают к матери.       — Если мама не убьет отца окончательно, вам не о чем беспокоиться.       Господин Маклауд хмыкает.       — У вас, Элизабет, насколько я успел заметить, материнское чувство юмора. Что же, в ваших словах есть доля правды, и я надеюсь, что Изабелла примирится с мыслью о том, что ее прошлое умерло не до конца, но осталось в прошлом.       Услышав звуки приближающегося экипажа, Элизабет стремительно — насколько позволяет округлившийся живот — поднимается со стула и спускается в темный холл, на ходу размышляя, что надо непременно поменять обстановку на светлую. То, что она ждет девочку, кажется ей все более правдивым с каждой неделей, и теперь, когда она после длительного отсутствия вернулась в знакомые мрачные тона особняка, внутри нее загорается желание изменить их на радостные и приятные глазу. Слишком долго она жила в этой сумрачной атмосфере, среди теней и редких солнечных лучей.       — Держись на расстоянии трех шагов, пока я не умоюсь и не сменю одежду, Лиза, — произносит мать строго, выбираясь из экипажа. Лицо ее не выражает никаких конкретных эмоций, лишь глаза необычно блестят. — Август плох, крепись. Местный врач дрянь, но говорит, что кризис случится или сегодняшней ночью, или завтрашней. Нечего тебе там делать, только выкидыш получишь. Я быстро поужинаю тем, что найдется, и поеду одна обратно. Эй, милочка!       Горничная, робко выглядывающая из-за плеча Элизабет, проходит вперед и испуганно ждет указаний.       — Отведи меня в самую дальнюю от спальни дочери комнату и попроси лакея принести сундуки. Теперь слушай внимательно: платье и плащ, которые на мне надеты, уберешь в кладовую и подашь мне через два часа, как позову. Запомнила?       — Да, мэм. Прошу за мной, мэм.       Элизабет поднимается обратно в гостиную, прижимая ладонь к губам, чтобы скрыть рвущиеся рыдания. Она не верит в бога, и он нарочно отнимет у нее сына, чтобы доказать свое могущество. Нет, не бог! Жизнь, конечно же, сама жизнь, не благоволящая к ней с самого ее рождения.       Мать, в синем шелковом платье, появляется в гостиной, когда лакей и горничная торопливо и ловко расставляют на столе блюда: запеченного фазана, вареный картофель и тушеные овощи в собственном соку. Просто, но сытно и полезно, а излишеств в особняке Мортонов не терпят.       Некоторое время все молчат, переглядываясь, потом мать, щедро налив себе вина, сердито произносит:       — Отец твой как был скотиной, так ей и остался, ни капли перемен. Пока ждали доктора, поссорились так умело и привычно, будто только вчера расстались, будто и не было этих семи лет, в которые я счастливо считала его разлагающимся трупом.       Элизабет вопросительно приподнимает брови.       — Помирились?       — Разумеется. — Мать гневно держит двузубую вилку так, будто с удовольствием проткнула бы ей бывшего возлюбленного. — Мы оба не молоды, пришел час забыть все прошлые обиды ради общего внука и его счастья. Августа он любит — если бы я не увидела это во взгляде Уильяма, убила бы его окончательно и проверила, дышит он или нет.       Господин Маклауд обеспокоенно потирает лоб.       — Изабелла, в каком состоянии мальчик?       — Плох. — Мать отрезает кусочек мяса. — Не ест, не пьет, только стонет и плачет. Но надежда остается — по словам доктора. Клянусь, если он лжет, я подам на него жалобу в медицинский департамент, пусть его повесят после суда. Уильям не отходит от него, спит там же, на матрасе. Сам он оспой переболел еще много лет назад, в детстве, ему ничего не угрожает — на случай, если ты волнуешься за отца, Лиза. Я написала горничной список для лавки, отправила ее запастись съестным, потому что Уильям, очевидно, питается одним святым духом. Ешь, Лиза, я не уйду, пока ты не доешь все, что лежит на тарелке. Погубишь ребенка в утробе — не прощу, слышишь?       Элизабет сдавленно кивает и с усилием принимается жевать остывший картофель. Вкус еды на мгновение становится таким отвратительным, что ее едва не выворачивает наизнанку. Вдобавок к тошноте липкий, сковывающий страх за сына сжимает ее железными тисками.       — Вернусь как только смогу, — мать целует Элизабет в лоб на прощание. — Теперь отойди и не касайся плаща. Грегори, пожалуйста, присматривай за ней, чтобы не свела себя с ума. Я понимаю, что тебе захочется проведать поместье, но не задерживайся там надолго. И где, черт возьми, Гилберт?       — У себя в комнате. Ему нехорошо, — отвечает Элизабет уклончиво, стараясь спрятать от матери неприятную правду, что брат выпил чересчур много виски и рухнул без памяти на кровать. — Уверена, к утру ему станет полегче. Вы ведь знаете, что у Гилберта иногда ноет колено.       Мать недоверчиво поджимает губы, но ничего не возражает и, накинув капюшон, чеканным шагом покидает холл.       Брат лежит неподвижно, уставившись в потолок неморгающим взглядом. На больном глазу чернеет повязка, перечеркивая лицо на две половины. Шторы плотно задернуты, в спальне стоит крепкий и спертый запах опьяненного отчаяния.       — Я распоряжусь подать бульон, — произносит Элизабет мягко. — И пожалуйста, больше не прикасайся к виски. Мама не станет терпеть такое поведение, да и мне, признаться, оно совершенно отвратительно. Ты нужен мне, Гилберт, твоя поддержка и крепкое плечо.       Брат бесцветным голосом отвечает:       — Чепуха! Ты вылезала из таких сложнейших передряг, Лиззи, что справишься сама с чем угодно вплоть до апокалипсиса. Не пришло ли мне уведомление о необходимости явиться в морской департамент?       Элизабет приоткрывает окно, потянув за бронзовый шпингалет. Порыв свежего ветра дерзко врывается в комнату.       — Именно. Так что будь добр, приведи себя в опрятный и человеческий вид и помни, что еще ничего не потеряно до принятого решения.       — Ничего? — Гилберт болезненно кривится. — Для флота я теперь калека, даже для торгового. Я практически не вижу одним глазом, а нога страшно ноет на непогоду. Если бы господин Принц смог мне помочь, у меня бы оставалась надежда, но мы вряд ли встретимся до грядущей комиссии в морском департаменте. Я обязан явиться туда как только смогу. Нет, Лиззи, все уже практически потеряно, остается лишь услышать подтверждение.       — Август при смерти, твой племянник, не какой-нибудь чужой тебе ребенок, — Элизабет начинает терять терпение. — А ты лежишь и стонешь, как тебе плохо от того, что тебя лишат драгоценного моря. Ты настоящий эгоист, Гилберт, как все мужчины на свете, и мне невероятно стыдно за твое поведение.       — Наверное, я просто человек, — с философским безразличием отвечает Гилберт. — И еще не вполне трезвый. Августа я безмерно люблю, и ты это прекрасно знаешь, только ему моя любовь не нужна, я ему чужой. И сейчас я ничего не чувствую кроме того, что моя жизнь кончена.       Элизабет с трудом воздерживается от того, чтобы швырнуть в него пустым стаканом из-под виски. Мужчины! Они готовы умереть ради своих великих идеалов или женщин, которых обожают сию минуту, но стоит героическим событиям остаться позади, и они падают в пучину тоски и жалости к себе, и обожаемые ими женщины могут идти ко всем чертям.       — Я попрошу подать тебе травяной отвар, чтобы восстановить трезвый поток мыслей, — цедит она сквозь зубы. — И напишу Франклину о твоем деле. Возможно, у него найдутся некоторые соображения на твой счет или знакомые в морском департаменте.       — Благодарю за заботу, сестра, — с тем же безразличием отвечает Гилберт не меняя позы. — А ловко ты спихнула полковника Доббина со своей шеи на шею очаровательной миссис Рэгг. Он весь такой восторженный и сияющий, что рядом с ним я ощущаю себя прожженным морским волком. Умеют же люди остаться чистым стеклышком даже среди грязи.       Элизабет уходит в свою комнату и ложится поверх коричневого покрывала. Ей тяжело уже долго стоять или ходить, не говоря о том, чтобы вести занятия в женской школе или Ильверморни, так что на некоторое время придется подыскать себе замену из числа преподавателей. И чтобы не откладывать дело, она с неохотой садится за любимый рабочий стол и пишет несколько писем, в том числе леди Берд, жене губернатора, председательнице учебного совета и надежным преподавателям.       ...Двое суток неизвестности длятся для Элизабет практически вечность, мучительную вечность. Она ест и пьет, только чтобы поддерживать вторую жизнь внутри себя, а все остальные заботы непринужденно берет на себя господин Маклауд, и надо отдать ему должное: он великолепно справляется. Опыт позволяет ему быстро разобраться в делах, накопившихся за время ее отсутствия, и заняться поиском рабочих для двух плантаций.       Франклин, заглянувший ненадолго в полдень, чтобы навестить Элизабет, приветствует и господина Маклауда. За чаем — Гилберт выходит в гостиную в ужасном состоянии, всклокоченный и небритый, — Франклин кратко обрисовывает положение дел в городе и рассказывает последние сплетни.       — Ничего важного вы не пропустили, миссис Мортон, кроме ужасной смерти маленького индейца. Троих наших знакомых из городского управления тоже забрала к себе оспа, на их место ищутся заместители. Все остальные — даже ваши вредные старушки из комитета — живы и здравствуют. Но рабочего люда умерло немало. Оно и понятно, условия жизни... Впрочем, сейчас некогда об этом рассуждать... Друг мой Гилберт, вы скверно выглядите, что с вами случилось?       — Война.       И брат с отвращением бросает салфетку на стол. Элизабет, быстро взглянув на него и опасаясь, что он наговорит лишнего, обращается к Франклину:       — Я бы попросила вас сопровождать Гилберта в военный морской департамент, если вас не затруднит, Бенджамин. Возможно, ваше появление каким-либо образом изменит ситуацию в пользу брата.       Франклин с недоумением интересуется:       — Вы боитесь, что вас отдадут под суд? Бросьте волноваться! Вы спасли людей и ценный товар насколько это было возможно, за такие действия вас скорее представят к награде, чем отправят гнить в тюрьме.       Гилберт равнодушно дергает плечом.       — Плевать я хотел на награду. Я бы предпочел остаться капитаном без всяких наград.       Франклин смотрит на него серьезно несколько долгих секунд, потом с сомнением постукивает пальцами по столу как человек, имеющий опыт ведения сложных дел.       — Понимаю, к чему вы клоните, Гилберт, и со своей стороны попробую сделать все, что в моих силах, но обещать ничего не могу. Связи у меня, бесспорно, имеются, но связи не равны непосредственному влиянию на человека и принятию решений за него. Впрочем, вы вряд ли ждете от меня каких-либо чудес. А вы, господин Маклауд, полагаю, решили обосноваться в наших краях? Чем намерены заняться?       Маклауд степенно пощипывает бороду.       — Морковью и капустой, господин Франклин, а если удача повернется ко мне личиком, так и табак посажу. Почва плодородная, жирная, волам работать легко. Дом уже начали возводить, к лету наверняка управятся.       — Замечательно, замечательно, деятельных людей мы приветствуем, — Франклин ударяет ладонями по бедрам и торопливо поднимается. — Прошу прощения, господа, свободным временем сегодня не располагаю, но мне необходимо переговорить с миссис Мортон наедине.       Элизабет проводит друга в кабинет Корвина, находящийся на одном этаже с гостиной, и прикрывает за собой дверь.       — Поскольку бедняга Точо умер, все наследство законно закрепляется за Августом, можете вздохнуть с облегчением, — Франклин разводит руками, пытаясь подобрать правильные слова. — Не стоит притворяться, Элизабет, я прекрасно понимаю ваши истинные чувства к умершему мальчику.       Элизабет слабо улыбается.       — Я их никогда и не скрывала. Во всяком случае, в вашем присутствии. Меня беспокоит не смерть индейца, а реакция моего мужа, который совершенно точно решит, что мы расправились с мальчиком, прикрываясь эпидемией. И гнев его обрушится не только на мою голову, но и на вашу.       Франклин вытаскивает из кармана платок и проводит по лбу.       — Я очень надеюсь, что ваш муж не вернется еще некоторое, желательно продолжительное, время, потому что я разделяю ваши опасения. Аргументы и увещевания на него не подействуют, а поддержка полковника Ли даст серьезное преимущество в суде, если тот все же случится. Ваше положение окажется под угрозой, а вы и так более чем уязвимы сейчас, дорогая. Одно меня утешает: ваша матушка рядом, да и я вас в обиду ни за что не дам, обещаю. Но пост директрисы школы вы можете легко потерять, потому что сами понимаете: женщина с дурной или скандальной репутацией не может возглавлять заведение, где учатся невинные души.       Элизабет провожает его до террасы и позволяет поцеловать руку на прощание.       Дом снова погружается в тишину и сизый апрельский сумрак. Поля индиго и табака пустуют, готовые к пахоте, и ветер шелестит остатками прошлогодней зелени. На глиняном горшке, заменяющем пугалу голову, громко каркает мокрая ворона, объявляя о наступлении тепла.       Элизабет зябко кутается в шаль, наблюдая за птицей. Скоро у них обеих появятся свои птенчики, потребуют заботы и ласки. Как же хочется, чтобы родилась девочка!       — Простудишься ненароком, — Гилберт выглядывает из окна библиотеки. Подбородок его кровит от неаккуратного бритья. — Не стой на холодном ветру, Лиззи. Видишь, я привожу себя в приличный вид, как ты и просила меня.       Элизабет сухо кивает и отводит глаза от нераспаханного поля. Когда-то они с Корвином только поселились здесь, обманутые собственными заблуждениями, предвкушая долгую совместную жизнь.       ...Как и обещал доктор Грин, кризис болезни приходится на вторую ночь, но Август неожиданно побеждает оспу. Плача от радости над кратким письмом матери, Элизабет с изумлением думает о том, что ее слабый сын выжил, а такой крепкий и здоровый мальчик как Точо — навсегда покинул свет.

Сибилла

      Пожилой араб, хозяин скобяной лавки, встречает их на пороге домика с зажженным масляным светильником. Сибилла всегда находила особую красоту в этих самодельных глиняных лампах, этаких светочах, разгоняющих мрак. Эйвери говорил, что они роднят их с древними греками и римлянами: годы и века проносятся мимо, а горящее масло в далеких от шумных городов поселениях остается единственным способом рассеять тьму.       — Проходите, — говорит он на ломаном английском языке и, видимо, знает совсем мало слов. — Спать оба, один комната.       Сибилла проходит вслед за Юсуфом в маленькое темное помещение с низким потолком. Араб, опустившись на колени, зажигает еще один светильник, стоящий в углу, и тусклое пламя очерчивает контуры соломенного матраса, стула и низкого столика для еды. Возле него валяются две потертые и сплюснутые полосатые подушки.       Сибилла снимает плащ, почувствовав, что в комнатке тепло и даже душно. Хозяин, пошаркав ногами на кухоньке, приносит им простой ужин: холодные бобы, несколько кусочков мяса и кувшин с водой.       — Окно открывать, если жарко. Англичанин чинить.       Сибилла с любопытством приподнимает брови.       — Эйвери?       — Окно сломано быть, англичанин чинить, — араб утвердительно кивает. — Я рад приютить.       Сибилла садится напротив Юсуфа и с жадностью принимается за еду. За всю их утомительную поездку она так проголодалась от волнения, что в животе начало неприятно и неприлично урчать. Мысль о том, что Эйвери не побрезговал предложить свою помощь пожилому человеку, отчего-то согревает ее сердце. Несмотря на его предубеждения к женщинам, его извращенную любовную сущность, его отношение к людям вокруг себя основано на уважении и желании быть справедливым. На некой внутренней зеркальности. Сибилла не помнит случая, когда Эйвери причинил бы зло первым, а не в ответ на угрозу или оскорбления. Впрочем, она знает его не так уж и долго, она может и заблуждаться.       — Ложитесь на матрас, а я устроюсь на полу, у окна, — Юсуф вытирает пальцы отрезом ткани и складывает пустые тарелки. — Не смущайтесь, я человек порядочный и не стану подглядывать за вами, госпожа.       Сибилла невозмутимо пожимает плечами. Блестящие в сумраке глаза турка совсем не нравятся ей своим странным выражением.       — Я лягу в одежде. Мы ночевали так в пустыне, если вы помните, и я привыкла терпеть некоторые неудобства.       Масло в светильнике догорает быстро, и комната погружается в непроглядную тьму, но сон не приходит к уставшей от пережитого Сибилле. Свернувшись на жестком матрасе, она подкладывает локоть под голову и вновь вызывает в памяти разговор с Эйвери и его совершенно неожиданное признание.       Ведь никто не принуждал его возвращаться к ней в Багдад, думает она лежа с открытыми глазами. Деньги за нее получены, репутация поставщика лучших экзотических девушек подтверждена, можно со спокойной душой отправляться с сокровищами к султану и продолжать раскопки Помпей на полученные в награду деньги.       Зачем тогда Эйвери вернулся? Только лишь совесть вряд ли подтолкнула его на столь безумный и отчаянный поступок. Страсть? Он занимался любовными утехами с десятками женщин, и наслаждения не способны вскружить ему голову до исступления. Она принадлежала ему много раз, и за это время острая страсть, та, что ослепляет мужчин, уже утолена.       Сибилла переворачивается на другой бок. Тихое дыхание Юсуфа слышно едва уловимо, но от этого не менее отталкивающе.       Если страсть и совесть бессильны, остается любовь. Отрицая свою влюбчивость, Сибилла никогда не отрицает саму силу этого загадочного и хаотичного чувства.       "Моя любовь к вам уродлива", признался Эйвери в порыве отчаяния. Да, нельзя отрицать, что вот именно эти его слова — чистая правда. Не все люди умеют любить так, как Вероника или миссис Снейп. Те, кто изломан с детства, способен лишь на изломанное и уродливое чувство, с которым они не умеют обращаться. Оно как уголек в обнаженной ладони: согревает и ранит одновременно, и если ты стоишь посреди холодной пустыни, остается лишь обжигаться, но не выпускать его из руки.       Сибилла закрывает глаза. Никто еще кроме Фрэнка не любил ее по-настоящему, даже уродливой любовью. Никки питала к ней сестринские чувства, но она давно не видела истинное лицо своей подруги, а, следовательно, не могла знать, что любит иллюзию. Что бы она сказала, узнай правду о встречах с господином Снейпом и желанием вступить в тайную организацию мракоборцев? Даже самые мягкие и понимающие люди не прощают долгого обмана и ощущают себя преданными.       Сибилла засыпает в смешанных чувствах, даже не пытаясь разобраться в том потоке мыслей и эмоций, что переполняют ее сердце. Она восклицала, что презирает Эйвери, что даже не желает его видеть, что он противен ей, но сейчас, после всего что случилось за мучительно долгий день, она неожиданно для себя не испытывает к нему ни отвращения, ни ненависти. Его внезапное возвращение за ней смущает ее душу.       ...Сибиллу будят первые солнечные лучи, нежно скользнув по лицу. Приподнявшись на локте, она сонно откидывает волосы на спину и щурится. Возле Юсуфа, крепко спящего в тени под окном, лежит изогнутый кинжал с украшенной камнями рукоятью.       Бесшумно толкнув дверь, Сибилла выходит из комнатки и попадает в кухоньку, где пахнет травами и вареными бобами, а сам пожилой хозяин обнаруживается во дворе, на земле. Он чистит котелок мешочком с песком и тихо напевает под нос грустную восточную мелодию.       Заметив Сибиллу, он приветливым жестом указывает ей на небольшую пристройку, где она находит таз, отрез чистой ткани вместо полотенца и кувшин с мутноватой водой.       Завтрак получается таким же скудным, как и ужин, но Сибилла, не успевшая за несколько дней привыкнуть к роскошным блюдам дворца, с благодарностью ест горячие лепешки с зеленью. Радуясь ее аппетиту, хозяин даже отыскивает в шкафчике травяной чай и заваривает его в медном ковшике.       В ожидании Эйвери проходят трое суток, и на розоватом рассвете четвертых Юсуф беспрекословно заявляет, что им пора двигаться в путь.       — Я никуда не пойду, — отрезает Сибилла, расчесывая волосы пальцами. — Томас мог попасть в беду из-за бунта и задержаться дольше, чем он обещал. Возможно, он ранен.       — Вы беспокоитесь за него? — интересуется Юсуф, завязывая кафтан. — Он продал вас визирю как верблюда, а вы находите в себе силы и желание переживать за его участь.       — Он все еще мой муж, — твердо отвечает Сибилла, холодно взглянув на турка. — И я во всяком случае желала бы знать, что с ним случилось, жив ли он или погиб. Мои чувства и мысли вас не касаются.       Юсуф недобро усмехается, поднимая с пола кинжал и затыкая его за пояс.       — Ошибаетесь. Теперь я отвечаю за вас, Сибилла, как единственный мужчина в вашем окружении. Не спорьте, дорогая, спор бесполезен и не нужен: одинокой женщине в этих диких краях не выжить, да и в столице вам шагу не дадут ступить без сопровождения. В ваших же интересах держаться за меня и слушать все, что я вам говорю. Задерживаться дольше я здесь не советую, у старика мало припасов, мы только объедим его, и он не дотянет до лета.       Последний аргумент действует на Сибиллу убедительнее прочих. Скрепя сердце она покидает домик на окраине пыльной дороги и, часто оглядываясь, цоканьем подгоняет понурую плешивенькую лошадь, купленную турком в соседнем дворе.       Юсуф выбирает путь, ведущий вокруг пустыни. Он долгий, утомительный и однообразный, но гораздо безопаснее того, что лежит через раскаленные пески: вдвоем путешествовать там чрезвычайно опасно.       — Дорога займет не меньше трех недель, — Юсуф хмурится, поглядывая на серое небо. — По пути мы заглянем в Измит, город недалеко от Истамбула, где живет моя семья... Вы меня слышите?       Сибилла поворачивается, в последний раз оглянувшись на удаляющуюся Эль-Фаллуджу. Грязный бедный городишко тонет в облаке повисшей пыли.       — Разумеется.       Юсуф некоторое время приглаживает усы, будто размышляя, хочет ли он делиться своими мыслями, потом замечает:       — Вероятно, мои слова прозвучат резко и огорчительно, но полагаю, что ваш муж мертв. Я давно знаю Эйвери, он хитер как лиса и достаточно живуч, он умеет выбираться из трудных ситуаций. Но раз он не явился тогда, когда обещал, значит, он мертв. Восстание было жестоким, вы сами видели тех разъяренных людей, окружавших дворец.       Сибилла смотрит на него внимательно, сощурив глаза.       — Вам необходимо убедить меня в его смерти? Разумеется, она оказалась бы для вас невероятно удобной и радостной. Томас считал вас другом, а вы уже рассчитываете, как получите его женщину.       Верхняя губа Юсуфа подрагивает.       — Я не желаю быть другом человека, продающего свою жену в гарем. Я вырос на Востоке, но прекрасно понимаю, что англичанке невозможно примириться с жизнью среди наложниц и стать одной из них. Хюррем-султан — исключение, и в особенности от того, что она любила своего повелителя.       Сибилла отдает поводья кобыле, и та, благодарно вытянув шею, идет медленным шагом, отстав от чалого мерина Юсуфа. Поскольку она не знает ее имени, то решает назвать ее Кель — что означает "лысый" или "плешивый" на турецком.       Турок может оказаться прав, думает Сибилла с некоторой горечью. Эйвери умудряется попадать в ловушки, из которых одному сложно выбраться. Что если повернуть назад, в Багдад, и попробовать отыскать его?       Но Сибилла сразу же отвергает эту мысль: вчера один из беженцев — торговец шелковыми тканями — рассказывал, что город в огне и дыму, турецкая власть уничтожена и захвачена мамлюками.       По спине ее пробегает холодок.       Торговец сбивчиво говорил, что все сопротивляющиеся убиты, а те, кто сдался на милость победителям, все равно казнены. Что, если и Томаса действительно настигла та же участь?       К вечеру, двигаясь по дороге, вьющейся вдоль реки Евфрат, чьи берега видели столько событий, они достигают следующего городка под названием Эр-Рамади, и Сибилла едва не засыпает в седле от усталости. Кель, фыркая, тоже бредет медленно, иногда прядая ушами.       — Завтра мы найдем ночлег раньше, я не стану чересчур утомлять вас и животных, — Юсуф перекидывает поводья кобылы с шеи вниз. — Но сегодня я намеревался оказаться как можно дальше от Багдада.       Испуганный араб в желтой чалме провожает их в комнату для гостей: Юсуф кладет ему в ладонь мелкую монету. Араб что-то уточняет, покосившись на Сибиллу, и тогда Юсуф шепотом отвечает:       — Эшим.       Сибилла вздрагивает, услышав это слово, означающее "моя супруга". Безусловно, для посторонних людей им безопаснее выдавать себя за мужа и жену, потому что спать в одной комнате с чужой женщиной немыслимо и оскорбительно. Однако что-то в поведении турка настораживает Сибиллу и заставляет ее думать, что его действия обманчиво добрые.       — Что вы намерены делать, когда мы вернемся в Истамбул? — Сибилла переодевается за ширмой в предложенный хозяйкой ночной кафтан. За две монеты та соглашается выстирать ее одежду и высушить у огня.       Юсуф отвечает не сразу, и она слышит его тяжелое дыхание.       — Признаться, госпожа, у меня не нашлось времени основательно это обдумать. Чтобы отдохнуть от размышлений, всю дорогу я складывал стихи о дикой розе пустыни. Хотите послушать?       Сибилла сдвигает ширму в сторону.       — Благодарю, но я страшно устала.       Юсуф подходит к ней ближе и сквозь зубы произносит:       — Госпожа, я бы попросил вас быть вежливее со мной. Я рисковал собой, спасая вас из дворца, и я требую уважения, а не снисхождения. Капризы ваши я терпеть не стану. Вы довольно унизили меня тогда в пустыне...       Сибилла резко приподнимает голову:       — А, стало быть, вы мстительны. Хотите отыграться за то, что я отказала вам и пренебрегла вашими ухаживаниями?       На мгновение их взгляды скрещиваются, и Юсуф, не выдержав, качает опущенной головой и принимает виноватый вид.       — Госпожа, я не хотел вас обидеть, погорячился. Я лишь хочу, чтобы вы были в безопасности, а для этого вам следует вести себя тихо и смиренно, как ведут местные женщины. Вы наверное слышали, что я назвал вас своей супругой? Другого выхода из положения у меня не нашлось, и до конца нашего путешествия не предвидится.       Господин Снейп всегда учил ее терпению, выдержке и хитрости: не стоит идти напролом там, где лес похож на чащу. Сибилла аккуратно садится на узкую кровать и, поправив распущенные волосы, миролюбиво отвечает:       — Я понимаю, Юсуф, и не сержусь.       — Вы все еще желаете отомстить за брата? — турок снимает сапоги и отставляет их в сторону.       Сибилла тяжело выдыхает, впервые за много лет не зная, что ответить. Восточное путешествие, гарем визиря и признание Эйвери настолько смешали ее мысли в сознании, что она уже несколько дней не вспоминала о Фрэнке. Но другой цели она в жизни не знает и не имеет, а поэтому следование ей кажется наиболее логичным. Вернуться же под крыло Блэков значит навлечь на них неприятности, вызвать слухи и пересуды, снова зависеть от них во всем. После всей свободы, что она испытала вне лондонских стен, такая жизнь выглядит тяжелой.       — Да, — отвечает она кратко, решив не посвящать турка в свои сомнения. — Когда мы доберемся до Истамбула, я бы хотела забрать Фирузе с собой и отправиться или в Лондон, или в колонии. Разумеется, если у вас получится связать меня с членами МАКУСА.       — Посмотрим, чем я окажусь полезен, — Юсуф располагается на матрасе возле противоположной стены и задувает свечу. Голос его внезапно прорезывает темноту: — Вы располагаете хоть какими-то средствами?       Сибилла сглатывает. Разумеется, никаких денег у нее нет, кроме тех, что были оставлены на счету Фрэнка, но они теперь по праву принадлежат Эйвери, а без присутствия мужа ей не выдадут ни цента. И маленькая сумма, хранящаяся в Гринготтсе — подарки от Вероники и леди Блэк — недоступна в Истамбуле. Разве что в их доме, где живет Фирузе с прислугой, лежит небольшой запас, но сколько именно там денег, Сибилла не догадывается.       — Я отдам вам все, что вы потратите на меня, Юсуф, даю слово, — тихо произносит она, укрываясь тонким покрывалом.       — Сомневаюсь. Чтобы получить деньги, вам придется доказать, что вы вдова, а, следовательно, получить специальную бумагу, пройдут месяцы, прежде чем вы разберетесь с департаментом, — отзывается Юсуф негромко. — Впрочем, я помогаю вам лишь потому, что не представляю своей жизни без вас, госпожа, ваши деньги мне не нужны. Я желаю оберегать вас, заботиться о вас, чтобы вы не знали печали, вы для меня — роза пустыни, которую необходимо поливать любовью и охранять от диких животных. Если бы вы только согласились стать моей женой, я бы ни в чем вам не отказал.       Выдохнув, Сибилла мягко отвечает:       — Вы хороший человек, Юсуф, но я предпочту остаться с вами друзьями.       Хороший человек, думает она с неприязнью и внутренним страхом. Теперь ей очевидна причина его поведения и желания увезти ее как можно дальше от Багдада, где Эйвери, возможно, жив, но или ранен, или находится в затруднительном положении. Господин аптекарь был совершенно прав, объясняя, что жизнь рано или поздно поворачивает к нам людей их настоящими лицами, срывает с них маски притворства.       Юсуфа следует остерегаться: он вспыльчив и страстен, а у нее нет ни палочки, ни кинжала, чтобы защитить себя.       Ночью Сибилле чудится неровное дыхание турка возле своего лица, и страх сковывает ее, животный страх, какого она не испытывала даже в первые дни на вилле в Неаполе. Он вдыхает запах ее волос, целует их, что-то шепчет, возится на полу и наконец затихает.       После нескольких дней пути они останавливаются на привал возле огромного пресноводного озера. Земли, простирающиеся вокруг, напоминают о существовании древней цивилизации шумеров, о висячих садах Семирамиды, погребенных в песках и иле. Томас наверняка рассказал бы о садах и их владелице удивительно захватывающую историю.       Юсуф протягивает Сибилле флягу с водой.       — Вы красивы, госпожа, — он смотрит на нее с восхищением. — Знаете, в юности я был увлечен женщинами с яркой внешностью, даже в гостиных Лондона я искал нечто необычное. В вашем облике нет вызова, но он есть в ваших глазах, и именно это так манит мое сердце.       — Таких женщин достаточно, — отвечает Сибилла с улыбкой. — Вы просто не пытались заметить их.       Юсуф подается вперед и касается пальцами ее щеки, поглаживает губы, скользит вниз, к подбородку.       — Позапрошлой ночью я почти сошел с ума от вашей близости, — шепотом произносит он, но в голосе слышится осуждение самого себя. — Я сидел возле вашей постели и с трудом сдержался от того, чтобы овладеть вами, Сибилла. Я начал просить Аллаха дать мне моральных сил, чтобы преодолеть жажду, и, как видите, я победил себя. Я не стану скрывать, что возжелал вас сразу, как только увидел, я мучился по ночам и не мог смотреть на вас рядом с вашим мужем... Но Эйвери мертв, Сибилла, а вам необходим защитник, и не только в Османской империи. Примите же мое предложение, госпожа, будьте моей женой, и я клянусь: как только я отдам драгоценности султану, мы уедем в Лондон и оба вступим в МАКУСА, я — помощником, вы — мракоборцем. Вы ведь об этом мечтали, верно?       Юсуф наконец отстраняется, и Сибилла, смутившись, переводит взгляд на зеленоватую гладь озера, пытаясь представить, как жили здесь люди несколько тысяч лет назад. Наверное, они ничем не отличались от современных: работали, пахали, сеяли и собирали урожай, мечтали и даже сочиняли поэмы о бессмертии и утратах.       — Госпожа?       Сибилла встряхивает головой. Предложение Юсуфа на несколько мгновений озаряет ее душу надеждой, что она все же выполнит обещание, данное себе много лет назад, и отомстит за брата, хотя просьба Эйвери забыть о клятве и заставила ее усомниться в своем намерении. Но Эйвери в самом деле нет рядом, и неизвестно, жив ли он, и если его общество и могло удержать ее от осуществления мести, то сейчас у нее ничего больше не осталось. Только пустота, темнота и неизвестность. И песок. Турок не так уж противен ей, ведь в начале их знакомства она даже ощущала некое волнение тела, когда он находился рядом с ней и касался ее. Ей некуда идти, нечем платить за возвращение домой, и, главное, у нее нет никакой другой цели кроме мести — значит, не стоит отказывать ему сразу. Господин аптекарь терпеливо повторял, что важные решения не принимаются за минуту.       — Я прошу у вас времени подумать, — произносит Сибилла серьезно, без тени улыбки. — Однако вы забываете о главном, Юсуф: о вере. Ислам я не приму даже под страхом смерти, а вы не станете христианином.       Он смотрит на нее пристально. Линии его лица плавны и благородны, темные усы придают серьезность взгляду, и внешность его не вызывает отвращения.       — Вы мало знаете меня, госпожа. С некоторых пор я считаю себя недостойным мусульманином, хотя глубоко почитаю Аллаха. Всю жизнь я не чувствую его благословения, я будто неугодный сын, да и, признаться, моя семья придерживается такого же мнения. Мои братья имеют семьи, сестра скоро выйдет замуж, я же увлечен поэзией и литературой, скитаниями по раскопкам, где хранятся следы древности. Возможно, я бы стал лучшим христианином, чем мусульманином. Но вопрос этот тяжелый для меня, и вы правы: нам обоим нужно обдумать мое предложение.       Сибилла разглаживает складку на юбке кафтана.       — Вы не хотите, чтобы я обратилась в вашу веру?       — Сперва — безумно хотел, джаным, — горячо объясняет он, улыбнувшись. — Но мы проводили дни бок о бок, и я начинал понимать, что не случайно в мире существуют разные веры, эта мысль была изумительно простой и в то же время будто ужасно мучительной. Вам моя вера будет сложным испытанием, вы женщина, воспитанная в обществе, где полностью покоряться мужчине не принято. Я бы не хотел мучить вас. Поверьте мне, госпожа: открыто презирая моего бывшего друга, я безмерно уважаю вас. Я грешен, но любой грешник имеет право на раскаяние.       Сибилла придвигается чуточку ближе к турку и понижает голос:       — Юсуф, покажите же скорее драгоценности. Мы стольким рисковали ради них, я хочу взглянуть на эти проклятые сокровища.       Турок вынимает из внутреннего кармана шелковый мешочек и, затаив дыхание, с благоговением достает оттуда драгоценности.       Сибилла прижимает пальцы к губам, сдерживая возглас изумления: крупные, чистые бриллианты ожерелья переливаются на солнце сотнями бликов и огней, изумруды в кольце и браслете поражают своей величиной.       — Их создали двести лет назад, а будто вчера, невероятно изящная работа, — шепчет Юсуф не отрывая взгляда от драгоценностей. — Слава Аллаху, что теперь они возвращаются на родину.       Через несколько дней пути, недалеко от старинного городка Ракки, Юсуф останавливается возле молодого мужчины, работающего в илистой низине возле берега Евфрата. Тот, подняв руку, приветствует их доброжелательно и спрашивает, куда они направляются. Услышав, что они торопятся в Истамбул, он добродушно приглашает их домой переночевать.       — Эшим? — спрашивает мужчина, указав на Сибиллу и, получив утвердительный кивок в ответ, тут же добавляет какие-то восхищенные комплименты.       Сибилла незаметно трогает Юсуфа за рукав кафтана, предлагая остановиться в следующем поселении, потому что солнце еще светит высоко, и у них остается несколько часов пути. Кель, поводя коричневыми ушами, фыркает и прислушивается к мелодичному журчанию реки.       — Вы устали, госпожа, — возражает Юсуф ласково. — Любезный окажет нам приветливый прием, а Аллах не одобряет отказ от гостеприимства. Проводите нас, друг?       Мужчина представляется Хасаном и живо рассказывает, что неподалеку у него стоит дом, где ждут жена и дети, и что они всегда рады приютить путников. Его легкая, пружинистая походка заставляет Сибиллу задуматься о том, что за целый день работы он не выглядит усталым так, как обычно устают люди от физического труда. Что-то в его облике не нравится ей и вызывает внутреннюю тревогу.       Дорога вьется вдоль зеленой долины и довольно скоро приводит всех троих к двухэтажному дому, стоящему на пригорке и окруженному пальмами.       — Проходите, — произносит Хасан, широким жестом указывая на дом, и громко присвистывает.       Сибилла успевает заметить цепкий и оценивающий взгляд его карих глаз, каким он окидывает ее лицо и фигуру.       Кель, оставленная вместе с мерином, огорченно чешет морду о коновязь.

Филипп

      Приблизившись к окну дома Мраксов, Филипп приникает к стеклу, пытаясь разглядеть женский силуэт сквозь неплотные белые шторы.       Они резко распахиваются, впуская в комнату свет, и перед Филиппом возникает не Флоренс, как он подозревал сначала, но женщина, чье нахождение здесь представить совершенно невозможно.       Заклинанием отперев дверь, Филипп стремительно проходит внутрь дома и останавливается в небольшой гостиной, обстановка которой обманчиво проста: мебель, огромный персидский ковер и пейзажи на стенах — явно дорогой антиквариат.       — Я подозревал, что ты ненавидишь меня после развода и расставания, — произносит Филипп, часто дыша от негодования. — Но предательство — уже слишком серьезный проступок даже для тебя, Джемма.       Она бледнеет, обернувшись к нему. Ее темные волосы подстрижены и теперь крупными локонами ложатся лишь на плечи, глаза возбужденно блестят, и весь ее облик все еще не напоминает полностью здорового человека.       — Что ты здесь делаешь? — испуганно произносит Джемма, прижав ладонь к сердцу, спрятанному глубоко под голубым шелковым платьем. — Филипп, ты с ума сошел, тебе нельзя появляться в этом доме!       С его губ срывается тихий стон.       — Джемма, неужели ты вздумала играть с Фабианом в шпиона? Господь всемогущий, но ты же должна понимать, что Мракс совсем не похож на Чарльза...       — Я вижу, ты до сих пор не простил мне Чарльза или все еще ревнуешь к нему, — Джемма сердито складывает руки на груди. — У меня не было другого выбора, кроме как присоединиться к осуществлению всех безумных замыслов Мракса, потому что он каким-то образом узнал, что мы с тобой связаны. Вернее, выбор был предложен: стать сообщницей Мракса или вдовой. Джордж — все, что у меня осталось, все, чем я живу. Он, разумеется, не избранный и вовсе не герой, но человек достойный. Он заботится обо мне и очень внимателен, с ним легко. Я не люблю его — я никогда не смогу полюбить другого человека после того, как любила и люблю тебя, но он приносит мне радость и утешение. Я живу, и я довольна своей жизнью...       Филипп делает к ней шаг, но Джемма выставляет вперед ладонь, не позволяя ему приблизиться.       — Пожалуйста, не прикасайся ко мне. Я этого не вынесу.       Филипп выпрямляется и, вдруг вспомнив о разговоре с тетей Джинни, холодно утверждает:       — Значит, Фабиан узнал о Веронике от тебя. Ты даже не представляешь, какую беду ты навлекла на всех нас этим предательством.       Джемма хмурится и резко сжимает ладонь в кулак.       — Я ничего не говорила Мраксу о твоей Веронике, клянусь богом, а ты уже успел дважды назвать меня предательницей. Жестоко! Мракс не особенно интересуется моим мнением и пока что заставляет лишь присматривать за этим домом в глуши и вести некоторые дела, касающиеся детей. Он что-то собирается делать с теми, кто родится от смешанных браков, как я понимаю, хочет добиться того, чтобы на свет появлялись исключительно волшебники. А о какой беде ты говоришь?       Филипп вздыхает, колеблясь.       — Медальон Ланселота, видимо, у Мракса — я подозреваю, что он забрал его у Вероники. С тех пор путь в восемнадцатый век без маховика времени для меня закрыт, а сам маховик я использовать не решаюсь, он — моя последняя надежда. И я совсем не уверен, что вернусь обратно с его помощью, а застрять в прошлом в тот момент, когда Мракс захватывает настоящее, я не имею права.       Джемма неожиданно улыбается, и эта улыбка отбрасывает их обоих в те дни, когда они были вместе — и счастливы.       — Долг превыше чувств, — шепотом произносит она. — Узнаю моего Филиппа... Иногда я думаю, что, если бы я не встала тогда вечером в аптеке на пути между тобой и Богом?       — Если бы я любил Бога как подобает священнику и не видел иного пути, никто не помешал бы мне отдать себя на служение ему, — возражает Филипп медленно, тоже вспоминая тот сумрак аптеки, и слезы Джеммы, и огонь, вспыхнувший внутри его сердца. — Я все-таки недостоин жизни в монастыре, мои помыслы обращены не только к Господу, и я позволяю себе нечестивые мысли и допускаю некрасивые поступки и ошибки. Мое место в больнице, но не у алтаря.       Джемма несколько секунд молчит, глядя на него и с жалостью, и с нежностью.       — А я недостойна тебя, Филипп.       — Нельзя так говорить.       — О, можно, можно, — восклицает она горячо. — Я знала это уже очень давно, я билась как мотылек на ветру и теперь сложила крылышки, ненадолго, чтобы сражаться за тебя дальше, но — не за твою любовь, а за тебя. Работая на Мракса, я получаю доступ хоть к некоторой информации, но и она может оказаться важна в решающий момент.       Филипп потирает переносицу. Вся ситуация с Джеммой, находящейся во власти Фабиана, категорически не нравится ему. Джемма все еще психически нестабильна, она может говорить то, чего Мракс не должен слышать, или, наоборот, поддаться его убеждениям и выдать всю информацию против своей воли.       — Ты что-нибудь знаешь о Флоренс?       Джемма сжимает губы и поправляет волнистую прядь иссиня-черных волос.       — Только то, что она спрятана Мраксом в некоем пространстве. Полагаю, это своего рода иллюзия, созданная им специально для нее. Он отправляется внутрь этого некоего междумирного пространства отсюда, примерно два или три раза в неделю. К счастью, ты появился уже после того, как Мракс ушел, но он все равно может узнать, что ты приходил. Я очень боюсь, Филипп, тебе нужно как можно скорее уйти. Со всей осторожностью, насколько это возможно, я попробую узнать, где Фабиан держит медальон Ланселота, обещаю.       Филипп внимательно вглядывается в ее лицо.       — Мне не нравится твоя бледность, Джемма. Ты хорошо себя чувствуешь?       Она понижает голос, и в нем слышатся отчаянные нотки:       — Я в положении, Филипп. Я узнала совсем недавно, на прошлой неделе, и я в панике.       Филипп встревоженно берет ее за руку и считает пульс, забыв о просьбе Джеммы не касаться ее. Он плохо прощупывается, слабый и неровный.       — Дорсет знает?       — Нет. — Джемма качает головой. В глазах ее стоят слезы. — Я слышала, что Мракс собирается избавляться от магглов в смешанных браках, но я не уверена, сколько детей он потребует родить до того, как приступит к убийствам, его программы рассчитаны на десятилетия. О, Филипп... Ты бы знал, как мне сейчас страшно!       Она прячет лицо на его груди и разражается горькими рыданиями. Филипп, помедлив, все же обнимает ее и поглаживает по волосам. Как странно, думает он мысленно, прижимать к себе женщину, которую ты так давно полюбил, ради которой едва не умер, похоронил, мучился, и теперь ничего не ощущаешь кроме воспоминаний о полузабытом чувстве счастья.       — Тебе плохо по утрам? Не было ли кровотечения?       — Слава богу, нет, только иногда кружится голова, — она отстраняется и вытирает слезы тыльной стороной ладони. — Я бы только тебе доверила своего ребенка, Филипп, но я не могу прийти в вашу больницу из-за Мракса. Знаешь, а ведь я всегда мечтала, что мой ребенок будет от тебя — и никак иначе.       — Верю.       Филипп вынимает телефон и, найдя контакт доктора Гордон из больницы святой Мэри, пересылает его Джемме.       — Обязательно запишись к ней завтра же, — произносит он убедительно. — На ранних сроках возможны самые разные варианты развития плода и течения беременности, нельзя откладывать посещение. Послушай, Джемма, раз уж ты занимаешься делами Фабиана, ты ведь представляешь, сколько семей образовалось за последние месяцы?       Она берет со стола платок и промакивает мокрые от слез глаза.       — Около пятидесяти, не меньше, и их число только растет. Мы создали — ненавижу! — специальный клуб, где магглы и волшебники встречаются и знакомятся, он находится недалеко от Министерства. Иногда туда заглядывает Беата, я опасаюсь ее. Она напоминает мне летучую мышь с ядовитыми клыками, она следит за всеми, в том числе за мной, очень цепкая, очень целеустремленная. У них с Мраксом огромное число сторонников, Филипп, у меня опускаются руки.       Филипп прохаживается по комнате и останавливается напротив пейзажа с гончими собаками.       — Я должен добраться до Флоренс. Уверен, что Фабиан смог ограничить мое перемещение в прошлое только потому, что забирает себе магию сестры. Во сколько он обычно появляется здесь?       Джемма неопределенно поводит плечом.       — Всегда по-разному, но чаще утром, до полудня. Мне сообщают заранее, что он появится в доме, но никогда не указывают точное время, и я ожидаю здесь с ранних часов, привожу дом в порядок при помощи домового эльфа.       — Эльфа? Как его зовут?       — Финки.       — Джемма, пожалуйста, когда ты получишь сообщение от Фабиана снова, позвони мне или напиши, это важно, — он подходит к ней и заглядывает в печальные голубые глаза. — Я знаю, что тебе страшно, но если я продолжу бездействовать, ничего не изменится, только усугубится. Пожалуйста, обещай мне, что обязательно позвонишь.       Убедить Джемму удается не сразу, но в конце концов он приводит достаточно доводов, чтобы она поверила ему. Расставшись с ней, Филипп еще некоторое время бродит по долине, оглядываясь на дом, от которого исходит едва ощутимая вибрация, и только потом трансгрессирует в Лондон.       Тиа привычно возится на кухне, раскатывая тесто для утренних булочек с апельсиновым джемом. На плите уютно булькает грибной суп, на сковородке шкворчат гренки.       — Тиа, что у нас на обед? — Филипп садится за стол и устало проводит ладонью по волосам. — Я быстро поем и поеду на тренировку, вернусь только к вечеру.       Тиа проходит к холодильнику и извлекает оттуда две кастрюльки.       — Пасту с куриным мясом подогрею, — предлагает она, поставив посуду на стол. — Или тыквенный суп хотите? Немного осталось, но вам хватит.       — Суп. И добавь в него курицу.       Фехтовальная секция расположена в старинном викторианском здании, примерно в пятнадцати минутах езды на машине, и Филипп, аккуратно отъехав от тротуара, увеличивает звук радио. Накрапывает дождь. Ведущий радостно рассказывает обо всех новостях, случившихся в столице за день и о провале некоей военной операции в Афганистане. Филипп слушает его вполуха, а слова о радости, испытанной детьми при встрече с гиппогрифом, вызывают у него недобрую усмешку. Бывший отдел регулирования магических популяций, очевидно, из кожи вон лезет, чтобы угодить Фабиану и сохранить животных.       — Мистер Принц, вы сегодня, как всегда, блестящи, — преподаватель Дюбе пожимает его руку. — Послушайте, у нас есть возможность предоставить вам место на национальном турнире. Знаю, что вы все равно откажетесь, но не имею права не сказать.       Филипп снимает шлем, зажав шпагу под мышкой.       — Вы поразитесь, мэтр Дюбе, но на этот раз отказываться я не намерен. Я слышал, что соревнования пройдут в начале апреля, у меня как раз выдадутся три свободных от работы дня, проект я практически завершил, досрочно, и результат исследований устраивает даже меня.       Мэтр едва не подпрыгивает от радости.       — Филипп! Вы сейчас серьезно?       — Абсолютно, — Филипп довольно улыбается, глядя на изумленного мэтра. — В следующий раз я подпишу все бумаги, если понадобится.       Возле машины, небрежно опираясь на капот, его ждет Мэрилин: сегодня на ней длинный черный парик, из-под которого видны серьги из поддельного жемчуга. Коричневое кожаное пальто слегка потерто, сапоги выглядят дешево. Она мастерски умеет перевоплощаться в совершенно разных персонажей и оставаться незамеченной.       — Мы решили дать конфедерации один шанс, — Мэрилин достает сигарету из серебряного портсигара и щелкает зажигалкой. — Правда, я не уверена, что вам стоит приходить на встречу.       Филипп взмахом руки досадливо отгоняет от себя табачный дым.       — Думаете, конфедерация устроит ловушку?       — Ожидать можно чего угодно, — Мэрилин снова затягивается. — Но если вы хотите поучаствовать, приходите к девяти вечера завтра к собору святого Павла. У меня есть и еще одна неприятная новость для вас, о баронессе Дорсет: похоже, она теперь работает на Мракса. Какова штучка!       — Я не собираюсь обсуждать действия баронессы, — заявляет Филипп невозмутимо. — Тем более, что Мракс мог принудить ее к этому угрозами. Я принес достаточно неприятностей Джемме, и она имеет право поступать так, как ей вздумается.       Мэрилин выпускает в воздух очередную струйку дыма.       — Сильная женщина, конечно, отчаянная в своем упорстве доказать всем на свете, что она не способна довольствоваться малым. Ей нужна борьба.       — Ничем хорошим это не закончится, — Филипп поглядывает на часы. — Если у вас больше нет новостей, я поеду домой, Мэрилин.       Она покорно отталкивается от капота, сухо кивает ему на прощание и удаляется, неспешно шагая вперед по мокрой улице. Стук ее высоких каблуков еще некоторое время слышен, а потом быстро смешивается с уличным шумом.       Филипп убирает снаряжение в багажник и, сев за руль, достает мобильный телефон. На экране отображаются двадцать пропущенных звонков от Люси.       — Где тебя носит, черт возьми? — кричит она прямо в ухо, так что Филипп отодвигает прибор подальше. — Я звонила в больницу, дежурный сказал, что тебя нет...       — У меня только закончилась тренировка по фехтованию, — терпеливо отвечает он, но сердце начинает учащенно биться от ее взвинченного тона. — Что случилось?       — Лео погиб, вот что случилось, господи боже! — Люси кричит так, что, кажется, ее легкие сейчас разорвутся. — Ты должен сделать что угодно, что угодно, Фил, чтобы вернуть его назад. Ты меня слышишь?       — Я немедленно приеду, подожди меня и не предпринимай ничего. — Филипп выключает телефон и оцепенело смотрит перед собой, в мартовскую темноту улицы. Дрожащие пальцы касаются холодной кожи руля и отчаянно его сжимают. Он вспоминает о новостях, которые слушал невнимательно. Неудачная военная операция — кажется, так они сказали по радио.       Люси не сразу открывает дверь: она вся крупно сотрясается от рыданий, и Филиппу приходится насильно усадить ее на диван и заставить выпить успокоительное.       — Фил, милый, ты обязан, обязан его спасти, — Люси ловит ртом воздух, пытаясь произнести хотя бы предложение сквозь всхлипывания. Глаза у нее красные и воспаленные. — Умоляю, скажи мне, что тебе хватит своих магических способностей для этого. Я не позволю ему просто умереть, Лео этого не заслуживает. Слышишь?       Филипп оставляет ее одну, достает из кухонного шкафа чистую белую кружку в розовый горошек и отмеряет себе несколько капель пустырника.       В голове его мелькают мысли, сталкиваются и разлетаются в противоположные стороны. Реальность вновь кажется ненастоящей, искусственной, какой всегда выглядит для него, когда люди умирают.       Громко тикают настенные часы. Постояв в относительной тишине кухни, Филипп нерешительными шагами направляется обратно в уютную маленькую гостиную, обустроенную в желто-зеленых тонах.       — Люси, сосредоточься и выслушай меня, пожалуйста, — он мягко отнимает ладони от ее заплаканного лица. — Я не смогу спасти Лео таким образом, чтобы он продолжил жить в настоящем времени, к сожалению, это повлечет за собой серьезные изменения во временной материи, я просто не имею права использовать свои способности для личной выгоды...       — Именно поэтому ты постоянно перемещаешься в прошлое ради встреч со своей незабываемой Вероникой, — фыркает Люси, шумно сморкаясь в бумажную салфетку и нервно комкая ее.       — Но я не меняю фиксированные события в прошлом или настоящем, — спокойно возражает Филипп, протягивая ей остальную пачку. — Смерть Лео уже произошла, все прочие события в мире начали течь без него, это нельзя обратить вспять.       Глаза Люси наполняются гневом, в них мечутся огоньки.       — Я потеряла его ребенка.       — Боже мой, когда? — Филипп нервно сглатывает. — Почему ты не сказала мне?       — Неважно. — Люси поджимает губы, видимо, сожалея, что призналась. — Но я не намерена терять и самого Лео. Никто кроме тебя не поможет, Фил.       Он чувствует себя благодарным ей за то, что она не напоминает, из-за кого Лео оказался на далеком Востоке.       Филипп запускает пальцы в растрепанные после тренировки волосы и прикрывает глаза, перебирая мысленно возможные варианты спасения друга. Подумав, он тихо произносит:       — Нам нужно найти информацию, Люси, во сколько конкретно случился взрыв.       ...Английская военная база погружена в вечерний сумрак. Теплый, сухой воздух прозрачен, но в нем уже чувствуется затаившаяся угроза.       Филипп, использовав поисковое заклинание, находит Лео в операционной: он готовит инструменты и напевает под нос некую забавную мелодию. Несмотря на полевые условия, в комнате царит безупречная чистота.       — Ты спятил, — произносит Лео весело, когда Филипп снимает дезиллюминационное заклинание. — Ты ведь понимаешь, где мы?       — Лео, у нас мало времени, — Филипп понижает голос, оглядываясь по сторонам. — Через десять минут ваша база будет уничтожена взрывом.       — Откуда ты знаешь? — Лео перестает протирать инструменты и подозрительно щурится. — А, догадываюсь. Я уже умер, и ты пришел из будущего, чтобы вытащить меня отсюда? Разве это не нарушает все твои принципы обращения с магией?       — И да, и нет, — отвечает Филипп быстро. — У тебя есть выбор: умереть или вместе с Люси отправиться в прошлое, к моим родителям. Спасти тебя в настоящем я действительно не имею права, чтобы не нарушить логичное течение времени.       Лео поигрывает блестящим стальным скальпелем, потом широко улыбается.       — Шутишь? Разумеется, я выбираю прошлое. Не ради себя — честно говоря, я давно смирился, что могу умереть во время исполнения своего врачебного долга. Но ты же будешь винить себя в моей смерти еще семь следующих лет, и я не могу так рисковать твоим психическим здоровьем. Я готов к приключениям, Фил.       — Есть еще кое-что, Лео, что ты обязан знать. — Филипп на секунду закусывает губу. — У Люси был или выкидыш, или аборт — я ничего не подозревал, а она, видимо, предпочла скрыть от меня правду.       Лео аккуратно возвращает скальпель на место и смотрит на него серьезно.       — Спасибо, что рассказал. Я люблю ее, и даже если у нас никогда не будет детей, — я люблю ее.       Филипп протягивает ему ладонь.       — Тогда держись крепко.