33. Хранитель магии

Гилберт

      Здание военного морского департамента в Ричмонде построено в строгом колониальном стиле, из обожженного красного кирпича с белым треугольным фронтоном.       Гилберт останавливается напротив ступеней, ведущих вверх к обрамленному тонкими колоннами крыльцу, и поднимает глаза на герб Британии, изображенный посередине белоснежного треугольного пространства. Сердце его бьется неровно, искалеченный глаз жмурится от яркого и режущего солнца.       Франклин ободряющим жестом кладет свою большую ладонь ему на плечо.       — Воспряньте духом, друг мой. Надежда вернуться капитаном на "Морскую деву" еще теплится, не отказывайтесь от нее раньше времени.       Гилберт оставляет его замечание без ответа. Нога до сих пор болит, если он долго ходит или ездит верхом, и эта неприятность настораживает и огорчает его. Видимо, лечение в лазарете было недостаточным или неверным, но винить врача нелепо.       Швейцар в зеленом камзоле встречает их и, выслушав о деле, тут же учтиво проводит в дальний кабинет, где Гилберта уже ожидает комиссия. Она состоит из двух врачей и полковника из морского ведомства, принимающего окончательное решение.       — Я слышал о вас, господин Франклин, — полковник Эгбертс по очереди пожимает их ладони. — Прошу, господин Розье, проходите в смотровую, начнем нашу встречу с заключения врачей.       Гилберт, сцепив зубы, входит в небольшую светлую комнату, разделенную тремя ширмами. Его просят раздеться до нижнего белья, а затем долго и тщательно осматривают, щупая и вытягивая конечности. Когда один из врачей резко сгибает его несчастную ногу, Гилберт с шумом втягивает в себя воздух.       — Ломали? — осведомляется врач неудовлетворенно.       — Да.       — Срослось не совсем правильно.       — Можно ли как-нибудь это исправить?       — Провести операцию, но прогнозов дать я вам не могу, голубчик, — врач качает головой. — Как бы после операции не пришлось ампутировать, а сейчас вы все-таки имеете возможность ходить самостоятельно. Но нагрузку нести вашей ноге невозможно. Переходите сюда, любезный, проверим ваше зрение.       Спустя полчаса унизительных мучений один из врачей уходит за полковником Эгбертсом, другой садится за письменный стол и принимается выводить ровные строчки в личном деле Гилберта. Лицо его бесстрастно — и ничего удивительного: для него это всего лишь очередное дело незнакомого человека, а на душевные страдания ему ровным счетом наплевать.       — Я огорчу вас, капитан Розье, — произносит полковник с искренним сочувствием. — К сожалению, к морской службе вы больше не годны, в силу физических причин.       — Дайте мне шанс, прошу вас, — сквозь зубы цедит Гилберт, ненавидя все вокруг в эту секунду, и в первую очередь свою жалкость. — Я не подведу вас, даю слово.       — Дорогой мой капитан, я слышал о вас очень много добрых и восторженных слов, я знаком с вашей историей, — твердо произносит полковник и касается рыжеватых усов. — Я от лица департамента и его величества благодарю вас за службу и за ваши усилия, но поверьте мне как человеку, однажды стоявшему на вашем месте: пытаясь доказать мне свою стойкость, вы только усугубите ситуацию. Сил вам не хватит, ваше здоровье ухудшится, а ведь вы человек семейный. Нет, нет, и не просите, Розье, я не стану рисковать вашим благополучием. Однажды всему приходит конец, а море — море останется с вами, ему ведь неважно, кто вы. Я переведу вас на гражданскую службу, ваш опыт окажется чрезвычайно необходим как в департаменте, так и учащимся...       Гилберт перестает его слушать, лишь смотрит, как смыкаются и размыкаются полноватые губы. Как в тумане он забирает папку с личным делом и вслед за Франклином выходит из здания департамента, не проронив больше ни слова.       Франклин молчит, озадаченный стечением обстоятельств, и, видимо, подыскивает нужные слова.       — Вы поезжайте обратно, господин Бенджамин, передайте Лиззи мои глубочайшие извинения, — Гилберт хмурится, останавливаясь возле дверей таверны. — Я сяду на ближайший корабль до Глазго или Ливерпуля, в колониях мне совершенно нечего делать, а против мерзавца Корвина я вам уже никак не помогу.       — Я предполагал, что вы так поступите, раз захватили с собой саквояж, — Франклин грустно улыбается. — Желаю вам удачного возвращения и обретения душевного равновесия, друг мой. Помните, что жизнь всегда преподносит нам сюрпризы, но они никогда не происходят случайно.       Гилберт сразу же снимает комнату в таверне поближе к порту и впервые удерживается от порыва заказать стакан вина. На корабль пьяных не берут, а если он выпьет хоть стакан, то уже не сможет остановиться. Но и лежать в каюте трезвым три недели плавания невозможно, так что он покупает в лавке десяток бутылок красного вина и склянку опиума у аптекаря — тот соглашается продать ее только за внушительную сумму.       Тошнотворная тоска и досада одолевают его уже на второй день плавания. Мысль, что он отныне — лишь жалкий пассажир, беспрерывно грызет его изнутри.       Как любил он подниматься на капитанский мостик, ощущая морской свежий ветер в волосах, и чувствовать себя единым целым с кораблем и командой.       А теперь он калека, чье крепкое тело, закаленное в плаваниях, постепенно начнет обрастать жиром и становиться дряблым. Из-за больной ноги длительные прогулки пешком и верхом невозможны. Из бравого капитана он быстро превратится в обрюзгшего служащего морского департамента.       Гилберт переводит взгляд с потолка на прикроватный столик, где стоит склянка с опиумом. Если опрокинуть ее в себя залпом, то, наверное, можно умереть в забытьи. Но наверняка ли умрешь? Если бы только знать!       Гилберт делает несколько глотков настойки и погружается в приятное, полусонное, безболезненно радостное состояние, не похожее на опьянение от вина или виски. Почерневшая было жизнь снова играет приятными красками, надежда переполняет сердце, и появляется уверенность, что он оправится от травм и вновь взбежит на капитанский мостик.       Опиум порабощает его, думает Гилберт отрешенно, день за днем изменяя сознание. Лиззи приносила ему настойку только чтобы он не увлекался виски и не прогневал матушку, но лишь закрепила его потребность в веществе.       — Сэр, вас ждут в кают-компании к обеду, — голос служанки звучит по ту сторону двери.       — Принеси сюда, — отзывается Гилберт лениво, еще сохраняя в теле остатки блаженства. — Я неважно себя чувствую, не хочется появляться на людях.       Да, опиум поймал его в ловушку, из которой не хочется выбираться, потому что вне ее стальных прутьев нет моря, нет жизни. Только серая, однообразная повседневность. Кроме того, выбраться не представляется Гилберту возможным. Сперва он честно попытался не употреблять настойку, но только начал раздражаться и выходить из себя, а теперь думает, что литровой склянки опиума ему едва хватит до конца плавания...       Что скажет Мэри?       Гилберт посмеивается, заложив руки за голову. Мэри, всегда скромная чистенькая Мэри, бросающаяся помогать всем вокруг как ангел господень! Она и в постели такая же нежная скромница, и ему частенько приходится убеждать ее, что женщине не стыдно проявить некие собственные стремления насладиться любовным процессом.       — Ваш обед, сэр, — служанка ставит поднос на столик. — Вам что-нибудь еще потребуется?       Гилберт снова хрипло смеется, пугая девушку, и она, сделав неуклюжий поклон, торопливо оставляет его одного, почти выбежав из каюты.       Опиум играет с ним, вызывая к жизни самые мерзкие стороны его характера и души. Эх, сейчас бы развлечься с горячей пылкой шлюхой или похотливой светской дамой, чей муженек только и занят тем, что играет в вист в кают-компании, а ей уже осточертело любоваться морскими пейзажами и восхищаться игрой дельфинов.       Но разумеется, ничем подобным он заниматься не станет: он человек женатый, и жену любит, а если опиум и собирается склонить его к измене, то пока что совершает лишь тщетные попытки.       ...Гилберт плохо помнит, как оказывается в Ливерпуле и нетвердой походкой спускается по трапу, чуть не свалившись в воду. Пьяных на борт не берут, но отпускают на сушу охотно. Три недели морского путешествия оставляют после себя приятное опиумное послевкусие. Вытащив палочку, он подбирает с мокрых досок пристани свой кожаный саквояж и, спрятавшись за лодочный сарай, трансгрессирует в "Три розы".       Мэри — до противного хорошенькая в своем розовом домашнем платье — приходит в ожидаемый ужас от его состояния. Слегка покачиваясь, со слезящимся от слабой рези раненым глазом, Гилберт с неестественно широкой улыбкой переступает порог холла.       — Дети, идите к себе, — напряженным голосом произносит Мэри. Золотистые волосы ее убраны в скромный пучок, и только непослушные пряди у лица вьются тонкими нитями. — Немедленно.       Ирэн, взяв сестер под руки, уводит их в детскую без единого вопроса.       — Прощалась с мужчиной, а встретила калеку, — усмехается Гилберт, бросая саквояж на ковер. — Я попал в хорошенькую переделку, Мэри, нога была сломана в нескольких местах, и я почти не вижу левым глазом, а эти уродливые шрамы отобрали всю мою привлекательность.       — Самое главное, что ты жив, — отзывается она тихо, внимательно разглядывая его лицо. — Я люблю тебя не за привлекательность, Гилберт. Пойдем, я сейчас попрошу Полли подать ужин. Ты как будто не совсем здоров, но я сейчас говорю не о телесной боли.       Заметила, с отчаянием понимает Гилберт, покорно поднимаясь вместе с женой по лестнице. Раздражение исчезает, и чувство вины захлестывает его с головой: и за свои омерзительные мысли, и за пристрастие к опиуму. Он должен постараться не прикасаться к нему больше никогда!       — У меня отобрали море, — негромко произносит Гилберт, взяв Мэри за руку на верхней площадке перед входом в гостиную. — Понимаешь? Я больше не капитан, меня отстранили от должности. Я сам не знаю, кто я теперь.       Мэри сочувственно гладит его по щеке, но в ее сочувствии Гилберту мерещится торжество: она победила его море, этого вечного соперника, и теперь муж принадлежит ей безраздельно. Как же тяжело ей, должно быть, скрывать свою радость.       — Господин Поттер с сыном все еще гостят у нас? — осведомляется Гилберт, садясь за овальный стол. Полли услужливо расставляет несколько простых блюд на выбор: холодную баранину, теплый картофель, рагу с овощами и вареный рис.       — Да, и его высочество тоже, — отвечает Мэри спокойно. — На выходных твоя матушка привозит к нам Сюзанну, бывшую воспитанницу баронессы Селвин. Его высочество, похоже, увлечен девушкой, но я стараюсь не оставлять их полностью наедине, уж слишком они молоды и зелены.       — Как поживают Снейпы?       Мэри неспешно рассказывает о том, что случилось в Аппер-Фледжи и Лондоне за долгое время его отсутствия. Услышав о том, что Филипп перестал появляться в деревушке, Гилберт мрачно протыкает кусок баранины двузубой вилкой.       — Значит, у меня не остается надежды, — цедит он ровным голосом. — Я рассчитывал, что Принц поможет мне вернуть прежнее здоровье, хотя бы зрение, но и эту возможность у меня отняли.       И он зло отодвигает от себя тарелку, не собираясь доедать.       Мэри чуть сжимает губы, но, заметив, что он смотрит на нее, тут же слабо улыбается и встает из-за стола.       — Ты устал, Гилберт, путь был долгим, тебе надобно отдохнуть.       Гилберт хмыкает. Речь Мэри, после прошедших лет почти не отличимая от речи благородных женщин, все еще иногда пестрит просторечными и неуклюжими словами.       В спальне царит тишина и полумрак, освещаемый серебряным канделябром с пятью горящими свечами. На туалетном столике стоит игрушечная модель "Персефоны", возле нее — изображение молящейся Девы Марии.       Гилберт раздевается с каким-то ожесточением, торопясь скинуть с себя дорожную одежду. Его поврежденная в сражении форма осталась у Лиззи, в далекой Филадельфии, чтобы не навевать тоску, если попадется на глаза.       Мэри, в длинной ночной сорочке, с распущенными волосами, смущенно и нежно обнимает Гилберта, увлекая за собой в постель.       — Я ждала тебя, очень ждала, иди же ко мне, — шепчет Мэри, прижимаясь к нему всем телом. Через батистовую ткань сорочки он чувствует твердость ее сосков, и желание обладать ей вспыхивает внутри него.       Руки его нетерпеливо задирают ткань, обнажают мягкую кожу, ласкают ее. Мэри, прижатая к постели, покрывает поцелуями его лицо, отдается в его власть — и Гилберт опьяненно поддается ее зову. Нет, никого другого и представить невозможно в его объятиях, только Мэри, только...       — Черт! — вдруг выкрикивает он зло и перекатывается на спину. — Проклятая нога!       Мэри испуганно приподнимается на локте, глядя на него сверху.       — Больно?       — Отвратительно. Видимо, мне нельзя таким образом ее сгибать.       — Но как же нам теперь быть? — голубые глаза ее наполняются тревогой. — Мне бы хотелось принести тебе наслаждение, да и я тоже ждала твоей ласки в разлуке... Нежность исцеляет душевные раны.       — Никак. Будем жить как брат и сестра, потому что ты у нас стыдливая скромница, — раздраженно отвечает Гилберт, накрываясь одеялом. — Иначе я бы объяснил тебе, как доставить нам обоим удовольствие без всякого сгибания чертовых ног.       И не дожидаясь ответа застывшей от удивления Мэри, он взмахом палочки гасит свечи в канделябре.       ...Морской департамент Лондона располагается в огромном трехэтажном особняке с роскошным внутренним убранством и превосходит размером колониальный в несколько раз. Гилберт приходит раньше, чем требуется, и проводит около часа в чайной неподалеку. Он улизнул из дома до того, как проснулась Мэри и дети, и сразу же трансгрессировал в столицу. Надо купить всем пирожных или какой-нибудь подарок, чтобы не выглядеть в их глазах совсем уж подлецом.       Вместо этого Гилберт заказывает вторую чашку крепкого черного кофе.       Подлец! Имя ему найдено. Подлец! Мэри, разумеется, обижена — и он приложит все усилия, чтобы загладить свое ужасное поведение в постели. Она скрыла свою тревогу, готова была отдаться ему без всяких расспросов и объяснений, а он оскорбил ее. Все дьявольский опиум, и он уже слабо ощущает его нехватку в крови: на корабле он совершил самую серьезную ошибку, он позволил себе употреблять настойку при первом же проблеске тоски, и теперь не может избавиться от жажды влить в рот хотя бы несколько капель.       И вместо пирожных и подарков Гилберт направляется в ближайшую аптечную лавку, покупает склянку опиума и с облегчением прячет ее во внутренний карман плаща. Но следом за облегчением приходит отвращение к своему поступку, и в голове мелькает странная мысль: что, если бы местный врач тогда не справился с раной? Умереть после сражения в лазарете было бы гораздо честнее, явно благороднее, чем ощущать скребущую в крови жажду налакаться настойки. Может быть, его песенка спета, как говорят пираты?       — Господин Розье, — секретарь министра по морской торговле встречает его почтительно. — Его превосходительство ожидает вас в кабинете.       Лорд Монтегю, создавший успешную карьеру как при дворе Георга, так и в Визенгамоте, выглядит довольным своей жизнью. Он молод — ему недавно исполнилось тридцать два года, хорош собой и чрезвычайно богат. Полученная им год назад должность президента Совета по торговле открыла ему доступ к неограниченной власти и управлению разными подразделениями как в Лондоне, так и в колониях. Однако властью Монтегю до сегодняшнего дня не злоупотреблял и действительно намерен прилагать все усилия, чтобы достичь благоденствия в своем деле.       — Господин Розье, прошу вас, присаживайтесь. Сигару? Виски? Или предпочитаете кофе?       — Благодарю, ваше превосходительство, не стоит беспокоиться.       Монтегю приподнимает густые брови.       — Ваше превосходительство? Бросьте, Розье, мы с вами давно знакомы, а в Хогвартсе вы были моим старостой, помните? Не нужно излишних церемоний, у меня от них голова раскалывается.       Гилберт наблюдает за ним с интересом.       — Как вам угодно.       Монтегю берет с письменного стола кожаную папку и неторопливо пролистывает содержимое, задерживая взгляд то на одной странице, то на другой.       — Я глубоко ценю ваш опыт, господин Розье. Вижу из личного дела, что вы занимаетесь торговыми перевозками последние пятнадцать лет с небольшим перерывом около года. Чем вы занимались в то время?       — Увлекался виски, вином и пивом. Иногда — всем сразу. Но потом взялся за ум и, как видите, восемь лет провозил товары без каких-либо осложнений, даже успел несколько раз обогнать пиратские суда. Просто ветер был попутный — для меня, разумеется.       Монтегю сдержанно кашляет.       — Хорошо, честность я одобряю. Кроме того, никаких трудностей в работе с вами действительно не замечено. Я наслышан о вашей храбрости в Нассау, для вас у меня приготовлена медаль от его величества. Но я так понимаю, что храбрость привела к некоторым неприятным последствиям. Вы не прошли комиссию и теперь отстранены от должности, верно?       Гилберт молча подает ему бумагу с заключением морского ведомства в Ричмонде. Монтегю пристально изучает ее, наклоняя голову то влево, то вправо, потом, вздохнув, вкладывает в папку к остальным листам.       — Вы не могли бы повлиять на решение? Море — моя отрада, свобода и душа.       — Очень хорошо вас понимаю, господин Розье, но нарушать врачебные заключения не рискну. Представьте, что ваше здоровье усугубится лишь от того, что я захотел вам помочь вернуться в море. Иногда наши желания не совпадают с действительностью, приходится искать другие возможности. Я всегда хотел стать бравым капитаном, выходить в море, ловить ветер, но у меня не самые сильные легкие, так что мечту пришлось преобразовать — и вот, пожалуйста, я стал министром морской торговли. Для вас у меня тоже найдется огромное количество занятий, господин Розье, и жалованье будет даже выше нынешнего, намного выше.       Гилберт слабо морщится, высказывая свое презрение к громким обещаниям.       — Деньги не привлекают меня настолько сильно, чтобы променять море на горы золота. Моя семья довольствуется скромной жизнью, и моих средств достаточно для счастливого существования.       — Море для вас закончилось, господин Розье, — веско произносит лорд Монтегю, постукивая пальцами по папке. — Но ваш опыт и знания невероятно дороги и ценны, а такие вещи не стоят дешево. Я предлагаю вам стать моим советником, официально. Должность интересная, занятная, не глупое перекладывание бумаг, а настоящее дело.       Гилберт неосознанно поглаживает больное колено.       — И в чем заключаются предлагаемые вами обязанности?       — Разрабатывание новых маршрутов для торговых судов, предугадывание возможных трудностей, обсуждение значимости тех или иных товаров — это основные задачи, но найдутся и другие. Поверьте, таким образом даже на суше вам найдется применение.       — Уговорили, господин Монтегю. Звучит в самом деле интересно, так что сразу отказываться не стану, но предупреждаю: если работа все же окажется сплошным бумагомаранием, я уйду.       Монтегю радостно потирает ладони. Очевидно, ему самому крайне не хватает знакомого человека в подчинении.       — Не сочтите за дерзость: какой вы имели доход на вашей должности до сегодняшнего дня?       — Пять тысяч в год, и в основном за быстроту и умение рисковать в опасных водах.       — Предлагаю вам восемь, господин Розье. Вместе с вашим семейным доходом вам совсем не о чем будет беспокоиться. Ваша прелестная жена сможет позволить себе построить еще одну больницу для бедных. Приступите к должности ровно через месяц, я полагаю, что вам следует отдохнуть от неприятных событий, провести время в кругу семьи и воспрянуть духом.       Гилберт трансгрессирует в "Три розы" в смешанных чувствах и решает сперва пройтись по оживающему саду. Предложение лорда Монтегю вышло не таким отвратительным и жалким, каким он себе его представлял. Если только он справится со своим опустошением и горечью из-за потери моря, то обретет вполне счастливую жизнь, и Мэри не придется ревновать его к водной стихии и грустить в разлуке.       Но склянка с опиумом в кармане немедленно напоминает ему, что он давно попал в мышеловку, и непреодолимое желание пригубить настойку одолевает его весь последний час.       В гостиную Гилберт входит уже во время ленча, и дети, вскочив с мест, немедленно окружают его с возгласом "Папа!" и радостно обнимают. Мэри с ними нет — суетливая Полли тут же сообщает, что она занимается розами в оранжерее и до обеда ее лучше не трогать.       Гилберт позволяет ей поухаживать за ним за столом и потом отпускает, положив на тарелку ее любимые сладости. Полли, счастливо сверкнув глазами, убегает в свою комнату, чтобы полакомиться угощениями.       Дети привычно шумят за столом, и только Ирэн задумчиво пьет чай, оттопырив маленький мизинчик. Она все больше напоминает ему Джорджиану чертами миловидного лица, и Гилберт, невольно вспомнив о бывшей жене, неприязненно передергивает плечами. Его высочества среди детей нет, он занят чтением Аристотеля в маленькой библиотеке.       — Я рад, что вы гостите у нас, хотя и вынужденно, — он приветствует господина Поттера, повернувшись к нему. Альбус вежливо передает Ирэн гренки, и та отвечает ему слабой улыбкой. — Мэри в общих чертах обрисовала наше положение, упомянув нападение на аптеку. Как обстоят дела на сегодняшний день?       — Все зачинщики уничтожены, лорд Спенсер мертв, так что мы с сыном и его высочеством к вечеру переберемся обратно в Аппер-Фледжи, — господин Поттер намазывает джем на кусочек поджаренного хлеба. — Гермионе требуется помощь в аптеке, хотя зелья и не действуют, но травы она все еще продает, и одной ей тяжело со всем управляться.       Гилберт не отговаривает его, хотя замечает расстройство в голубых глазах старшей дочери.       Мэри, в специальном платье для садоводства, сажает черенки роз в разрыхленную, сладко пахнущую землю. Гилберта отчего-то волнует этот запах, проникающий вглубь его естества, и он обнимает Мэри за талию.       — Боже мой, ты меня напугал, — она роняет черенок и всплескивает руками. — Я даже и шагов не услыхала.       — Ты всегда невероятно сосредоточена, когда занимаешься цветами, — Гилберт приникает губами к ее шее, покрывает ее жадными поцелуями. — Мэри, пожалуйста, я умираю от желания, я был ужасно груб вчера, знаю, но ты ведь ангел, ты простишь меня, правда?       — Ангелы бывают и с разящими мечами, — веско произносит Мэри и выскальзывает из его объятий. — Здесь, в оранжерее? Я вся в земле, мы перепачкаемся. Погоди, я переоденусь...       — Нет, — Гилберт уверенно тянет ее за собой. Нехватка опиума в крови начинает проявлять себя нетерпением по отношению к окружающим. — Ждать невыносимо, я не прикасался к тебе столько месяцев...       — Ты делаешь мне больно.       Они останавливаются, глядя друг на друга. Гилберт часто дышит, задыхаясь от необходимости утолить свою жажду, Мэри, побледнев, пытается высвободить запястье, сжатое его сильными пальцами.       — Мы не звери, чтобы так себя вести, — тихо, но холодно произносит она, и глаза ее мечутся по его лицу. — Гилберт, что с тобой происходит? Я совсем не узнаю тебя. Ты болен? Ты настолько огорчен расставанием с морем, что лишился рассудка?       Он достает из кармана склянку и, откупорив ее, делает два глотка настойки.       — А ты, верно, невероятно довольна, что я наконец сяду возле твоих ног послушным пушистым волком, — Гилберт прикрывает глаза, ощущая, как опиум наполняет его блаженством. Реальность вновь становится приятной и терпимой. — Мэри, ангел, вот увидишь, все сложится замечательно, мне предложили великолепную должность. Восемь тысяч в год! Огромные деньжищи, как сказал бы Кастор Блэк. Стоит, между прочим, навестить его.       Мэри нюхает склянку, быстро нагнувшись.       — Господь милосердный, да ведь это опиумная настойка... Ты принимал ее от боли?       — Это чудесное лекарство, Мэри. Попробуй пригубить, ты увидишь мир совсем в других тонах, ты наполнишься спокойствием и безмятежностью.       Мэри аккуратно забирает у него склянку и резким движением выливает на землю.       — Это яд, Гилберт, и он обладает способностью привязать тебя к себе навсегда, что сейчас с тобой и происходит. Как давно ты используешь его?       — Месяца два.       Мэри вскрикивает и прижимает ладонь к губам.       — Боже милостивый! Гилберт, теперь я понимаю, что на самом деле происходит и почему ты не сказал мне сразу об опиуме. Ты в ловушке, в самой настоящей ловушке, и, видимо, частично осознаешь это, но остановиться уже невозможно.       Он сжимает кулак.       — Они забрали у меня море! А чертовы испанцы лишили меня глаза и целой ноги, и теперь я жалкий калека, который даже не способен заняться любовью со своей женой так, как ей это нравится, калека, которому в утешение предложили высокую должность, и он принял ее от безысходности. А ты! Ты — выливаешь на землю мой опиум. Осторожно, Мэри, это мой дом, и все здесь устроено на мои деньги, а ты должна довольствоваться тем, что я тебе дал!       — И вовсе не удивлена, — отзывается она тихо. Глаза ее наполнены горечью, той же самой, что испытывает и он сам подсознательно. — Ты говоришь всякий вздор под действием опьянения, я понимаю. Будет сложно, но мы справимся, обещаю...       — Я не хочу ни с чем справляться, мне хорошо сейчас, и станет еще лучше, когда я наконец возьму тебя, черт бы тебя побрал, — Гилберт прерывает ее, хватает за руку и тащит к небольшому диванчику в дальнем углу оранжереи. — Ты моя жена и обязана исполнять супружеский долг так, как мне этого захочется...       Мэри разворачивается и больно ударяет его по лицу изо всех сил. Потом, подняв с земли удачно подвернувшееся ведро с водой, окатывает его с ног до головы. Гилберт замирает на месте, пытаясь прийти в себя от ее выходки, и тогда она стремительно уходит прочь, шурша грязным платьем.       ...Утром, проснувшись с унизительным чувством вины за свое животное поведение, Гилберт узнает, что Мэри приказала Полли и остальным слугам не выдавать ему денег как бы он ни горячился, ни угрожал и ни требовал немедленно их получить. Мэри также связалась с поверенным в лондонском банке и в Гринготтсе, где гоблины, верные миссис Снейп, дали ей обещание ни при каких обстоятельствах не обслуживать господина Розье.       Сперва Гилберт воспринимает происходящее как шутку, но к вечеру желание приложиться к настойке становится все сильнее, а денег купить ее в лавке аптекаря нет. Мэри, заметив его нервное состояние, уводит детей в детскую и запирает дверь на ключ, оставляя его наедине с самим собой в гостиной.       — Я навещу Роберта, он мне ни в чем не откажет, — вслух произносит Гилберт, вытаскивая палочку. Потом, подумав, повышает голос: — Хоть в одном Джорджиана тебя обошла: она подарила мне сына!       Роберт, напомаженный и важный, не разделяет его воодушевления от встречи и вальяжно ложится обратно на кушетку, небрежно пожав ладонь отца.       — Признаться, я удивлен, что застал тебя дома в такой час, — Гилберт оглядывается. Дом Лестрейнджей выглядит излишне роскошным для пятнадцатилетнего юноши, который еще недавно драил палубу голыми руками. — Почему ты не в академии?       — Там тоска зеленая, — Роберт широко зевает. — Все постоянно орут и муштруют тебя с утра до вечера, бесконечные занятия в классах, а фехтование — сущий кошмар. Иногда я позволяю себе отдыхать. А что с твоей ногой? Ты будто прихрамываешь, отец.       Гилберт хмурится, не слыша его вопроса.       — Ты позволяешь себе самовольничать?       — А кто меня остановит? — Роберт смотрит на него с ехидством. — Тебя никогда нет дома, старик Лестрейндж богу душу отдал, леди Розье чересчур деликатна, чтобы убедить меня в необходимости занятий, а Фоссеты утомляют своей нудностью, поэтому я избегаю с ними встреч. Приходил господин Снейп, встряхнул меня, напугал немного, а потом и его след простыл. У меня в распоряжении огромные деньги, и они никогда не иссякнут благодаря уму моего названого деда, только преумножатся. Какого черта я должен страдать в академии?       Гилберт стремительно подходит к нему и рывком поднимает с кушетки.       — Что за нелепую чушь ты говоришь, Роберт?       — Давай, вымести на мне все свое неудовольствие, — сын сжимает губы. — Ты женился на деревенской бабе, вывел ее в люди, таскал меня по морям, ненавижу твое проклятое вонючее море! Я слышал одно и то же: ты должен быть благодарен, ты должен быть благодарен! За что? Я не обязан любить ни море, ни раздражающую муштру.       Гилберт отталкивает сына от себя, и тот, оступившись, ударяется о кушетку.       — И какого же дьявола ты хочешь?       — Развлекаться, отец. Кутить и танцевать, ездить на охоту и стрелять уток или уехать ко всем чертям из этого промозглого города и жариться под итальянским солнцем.       Гилберт закатывает рукав рубашки, приходя в ярость от дерзости сына.       Тот, выпрямившись, отвечает ему бесстрашным взглядом. Да, материнская порода — сплошное высокомерие и упрямство, и эта омерзительная гнильца внутри.       — Я тебя не боюсь, — кричит Роберт громко. — Ты живешь своей жизнью, тебе море дороже всех на свете, ты и твоя Мэри настроили Ирэн против меня, и если ты сдохнешь в очередном плавании, я плакать не стану!       Гилберт отвешивает ему несколько тяжелых оплеух, разбивая в кровь губы. Потом, сплюнув, выходит из комнаты, раздраженно хлопнув дверью и ощущая полное бессилие, клокочущую ярость и страшную жажду опиума.       Ничего хорошего с ним уже не случится.       Никакую должность в департаменте ему не дадут, потому что он зависим от настойки, и как только об этом узнают, то радостно вышвырнут его вон.       Мэри разлюбит его и, вероятно, уже разлюбила.       Сын ненавидит его всем сердцем, и его отношение уже невозможно изменить.       Море отнято навсегда.       Вся его жизнь перевернулась из-за испанской алчности, а может быть, господь просто подсказывает: твоя жизнь подошла к концу, и счастье в ней осталось позади.       Гилберт с отчаянием трансгрессирует в "Три розы" и устало проходит в свой кабинет. В овальном зеркале напротив камина отражается его угрюмое лицо с уродливыми шрамами. Как любили его женщины раньше! Его шутки, его умение бравировать, его неутомимость. Он был веселым смельчаком, а превратился в рухлядь.       — Всем будет только лучше, без сомнений, — говорит Гилберт глухо своему отражению. Решения он всегда умел принимать быстро и без оглядки. — Мэри выйдет замуж за достойного человека, дети не разочаруются в сошедшем с ума отце. А морской департамент может идти ко всем чертям.       Гилберт решительно вытаскивает из-за пояса пистолет и, приложив к виску, нажимает на курок.

Флоренс

      После свадьбы вся ее реальность меняется стремительно. Персиваля практически не бывает дома: его или вызывают на конференции волшебников или в Визенгамот, либо он допоздна задерживается в своей магической школе. Флоренс, слегка недовольная произошедшей переменой в количестве того времени, которое они проводят вместе, старается все же не раздражать мужа расспросами. Она постепенно привыкает к спокойной жизни в деревушке, заглядывает к разным пожилым леди, охотно принимающим ее в своих маленьких гостиных, ходит за покупками и долго стоит у бурлящей воды реки. Весна пробуждает в ней надежду, даже хлюпающая под галошами грязь не ухудшает настроение, и Флоренс с некоторым облегчением осознает, что простая жизнь вдали от шумного Лондона не выглядит для нее ни скучной, ни однообразной. Напротив, ей по душе неспешная, медленная жизнь, а выбираться в люди, как говорил отец, довольно и раза в месяц.       Но вот долгое отсутствие Филиппа начинает в конце концов настораживать ее.       — Ж-ж-ж, — произносит Флоренс серым утром, потягиваясь в кровати.       Персиваль, стоя у зеркала, затягивает галстук и вопросительно приподнимает брови, не отвечая своим жужжанием в ответ, будто он совершенно забыл об этой их невинной шутке.       — Ты не знаешь, почему нас не навещает дорогой Ланселот?       — Видимо, Филипп крайне занят, — Персиваль отвечает не сразу, несколько мгновений раздумывая над вопросом. — В больнице, душа моя, у него не только пациенты, но и множество учебных проектов.       — Дело в том, что во вторник у меня сложный и важный аукцион, — Флоренс хмурится, вновь ощущая странное чувство нереальности происходящего. — Я должна попасть обратно в будущее, чтобы провести его, ожидаются очень высокопоставленные гости, и многие лоты распределены заранее, а информация хранится у меня в Элторпе. Неужели у нас нет никакой связи с Ланселотом? Я боюсь подвести куратора, он очень хороший человек.       Персиваль наклоняется к ней и целует в приоткрытые губы. Флоренс, обвив его за шею руками, пытается увлечь за собой в постель, но он мягко отстраняется.       — Увидимся вечером, душа моя.       Флоренс прислушивается к закрывающейся входной двери и задумчиво откидывается на подушки. Если в первые дни после венчания она чувствовала себя безумно счастливой и беспрестанно улыбалась, то некоторое время спустя все вокруг нее начинает вызывать слишком много странных вопросов, и даже сам Персиваль не напоминает того человека, которого она встретила дождливым ноябрьским вечером.       Поколебавшись, Флоренс все же достает палочку и наугад называет заклинание. Синий луч, вырвавшись из кончика, отскакивает от стены в камин и исчезает.       Значит, колдовать она может, и реальность вокруг нее настоящая. "Душа моя" — Персиваль никогда раньше так не называл ее, и вообще он выглядит так, будто изо всех сил старается быть самим собой — тем Персивалем до их свадьбы. Люди, разумеется, меняются иногда, как шутил ее отец, но они должны же напоминать себя, в конце концов.       Флоренс торопливо одевается и исследует домик, но после двух часов блуждания по комнатам и саду не обнаруживает ничего необычного кроме того, что яблонь теперь больше. Нет, она точно помнит, что старых яблонь было три, но совсем не пять...       В кухоньке мерцает синий свет и неясные очертания мужской фигуры, и Флоренс с надеждой взбегает по каменным ступенькам.       — Ланселот! — восклицает она, но Филипп, круто обернувшись, тут же прикладывает палец к губам, ей приходится спросить шепотом: — Что происходит?       — Вы живете в иллюзии, Флоренс, — торопливо отвечает он, несколько секунд осмотревшись. — В иллюзии, созданной вашим братом специально для вас, чтобы тянуть из вас нужные ему силы. Вы здесь уже около месяца, и мне только сейчас удалось отследить тот магический след, что привел меня сюда. Чудо, что моих навыков хватило для этого.       Флоренс разглядывает его бледность, и темные круги под глазами, и огоньки отчаяния в темно-карих глазах.       — Я начала подозревать неладное, когда лже-Персиваль назвал меня "душа моя". Настоящий Персиваль ко мне так не обращался, и все тонкости наших отношений совсем не похожи на те, что происходят между мной и... Фабианом. Погодите, но ведь свадьба выглядела такой естественной. Неужели я вышла замуж за собственного брата?       — Все, что вы видите вокруг себя, иная реальность. Она действительно существует. И к сожалению, вы правы, Флоренс: вы совершили страшное преступление, не подозревая о нем, — Филипп болезненно морщится. Ему, верующему человеку, наверняка кажется отвратительной мысль о греховном союзе брата и сестры. — А вы... простите за ужасную бестактность...       — Один раз, лишь один раз, — Флоренс вдруг чувствует головокружение от воспоминаний. — Боже! Меня сейчас вырвет. От омерзения, разумеется, в остальном можете быть спокойны: я не беременна, я уверена в этом — скажем, просто по определенным причинам. Но как же гадко! Как гадко!       Филипп с некоторым облегчением проводит рукой по лицу.       Флоренс, бросив взгляд на шелестящие на окне мандрагоры и мимблетонии, приглушенно произносит:       — Вы заберете меня отсюда, Ланселот?       Он отрицательно качает головой.       — Не сегодня. Не думайте, что я попрошу вас шпионить за братом, но нам необходимо придумать план, как вытащить вас отсюда без особых последствий... Я не собираюсь вас пугать, Флоренс, но вчера я был в Годриковой впадине: Альбус исчез, его нигде нет, и никто даже не помнит о его существовании.       Флоренс сердито топает ногой и скрещивает руки на груди. Нет, господь определенно не позволяет ей быть счастливой, раз за разом ставит ей всяческие преграды к спокойной жизни.       — У вас есть предположения, куда Фабиан мог его отправить?       — Нет. — Филипп отводит глаза в сторону. — Портрет Альбуса в Хогвартсе также исчез, я не могу с ним поговорить. Именно поэтому, Флоренс, вы должны еще некоторое время оставаться здесь и присмотреться к поведению Фабиана. Неделю или две — но пожалуйста, будьте осторожны. И не позволяйте ему изучать вашу магию.       Флоренс наблюдает за ним внимательно.       — Вы совсем в отчаянии, Ланселот. Я, может быть, не самый близкий ваш друг, но я угадываю настроения. Что-то случилось с мисс Блэк или Люси?       — Фабиан каким-то образом запретил мне появляться в прошлом, просто магически запер возможность перемещаться в нужный мне год — и подозреваю, что он исполнил такой трюк с помощью и вашей магии. — Филипп делает паузу, размышляя над собственными словами. — Он забирает ее у вас, пока вы спите — другого я предположить не могу. И у меня есть подозрение, что он имеет явно гнусные мысли относительно Вероники, думаю, он собирается ее использовать. А я — бессилен.       — Бессильны?       Филипп опускает глаза.       — Пока я держу своего Змея под контролем, моя магия не настолько сильна. Но если я выпущу его, дам ему власть над собой ради спасения других, остановить его станет невозможно даже Фабиану — отчего-то я остро это чувствую.       ...Оставшись одна, Флоренс заваривает травяной чай и долго сидит над дымящейся кружкой, пока та окончательно не остывает. Потом она закрывает лицо руками и пытается не дать волю слезам.       Получается, она вновь принесла несчастье тому, кого любит, и хуже того, вся история волшебников в двадцатом веке теперь исказится, потому что Персиваля из нее стерли.       Куда Фабиан мог отправить его?       Флоренс делает глоток едва теплого чая и досадливо отставляет кружку, погружаясь в раздумья.       Филипп считает, что Фабиан мог создать отдельную параллельную реальность для Персиваля и поместить туда ненастоящую Флоренс и других жителей деревушки. Но что, если брат отправил его не в иллюзию, а в тот зловещий замок между мирами, откуда невозможно выбраться без внушительных магических способностей, которыми Персиваль еще не обладает в нынешнем возрасте?       Только одной ей в замок не проникуть, хотя попытаться и стоит.       Поколебавшись, Флоренс ложится на диванчик и нервно прикрывает глаза, вызывая в памяти очертания темного и мрачного здания. Но как она ни пытается, ей не удается погрузиться в сон настолько, чтобы полностью очутиться в пространстве между мирами.       — Душа моя, ты спишь?       Голос лживого Персиваля застает ее врасплох. Притворившись, что сладко зевает, Флоренс ласково улыбается, но сердце испуганно дрожит. Что он собирается с ней делать? Все его теории о создании нового государства не включали в себя создание реальностей для моральных экспериментов.       — Голова болит, — Флоренс слабо улыбается, поднимаясь ему навстречу. — Как прошел день?       — Неплохо, неплохо, отдельные студенты меня весьма радуют, — Фабиан снимает плащ и вешает на крючок. — Представь только, пока проверял бесконечные свитки сочинений по трансфигурации, подумал, а не попробовать ли нам использовать твою магию для оживления моего эксперимента с кровью дракона? Я попробую перекачать ее частичку в склянку при помощи специальной трубочки, а после смешаю с особым раствором из яда василиска. Возможно, так мы заодно узнаем, насколько силен твой магический потенциал.       Флоренс слегка нахмуривается.       — Я бы не хотела экспериментировать с моей магией. Что, если она вырвется из склянки и обрушится на нас? Нет, нет, милый, это слишком опасно.       Глаза ненастоящего Персиваля отвечают ей молчанием и ледяным блеском.       — Ты будешь делать то, что я скажу, душа моя, — наконец произносит он и вдруг словно становится выше, нависая над ней. — Тебе некуда бежать.

Северус

      Земля под ногами дрожит и грозит разверзнуться в любое мгновение. Фобос, жалобно мяукая, посматривает то на Северуса, то на молчащего Дамблдора. Киллиан, беспрестанно кутаясь в плащ, будто ему холодно, расхаживает по крошечному островку между магическими потоками.       — Альбус, что я должен сделать? — Северус поджимает губы, глядя на сгорбленную фигуру перед собой.       — У меня нет ответов, — тот скидывает капюшон, обнажая совершенно молодое лицо с лукавыми васильковыми глазами. — Я здесь не сказать, чтобы по своей воле, но пытаюсь разгадать загадку уже целую пропасть времени. Однако в пещеру я не входил — ждал какого-нибудь знака.       Северус воззряется на него с неприкрытым недовольством.       — Какого дьявола здесь происходит? Вы умерли стариком, Альбус.       — Спасибо за то, что предупредили. Не буду переживать, увлекаясь стряпней домовых эльфов в Хогвартсе. — Дамблдор подмигивает ему и, поднявшись на ноги, с воодушевлением потирает ладони. — Я давно ждал кого угодно и рад, что здесь оказались именно вы двое. Я знаю, Северус, что вы — отец Филиппа и человек, с которым мне еще предстоит встретиться. Прошу вас, больше никаких подробностей о моем будущем: боюсь, они попросту опасны. Поверьте, в моих интересах помочь вам и себе выбраться отсюда: видите ли, меня выбросило сюда прямиком перед собственной свадьбой. Нелепый наряд для нашего мероприятия.       Северус тяжело вздыхает, разглядывая его опрятный внешний вид: брюки, жилетку с белоснежной рубашкой и поверх нее — сюртук.       — Вам нельзя жениться, Альбус, и уж тем более на Флоренс Мракс.       Дамблдор приподнимает брови.       — Отчего же?       — Вы сами прекрасно понимаете, что эта связь создаст нежелательные изменения в истории и в вашей жизни. А вы, Альбус, прошли сложный путь и слишком часто были на виду, вы принимали решения, меняющие жизни и судьбу магического сообщества. Вы несете ответственность за это, хотя в вашем случае ответственность еще не наступила.       Дамблдор перестает улыбаться и смотрит на него со всей серьезностью.       — Вы предлагаете мне не бороться за личное счастье из-за событий, которые еще не произошли, я верно понимаю?       Северус пожимает плечами и бесстрастно отвечает:       — Я не имею права навязывать вам свое решение, но вам стоит о нем задуматься и хорошенько взвесить. А теперь я предлагаю обсудить, что мы сделаем с источником магии. Вы говорите, он в пещере?       Альбус коротко кивает и поглаживает подбородок.       — Если мы войдем в пещеру, мы уже оттуда не выйдем — вернее, выйдем из нее не теми, что вошли. Фобос знает об этом лучше прочих. Он был здесь очень давно, когда погиб человеком, но мечтал вернуться к своей семье. Магия его услышала — но в силу того, что он обладал не очень сильными способностями, а был скорее сквибом, вернула лишь в образе жмыра. Крайне смышленого.       — Мау! — заявляет Фобос, поджимая лапы. — Мау!       Северус приподнимает брови.       — Хотите сказать, что он человек, запертый в теле животного?       Дамблдор склоняет голову.       — Отчасти. Но сознание у него вряд ли полностью человеческое, скорее, только некоторые отголоски, но именно они и делают его крайне умным даже для жмыра.       — Я бы не хотел возвращаться в мир живых жмыром, — Киллиан опасливо смотрит на Фобоса. — Нет, разумеется, увидеть Урсулу я бы желал в любом обличии, но все же я бы хотел жить с ней как человек. Прости, дружище.       Фобос обиженно отворачивается. Сильные порывы ветра, приносящие запахи серы, играют его шерстью, гоняя ее волнами.       — Давайте порассуждаем, прежде чем предпримем действия, — Северус закладывает руки за спину. — Магия зельеварения истощается в результате действия Фабиана Мракса...       — Магия истощается вся, целиком, — поправляет его Альбус осторожно. — То, что первой исчезло именно действие зелий, неудивительно, в них частица магии не настолько сильна, как, скажем, в боевых заклинаниях. Но рано или поздно истощится любая, а мы останемся бессильны. Вопрос в том, отчего она так расстроилась и не пытается сопротивляться.       — Расстроилась? — переспрашивает Северус непонимающе. — У магии нет чувств, она лишь испытывает воздействия от внешних факторов, и таким фактором является Фабиан Мракс. Избавимся от него, и все вернется на круги своя.       — Не все так просто. — Дамблдор делает паузу, потом добавляет: — Я опасаюсь, что смерть Фабиана создаст всплеск магии в Филиппе, и к чему он приведет, предугадать мы не можем. И куда утечет та магия, что находится внутри Фабиана, тоже.       Киллиан досадливо интересуется:       — Так мы пойдем в пещеру? Гадать, господа, можно сколько угодно, но на наше дело разговоры повлияют мало, не пора ли нам действовать?       Сквозь узкий вход в пещеру они попадают в загадочное голубоватое пространство, очень холодное и как будто зыбкое, воздух невероятно плотный и многослойный. Северусу кажется, будто здесь незримо происходит сразу все — и одновременно ничего.       В середине пещеры переливается разноцветными огнями магическое озеро, и в середине него из-под земли бьет небольшой фонтан.       — Мельчает и иссушается, — Дамблдор указывает на углубление в черном песке. — Видите? Раньше озерцо доходило до этого берега, теперь же оно отступило. Виноват, разумеется, Фабиан Мракс, его взаимодействие с магической материей слишком неосторожно, а потенциал огромен.       Киллиан, обходящий озерцо, вдруг восклицает:       — Смотрите, господа! Здесь чьи-то останки...       На черном песочном полу пещеры лежит завернутый в рваную красную мантию скелет. Подле него лежит книга, чистая и не тронутая ни грязью, ни временем, и в ней — имена, имена — десятки различных имен.       Дамблдор, подняв том, с любопытством листает, задерживаясь на некоторых комментариях на полях. Они встречаются не везде, но при этом горят голубым и фиолетовым светом.       — Хранители магии, — наконец произносит Дамблдор негромко, но в голосе слышится восхищение. — Я слышал о них однажды, но по неопытности и высокомерию посчитал детской выдумкой. Хранители присматривают за магическим источником и сообщают с помощью книги о надвигающейся трагедии. Наш несчастный друг умер, никого не дождавшись — полагаю, это опять-таки результат действий Мракса. И не стоит забывать, что Мракс ко всему прочему еще и вампир: внутри него сочетаются две различные силы... Северус, постойте, куда вы?       Северус натыкается взглядом на ослепительно белую дверь в самом конце пещеры и делает к ней инстинктивный шаг. Сомнений нет: точно такая же дверь вела из Выручай-комнаты в больнице святого Мунго на таинственную платформу.       — Ничего не выйдет, пока мы не выберем нового Хранителя, — произносит Дамблдор твердо, когда они несколько десятков раз проходятся мимо двери, взывая к помощи как бестолковые школьники.       Северус обреченно вздыхает и проводит ладонью по волосам. Он подозревал, что так случится, едва услышав о чертовых хранителях.       — Я останусь, а вы трое, включая Фобоса, — уйдете, но после того, как мы вместе попробуем вернуть магию зельеварения.       Киллиан нервно вскидывает голову.       — Я останусь, сэр! Я мертв, а вы нужны миссис Снейп и Филиппу...       — Неразумно. Вы неопытный мальчишка, у которого отобрали юную жизнь, у вас ничего здесь не выйдет, — хмуро отрезает Северус и переводит взгляд на замолкшего Дамблдора. — И вы, Альбус, также обязаны выбраться отсюда живым, не спорьте. Ваш путь еще только начинается, вам нельзя исчезать из бытия, от вас зависят судьбы людей.       — Право, Северус, вы начинаете меня пугать, — Дамблдор хмурится и засовывает руки в карманы своих модных брюк. — Не стоит рассказывать мне чересчур много того, что я еще знать не обязан. Без шуток, это очень опасно.       — Вы уже знаете про дары смерти, Альбус, и этого предостаточно.       В голубых глазах Дамблдора мелькает изумление, но он не торопится возражать. Помедлив, они все трое оборачиваются к магическому озерцу. Фонтан то бьет с бешеной силой, то едва показывается над поверхностью.       Северус, подойдя к самому краю не то разноцветного тумана, не то воды, замирает.       — В конце концов, кто, если не зельевар, попробует восстановить магию зельеварения, принеся себя в жертву? Передайте Гермионе, что я категорически против равноправия оборотней и вампиров в магическом сообществе, но не решался ей в этом признаться, — он спокойно выпрямляется и расправляет плечи. Сердце бьется тяжело, прощаясь с прошлым. Отсюда живому ему выхода нет, вот и все. Но он сделает все зависящее от него, чтобы спасти свою семью. — Магия! Я принимаю служение, если так можно его назвать.       Первую минуту ничего не происходит, но вдруг из озерца поднимается вихрь, окутывает его ледяным облаком, и на секунду горло сжимает с такой силой, будто клыки Нагайны вновь взрезают его плоть, а потом по телу разливается необычное тепло. Значит, проклятие наконец снято — то самое, что на него наложил Олливандер, и яд змеи, выплеснувшись в озеро, на мгновение окрашивает его красным цветом.       Фонтан посреди озера начинает бить активнее, на потолке пещеры пляшут разноцветные отблески. Дамблдор, постояв напротив Северуса в раздумьях, произносит:       — Вы принесли жертву, и некоторое время она поможет источнику подпитываться, значит, отчасти вы со своей задачей справились, Северус. Но насколько ее хватит — неизвестно. Если вы увидите, что фонтан становится все сильнее, или наоборот — стремительно иссякает, немедленно уходите отсюда: пещера взорвется. Я думаю, что случиться это может либо при противостоянии Филиппа и Фабиана, либо при смерти... одного из них.       Северус холодно кивает. Тело и разум его начинает окутывать невидимый туман, погружая в странное состояние. Он не мертв, но не жив, он существует, в то же время отсутствует.       Гермиона поймет, что на этот раз у него действительно не нашлось другого выбора. Все, о чем он сожалеет, так это о том, что он никогда не сможет сказать ей о Лили, о том, что для него она рухнула в пропасть прошлого навсегда. О том, что он иногда сомневался, не осталась ли у него та, старая, покрытая паутиной вины любовь, но теперь сомнения исчезли. Отчего-то ему крайне важно, чтобы Гермиона об этом узнала.       Разумеется, он мог бы передать все слова через Дамблдора, но личное нельзя, невозможно произносить губами чужого человека.       Северус наблюдает, как за троицей закрывается белоснежная дверь, и медленно поворачивается к озеру.