34. Люди добрые и люди злые

Сибилла

      Поднеся глиняную кружку с отбитой ручкой ко рту, Сибилла вдруг явственно ощущает запах витании. Растение, встречающееся как раз в засушливых и горячих местах вроде пустынь, обладает невероятно крепким снотворным действием, и господин Снейп несколько раз заставлял ее вдыхать терпкий и едкий запах, который сложно спутать с другими. Помимо усыпляющего свойства, витания еще и дурманит человека, а при сильных дозах может даже вызывать неприятные видения и телесные спазмы.       Сибилла немедленно ставит кружку на стол, не притрагиваясь к питью, и пытается дернуть Юсуфа за рукав, но тот как назло сидит не рядом с ней, но напротив.       — Что такое? — спрашивает он, поймав ее серьезный и предупреждающий взгляд. — Вам нехорошо, моя госпожа?       Сибилла слабо качает головой, со сдавленным ужасом наблюдая за тем, как он беззаботно и доверчиво делает несколько глотков напитка. Витания подействует не в эту же минуту, но после уже будет слишком поздно.       Вежливо отказавшись от ужина и питья под предлогом сонливости, Сибилла с усталым выражением лица просит проводить ее в комнату, якобы невзначай поглядывая на окружающих ее людей. Семья, милостиво пригласившая их с Юсуфом переночевать, довольно большая: в ней около десяти человек, в основном мужчин, крепких и рослых. Женщин в гостиной двое, и они лишь кланяются и подносят еду, но тоже наверняка способны постоять за себя.       — У них не принято делить постель с мужем в одной комнате, — Юсуф переводит ей слова одной из женщин, и та властно берет Сибиллу под руку. — Она покажет вам женскую половину. Желаю вам спокойной ночи, госпожа. Завтра мы продолжим наш путь.       Сибиллу проводят сквозь несколько женских спален в маленькую пустую комнатку с одним узким окном: на земляном полу лежит одинокий матрас, другой мебели вовсе нет, и только одинокий ночной горшок стоит в противоположном углу под окном. Женщина, оставив ее одну, через несколько минут возвращается и ставит на пол кувшин, жестом указывая на него.       Сибилла терпеливо дожидается, пока женщина уйдет, осторожно садится на матрас не раздеваясь и достает из вещевого мешочка половину лепешки, оставшейся после завтрака. Живот уже сводит от голода, а ей могут понадобиться силы для побега. Во рту неумолимо пересыхает, и несколько капель воды в дорожной фляге хоть не утоляют жажды, но все же приносят слабое облегчение.       Полежав в полумраке догорающей масляной лампы, Сибилла сперва приникает лицом к слюдяному стеклу окна: сквозь него видна одиноко стоящая у коновязи Кель, а лошади Юсуфа при этом нигде не видно.       Потом Сибилла берет ночной горшок и, поморщившись от неприятного запаха, который он источает, разбивает его о пол, перекрывая звук удара нарочито громким кашлем. Господин Снейп всегда учил ее: используй любое оружие, какое сможешь найти поблизости.       А острый глиняный кусок с зазубренными краями — все же лучше, чем ничего.       Ей страшно, но со страхом придется бороться, потому что только хладнокровность и решительность спасают человека в непредвиденных обстоятельствах. Сибилла растягивается на матрасе, сжимая в руке примитивное оружие, какое, наверное, было у древних людей.       Мысли ее хаотично кружатся в голове, воображение рисует самые ужасные сцены. И зачем только они приняли предложение переночевать! Насколько один человек может довериться другому? У господина аптекаря, бесспорно, всегда имеется однозначный ответ на этот сложный вопрос.       "Никогда никому не доверяй".       Сибилла облизывает пересохшие губы, напряженно думая, что Юсуф уже находится в бессознательном состоянии. Витания начинает свое действие спустя час или два, если человек силен, но свалит с ног и африканского слона. Что с ним сделают? Убьют или ограбят? Но ведь они хотели опоить и ее... а что можно получить от женщины кроме ее тела?       Сибилла нащупывает мешочек сквозь плотную ткань кафтана.       Драгоценности султана — вернее, их часть — лежат в потайном кармане вместе с украшениями, подаренными Эйвери: они с Юсуфом разделили сокровища во время дневного привала. На всякий случай, конечно, но как же неприятно быстро он наступил!       Подумав, Сибилла опрокидывает кувшин с напитком на землю, подальше от матраса, и возвращает его на место. Пусть решат, что она спит, так ей будет проще использовать момент неожиданности.       ...По ощущениям Сибиллы проходит целая вечность, прежде чем дверь отворяется — едва слышно, без скрипа — и мягкая земля пружинит под мужскими ногами. Двое переговариваются, стоя возле нее с масляным светильником, свет от которого она ощущает даже с закрытыми глазами, потом один из них уходит, что-то коротко бросив на своем уродливом языке.       Опустившись возле Сибиллы, другой мужчина долго и тщательно осматривает ее, а потом принимается обнюхивать, касаясь кончиком носа сгибов локтей, ушей и щек, и бормотать нечто определенно отвратительное.       Сибилла отчаянно борется с приступами тошноты, накатывающими один за другим, и начинает осознавать, что положение ее гораздо хуже, чем она предполагала.       Мужчина наконец удовлетворенно цокает и тут же резко разрывает кафтан на ее животе, обнажая нежную кожу. Он забирается руками под ткань, гладит ее, играет с грудью, с сосками, полностью уверенный, что она находится без сознания. Шелестит одежда — и поверх своего тела Сибилла ощущает тяжелое, мужское, крайне возбужденное. Затаив дыхание, она дожидается, пока он устроится между ее бесцеремонно разведенных ног и начнет свое омерзительное дело, и в то же мгновение, как она чувствует чужую плоть своей плотью, она распахивает глаза и изо всех сил ударяет его острым краем своего нелепого оружия по затылку. Мужчина пытается закричать, но Сибилла ударяет его по лицу, так что выходит лишь слабый вскрик, а после с ожесточением наносит несколько ударов окровавленным краем прямо по рту и глазам, не давая насильнику опомниться.       Залитая его кровью, она отползает к окну, все еще сжимая кусок горшка в ладони и ловя ртом спертый воздух. Слюда разбивается легко, но неровно, и Сибилла, выбираясь из узкого отверстия, сильно царапает плечи и грудь. Пригибаясь к земле, иногда падая на колени от пережитого ужаса, она бросается к коновязи и дрожащими, непослушными пальцами отвязывает Кель. Забраться на спину с земли получается лишь с пятой или шестой попытки, сжав зубы до боли. Позади нее, в темном доме вдруг мелькает свет, тени, начинается какое-то движение и хаос, и Сибилла, обняв лошадь за шею, чтобы не упасть, высылает ту галопом. Кель поднимается неохотно: ее не кормили и не поили, она долго стояла с затянутым седлом и уздой, но, видимо, чувство дикого страха, обуявшее человека, передается и ей самой, и уже спустя несколько секунд она скачет бешеным карьером, оставляя страшный дом позади.       Первые минуты Сибилле чудится призрачная погоня, но когда Кель наконец переходит на усталую рысь, поминутно спотыкаясь, то дорога позади и впереди них по-прежнему остается пустынной и полной осевшей пыли.       Они добираются до реки и обе долго пьют, Сибилла — зачерпывая воду ладонями, Кель — погрузив плешивенькую морду до ноздрей. Некоторое время они отдыхают на холодном песчаном берегу, Кель щиплет сухую траву на маленьком островке зелени, Сибилла же, обняв колени руками, беззвучно рыдает, раскачиваясь из стороны в сторону, пока на небе не появляется слабая розоватая полоска восхода.       Холодно, сквозь разорванный кафтан ветерок добирается до обнаженной, покрытой мурашками пережитого ужаса и холода кожи.       Внутреннее чутье не подводит: погоня настигает ее через несколько часов пути, уже днем, когда солнце светит высоко и так жарко, что пот льется ручьем со лба. К счастью, Сибилла замечает двоих мужчин в облаке пыли раньше, чем они — свою жертву. Единственным убежищем оказывается покосившаяся хижина вдали, и она бежит туда так быстро, как только может, понимая, что преследователи обязательно заглянут туда. В седельной сумке Кель находится кинжал, который Юсуф отдал ей еще несколько дней назад, небольшой, но достаточно острый.       Лошадь одного из преследователей громко ржет, и Кель, услышав ее, слабо отвечает. Тут же слышится звук прыжков, и спустя несколько мучительных минут, замершего дыхания на сухих губах и колотящегося от страха сердца, кривая дверца хижины отворяется.       Сибилла действует на опережение — как учил ее господин аптекарь — и кинжал летит прямиком в грудь первого мужчины. Согнувшись, тот молча падает на бок, заливая кровью грязный пол.       Второй, видимо, медливший снаружи, врывается внутрь и обрушивается на оставшуюся без оружия Сибиллу. Они падают на пол, переплетая руки и ноги; для борьбы подходит все, что попадается вокруг, и в одно мгновение Сибилле, уже прижатой весом тела к деревянным половицам, удается швырнуть песок в злые, полные ярости и голода глаза и, кашляя, отползти в сторону. Она инстинктивно хватает кусок доски с торчащими гвоздями, очевидно выломанной кем-то из пола, и ударяет преследователя по лицу, пока тот пытается проморгать режущий глаза песок. Его истошный крик звенит в ее ушах, кровь брызжет во все стороны. Отбросив доску с окровавленными гвоздями, на которых торчат вырванные глаза, она с ожесточением и рыданием вытаскивает кинжал из мертвой груди, бросается наружу и, взобравшись на дрожащую Кель, рысью уезжает прочь, пытаясь на ходу оттереть чужую кровь от порванного в клочья кафтана.       Сколько они едут так, в оцепенении, двигаясь лишь инстинктивно, без еды и воды, она не может сказать. Солнце уже садится, когда Сибилла спешивается и, взяв поводья, медленно, мрачно шагает, ведя за собой лошадь, пока на горизонте не показывается двухэтажный домик с черной черепичной крышей.       Он стоит недалеко от реки, на деревянных перилах развешены разноцветные коврики, а в маленьком загоне мирно пасутся толстенькие овечки. Возле него пожилая женщина усердно стирает белье, быстро опуская и вынимая ткань из воды.       Сибилла без колебаний поворачивает к ней, осознавая всю страшную отчаянность своего положения. Одной добраться до Истанбула невозможно, особенно в таком виде, в разорванной одежде, без денег и запасов еды. Она или умрет от голода, или попадется в руки очередных мерзавцев, и тогда ее жизнь оборвется посреди пустыни. Потом — или сейчас, какая разница?       Женщина перестает стирать и смотрит на Сибиллу настороженно, вытирая мокрые руки о потрепанный передник, потом что-то кричит не оборачиваясь.       На пороге дома появляется мужчина лет шестидесяти, с длинной бородой и в красном тюрбане, и Сибилла нервно сжимает поводья фыркающей Кель.       — Ты откуда, девушка? — спрашивает старик на ломаном английском, приложив ладонь к глазам, чтобы рассмотреть ее повнимательнее. — Как здесь оказалась? Куда идешь? Есть хочешь?       Сибилла только прижимается к шее лошади и плачет навзрыд. Одна, разлученная с мужем, без палочки, потерявшая спутника, далекая даже от Фирузе, она ощущает полное бессилие и власть обстоятельств над собой. Не реветь, сказал бы господин аптекарь, не реветь. Но и он — за тысячи миль отсюда.       Али и его добродушная жена Сафия приглашают Сибиллу в дом, подают миску чечевичного супа и кусочек лепешки. Она старается есть медленно, чтобы не выглядеть грубой и неприличной, но суп все равно исчезает слишком быстро.       — Я торговал раньше, ткани заморские продавал, — рассказывает Али, поглаживая седую бороду. — А когда силы закончились, здесь дом купил, вдали от всего. Бедно живем, но счастливо, другого нам не надо. А ты от смерти спаслась, девушка, людоеды там живут. Мало кто о них знает, но мы хорошо наслышаны, хоть и живем на большом расстоянии, а с другой стороны — что такое два дня пути? Давно они уже этим промышляют, ловят доверчивых путников да едят. Управы на них нет, никто ими не занимается.       Господин аптекарь меня спас, думает Сибилла, ложась на постель в чистом кафтане Сафии, он — и счастливое везение, судьба, а может, и сам Господь, если ему есть дело до таких как она.       После недолгих раздумий старик Али решает сопроводить ее до столицы: он давно собирался купить нужные для хозяйства товары, но все никак не находил лишнего повода отправиться в долгую и утомительную поездку. Сибилла, чтобы отплатить за доброту, все дни до отъезда старательно помогает по дому: нужно наносить воды, растереть зерна и испечь несколько лепешек, присмотреть за овцами и убрать за ними навоз. Ночью она лежит без сна, перебирая в памяти все страшные события прошедших дней. Юсуф мертв, она чувствует его смерть, а вместе с ним исчезли и те сокровища, что он хранил в своем мешочке.       Удивительно. Она так боялась, что он овладеет ей против ее желания, а сама едва не погибла от рук невероятно жестоких и безумных людей. Бедный, бедный Юсуф! Он погиб молодым, и его поэзия умерла вместе с ним. Плохо и то, что теперь она не узнает имя человека, который мог принять ее в мракоборцы. Значит, придется возвращаться в Лондон, к Блэкам, а уже после отправляться в колонии.       Али забирается на козлы, берет в руки вожжи и негромко цокает, подгоняя старенького одноухого мула, запряженного в арбу. Сафия машет им на прощание красным платком, стоя на ступенях: на английском языке она совсем не говорит, объясняясь с Сибиллой лишь жестами.       — Буду рассказывать, что ты дочь мне, — Али скромно улыбается. Кель, привязанная позади арбы, громко фыркает. — Нам Аллах детей не послал, так хоть недолго отцом побуду.       ...До Истанбула они добираются спокойно и мирно, несколько раз останавливаются то у знакомых старика, то снимают две комнатки в тавернах. Порой Сибилла, закутанная в голубую чадру, ловит на себе жадные мужские взгляды, но они мимолетны, и ни один из мужчин не осмеливается заговорить с ней из-за присутствия Али.       Столица кипит жизнью: люди приезжают и уезжают, а город продолжает не спать, лишь немного затихая в ночном южном сумраке. Арба катится по узким мощеным улочкам, иногда задевая стены домов, и Сибилла, сидя рядом со стариком, вдыхает полной грудью городской воздух. Он неприятен, в нем чувствуется кислинка нечистот и навоза, смешанная с запахом мясных, овощных и кофейных лавок, но насколько же он приятен для ее души и приносит неимоверное ощущение облегчения.       Фирузе плачет, прыгает как мартышка, визжит от радости и снова плачет, обнимая Сибиллу так крепко, что после синяки сходят еще неделю. Старуха Берибе тут же принимается хлопотать, чтобы приготовить поздний ужин, и Али вызывается ей помочь, не зная, куда деть себя от смущения.       Впервые за очень долгое время Сибилла засыпает со спокойным сердцем, прислушиваясь к тихому сопению ребенка. Ей вспоминаются ночи в доме, когда Эйвери ранили в толпе, ее забота о нем и неотрывный взгляд его глаз, следующий за нею всюду. Как далеко она теперь от Багдада! Как далеко она от человека, которого ненавидела всей душой, а теперь бы с радостью увидела, потому что он любит ее своей уродливой любовью, и никому больше она не нужна.       Утром Сибилла отправляется во дворец на встречу с султаном, написав ему письмо от лица мужа. С грустной улыбкой она надевает золотисто-бежевое платье, жемчужные серьги и укладывает русые волосы в простой пучок, снова напоминая европейскую женщину. Если Эйвери и погиб, во что она не верит до конца, не чувствуя его смерть сердцем, его желание вернуть драгоценности на их историческую родину должно исполниться.       Али подвозит ее до решетки сада и добродушно прощается, желая всех благ. Сибилла благодарно целует его в щеку и крепко обнимает: они больше никогда не увидятся, конечно, встретив друг друга на жизненном пути лишь на короткое время.       — Сафия будет довольна, — обещает Али и подгоняет ударом вожжей старенького мула.       Проводив взглядом теряющуюся в толпе повозку, Сибилла придерживает подол платья и уверенным шагом входит в султанский розовый сад.

Вероника

      Утром очередного хмурого дня миссис Снейп присылает Веронике письмо с просьбой срочно навестить ее в Аппер-Фледжи.       Анна помогает уложить волосы, няня получает указания на ближайшие два или три часа, и Вероника, накинув теплую шаль из голубой шерсти поверх серого атласного платья, с нетерпением перемещается в шотландскую деревушку.       Поцеловав ее в щеку, миссис Снейп немедленно приглашает пройти в гостиную, где Вероника замечает растерянного молодого мужчину в сидящем не по фигуре сером камзоле и хорошенькую женщину с короткими, до плеч, темными волосами.       — Лео, — молодой человек тут же поднимается с диванчика и деловито пожимает ее руку. — Я друг Филиппа, и я очень много о вас знаю, мисс.       — Лео, — повторяет Вероника ошеломленно, и глаза ее теплеют. — Боже мой, вы и есть тот самый Лео? Какое счастье! А вы, стало быть, мисс Люси? Расскажите мне, прошу, что с Филиппом?       — С Филом все в порядке насколько возможно так сказать, он жив и относительно здоров, работает как вол, привычно мало спит и много нервничает, — Лео на мгновение хмурится, потом вынимает из кармана свернутый лист бумаги. — Он передал вам письмо.       Вероника с большим усилием подавляет страстный порыв немедленно уйти на пустошь, чтобы прочитать драгоценные строки.       — Филипп отправил нас на постоянное жительство в прошлое, — Люси насмешливо морщит нос. Платье, которое подобрала для нее миссис Снейп, несколько велико ей в плечах. — Мы бы хотели поскорее пожениться и заняться каким-нибудь полезным делом. Лео может работать врачом, а я бы занялась модой. С ума сойти, какие у вас здесь шикарные платья!       Вероника мягко улыбается.       — Вам придется свыкнуться с мыслью, что женщина в моем времени способна заниматься далеко не всеми вещами, и если вы хотите приобрести репутацию порядочной леди, стоит воздержаться от разных опрометчивых действий. Модисткой, разумеется, стать возможно, но для этого вам нужно потратить некоторую сумму денег: ткани и материалы, помещение, помощницы стоят дорого. То же самое касается и работы врачом: вам нужно имя, господин Лео, и гнездышко. Но не беспокойтесь, я одолжу вам нужную сумму: знаю, что вы — люди честные и порядочные и от подарка бы отказались, поэтому предлагаю вам свою услугу, а уж вернете вы ли ее мне, решать только вам. Я с огромной радостью помогу вам обоим всем, что имею в своей власти.       — Вы прелесть! — Люси счастливо сверкает глазами. — Я вас такой и представляла, умной и доброй красавицей, настоящей леди. Фил только перед вами и не смог устоять после семи лет своего монашества.       Они переходят в столовую: Констанция вместе с Тиа уже накрывают на стол, миссис Снейп с чересчур спокойным выражением лица поправляет края скатерти, и мистер Поттер наблюдает за ней с поджатыми губами.       — Что-то случилось? — интересуется Вероника деликатно. — Вам нехорошо?       — Нехорошо! — встревает Лео сердито. — Ваша будущая свекровь обязана как можно больше лежать в ее-то положении. Я начинаю догадываться, в кого именно Фил пошел своим упрямством.       — Не могу же я только и делать, что лежать, — миссис Снейп мрачно вздыхает. Каштановые пряди, вырвавшись из прически, завитками обрамляют ее миловидное лицо. — Он меня осмотрел, Вероника, и глаза у него говорили все так очевидно, что и слов не понадобилось. Нельзя мне иметь детей, не для того я, видимо, создана.       Лео отрицательно качает головой.       — Вы созданы рожать детей в клиниках с первоклассным оборудованием и великолепными врачами. Если Фил не появится до родов, я сделаю что смогу, обещаю. Во всяком случае, я имею больше знаний, чем любой местный лекарь... Эй! Дамочка! Вам нельзя поднимать такие тяжести! Ей-богу, я ведь чувствовал, что придется выбирать акушерство...       Констанция, одной рукой поглаживая живот, а другой удерживая поднос с тремя блюдами, категорически противится утверждению Лео.       — Я и близко не подошла к срокам-то, а вы как курица-наседка, — отмахивается она. — В ваших временах-то изнеженные все да белоручки, а у нас здесь работать надобно, никто с дитями в пузе не носится.       Некоторое время они шумно и аппетитно завтракают. Вероника очень любит эту простую, но сытную и безумно вкусно приготовленную еду.       — Я думаю, вам стоит открыть практику в Йорке, — произносит миссис Снейп, придвигая к себе чашечку слабого чая. Кофе ей теперь запрещен. — Конкуренция там невысокая, поскольку несколько лекарей умерли в последнюю эпидемию оспы. И до Аппер-Фледжи всего два часа верхом.       — Учитывая, что я никогда не сидел на лошади, звучит оптимистично.       — Научитесь: говорить, одеваться и ездить верхом, — миссис Снейп невозмутимо машет на него рукой. — И заняться всем этим нужно одновременно и как можно скорее. Присмотреть дом, обставить его, начать принимать посетителей, уж слухи о вас мы распустим. А сейчас, если вы позавтракали, у меня для вас есть одно очень сложное дело, сложное даже для врача двадцать первого века. Вероника, милая, вы ведь переместите Лео в "Три розы"?       Мэри встречает их в гостиной с опухшими от слез глазами, но выражение ее бледного лица говорит: она готова бороться до конца за то, что ей дорого. В особняке стоит тишина, и только из детской изредка раздаются вспышки смеха.       Лео, покачивающийся после непривычной для него трансгрессии, проходит в указанный ему кабинет, сжимая чемоданчик, и закрывает за собой дверь.       — Гилберт пытался покончить с собой, — Мэри тяжело опускается на кушетку в гостиной. — Слава небесам, я однажды видала, что опиум делает с человеком. Поэтому я не только попыталась внушить мужу мысль, что он не сможет купить себе склянку отравы, но и на всякий случай попросила Джейкоба унести все оружие от греха подальше и разрядить пистолеты.       Вероника смотрит на нее с сочувствием. Все женщины вокруг нее борются за любовь, а она всякий раз оказывается невольным свидетелем этой борьбы и вынуждена давать нелепые советы или подыскивать успокаивающие слова, и с каждым разом ей все труднее их выбирать.       — Я уверена, что друг Филиппа поможет вашему мужу выбраться из этой тяжелой ситуации.       Мэри с сомнением качает головой.       — Я смотрю на Гилберта и не узнаю того человека, за которого выходила замуж. Этот напиток меняет людей, превращает их в одержимых и злых чудовищ. Тот больной, что жил в больнице, умер, выпив слишком много настойки, но остановиться не мог. А ведь для Гилберта освободиться от опиума — это лишь начало пути, а потом ему придется смириться с потерей моря и его драгоценной свободы. А я, к сожалению, не выигрываю у морей.       Лео выходит из кабинета спустя полчаса, потирая переносицу. Мэри тут же поднимает на него свои полные печали голубые глаза.       — Есть ли надежда, сэр?       — Небольшая. — Лео придвигает стул к кушетке. — Видите ли, я спокойно могу обещать вам разобраться с левым глазом. Там потребуется небольшая операция, но ситуация вполне понятная и решаемая. Однако во всем остальном... Врать не стану, вы сами работали в больнице, насколько я знаю, вы понимаете, как тяжело вытащить пациента из состояния наркотической зависимости. Если бы мы с вами сейчас оказались в моем родном времени, я бы пообещал вам семьдесят процентов вероятности выздоровления, но здесь... тридцать, пожалуй.       Мэри горестно опускает голову.       — И все же вы внушаете мне надежду, сэр.       Лео потирает ладони. Видно, что он берется за сложные случаи без страха, и этим невольно вызывает одобрение у Вероники.       — Если бы Фил... Филипп возобновил свои путешествия, я бы попросил его привезти мне пару действенных лекарств. Я захватил с собой самое необходимое, и кое-что нам обязательно пригодится, но на целый курс терапии, разумеется, не хватит. Начнем сегодня же.       — Как Гилберт себя чувствует? — дрожащим голосом спрашивает Мэри. — Он никого не впускал с самой ночи, я боялась, что он еще что-нибудь с собой совершит.       — Черт, как же сложно разговаривать с людьми двести пятьдесят лет назад, подбирать правильные слова, — Лео устало вздыхает. — Скажем так: ваш муж сейчас мучается от жажды, ему нужен наркотик — любой ценой, и поможет ему исключительно детоксикация — иными словами, очищение организма от наркотика. Одну дозу лекарства я ему вколол, он не сопротивлялся, он разбит, но потенциально опасен. Завтра он вероятнее всего начнет кидаться на вас, так что дверь запереть, без слуг не входить... Мисс Блэк любезно вернет меня в деревушку, я проверю, какие травы облегчат его состояние, и сделаю отвар.       Мэри резко выпрямляется и смотрит на него серьезно.       — Я отправлюсь с вами, сэр, иначе места себе не найду, вот только позову Ирэн, пусть повидается с другом.       — Женщины! — Лео отклоняется на спинку стула и щелкает пальцами. — Всегда готовы броситься на помощь утопающим. Не стану, пожалуй, пугать вас грядущей депрессией, которая ожидает вашего мужа через некоторое время. Сейчас главное — побороть зависимость. А с депрессией мы попробуем справиться.       Маленькому дому в Аппер-Фледжи тесновато от такого количества гостей. Почти все присутствующие уходят в аптеку, держа в руках энциклопедии, чтобы разобраться с травами, и только Вероника с Люси остаются наедине в гостиной.       — Я подберу для вас платья. Еще необходимы шляпка, перчатки и плащ, сапоги, — задумчиво произносит Вероника, деликатно оглядывая фигуру Люси. — Вы очень хорошо сложены, вас ждет успех, мисс.       Люси неожиданно хмыкает.       — Однажды я бродила с бывшей женой Фила по дорогим магазинам, пытаясь угодить ее притязательному вкусу. Теперь же будущая жена Фила собирается приодеть меня, чтобы я не смотрелась как глупая черная курица среди местных дам... О! Я вечно болтаю лишнее. Простите, если обидела вас.       Вероника переводит взгляд на портрет Филиппа в овальной раме, стоящий на каминной полке.       — Какова она собой?       — Несколько красивее вас. Этакая рафаэлевская красота, знаете, благородно-неземная, но внутри — жестокая, — Люси вдруг делает к ней шаг и понижает голос. — Я вам даю слово, что Фил даже и не подумал о том, чтобы вернуть их отношения, даже не сомневался ни секунды. Так, как он любит вас, никто не любит женщин, поверьте, вы для него — земная Мадонна.       Домой Вероника возвращается лишь к полудню и, пробежав мимо удивленной Анны наверх, запирает дверь спальни и падает на кровать со сладостным сердечным предвкушением.       Письмо пахнет Филиппом — она страстно, без смущения вдыхает этот слабый мужской запах, пытаясь впитать его в себя, в кожу и в память.       Трясущимися пальцами Вероника наконец разворачивает листок и шепотом читает:       "Любимая!       Если вы беспокоитесь обо мне и удивляетесь моему отсутствию, то знайте: я жив, и со мной все хорошо. Ваш медальон — у Фабиана, и я подозреваю, что он использовал оборотное зелье или одного очень наивного человека, чтобы выманить его у вас обманом. Не вините себя, любимая, вы не могли знать, что человек способен на такую подлость. Где он хранит его, я не знаю, но прошу вас, не пытайтесь узнать у него эту информацию, если он уже добрался до вас, а я чувствую, что так и произошло. Не верьте ему, не верьте ни единому его слову. Фабиан обладает огромной властью над людьми, он очаровывает, подчиняет, а после использует в своих целях, он невероятно опасен, Никки. Предполагаю, что он задумал некий план относительно вас, хитроумный, сложный, и неспешно им занимается. Если у вас не получится держаться от него в стороне, не играйте, он этого не терпит. Будьте собой. И ни в коем случае не рассказывайте ни о чем моим родным и брату, но уверен, что вы и сами все понимаете, вы у меня умница.       Вероника, я люблю вас всем сердцем и душой, и я никогда не перестану бороться за нас и за справедливость. Однажды все закончится, обещаю, и мы предстанем перед господом мужем и женой, а до тех пор будьте храброй.       Ваш навеки,       Филипп"       Она перечитывает письмо несколько раз, потом целует бумагу и закрывает глаза. Как можно не винить себя за доверчивость! У нее совсем нет жизненного опыта, но ведь есть разум... Господин аптекарь бы, конечно, непременно усмехнулся.       ...Венчание господина Эштона — из соображений безопасности Лео выбрал фамилию матери — проходит в маленькой церкви в Аппер-Фледжи, в той самой, где Филипп когда-то сочетался браком с Джеммой. Из гостей — только опухшая миссис Снейп, господин Поттер в инвалидном кресле и Мэри, попросившая взять с собой Ирэн и Альбуса. Дети, касающиеся плечами друг друга, завороженно наблюдают за церемонией, и у самой Вероники по щеке скатывается маленькая соленая слеза и обжигает губы.       — Поздравляю вас, — шепчет она Люси, когда та, сияя от радости, подходит к гостям в своем голубом шелковом платье. — Будьте счастливы.       Маленькая лавка врача Эштона понемногу привлекает внимание жителей Йорка, и очаровательная внешность Леонардо вместе с его жизнерадостным характером и залихватски сдвинутой на затылок шляпой достаточно скоро завоевывает доверие шотландцев. Его зовут принимать роды, будят посреди ночи из-за больного живота детей, спрашивают, чем поить отравившуюся скотину — не проходит и месяца, как он становится таким же своим, как и владелец лавки овечьей шерсти, работающий по меньшей мере двадцать лет.       Но помочь угасающей матери Вероники не в силах уже никто. Она перестает понимать речь, не говорит и почти не двигается, испражняется часто и, видимо, болезненно, потому что долго и надрывно кричит.       Лео, специально приехавший в Лондон, тщательно считает пульс и приподнимает веки, разглядывая зрачки.       — Готовьтесь к худшему, мисс Блэк, и очень скоро, — сухо произносит он, направляясь к умывальнику. — Вашей бедной матери осталось совсем немного. День или два, возможно, неделя. Любая медицина здесь бессильна. К сожалению, иногда люди просто умирают, потому что больше уже не могут жить. Вы сделали все, мисс Блэк, не сомневайтесь.       Вероника чувствует нарастающий в горле ком. После смерти отца несколько лет назад она держалась за мать как за последний оплот давно ушедшего детства. Мама всегда неизменно присутствовала в ее жизни, в ее судьбе, и сейчас...       — Вы останетесь, господин Эштон? — говорить тяжело, и она почти задыхается. Лео сдержанно кивает. — Благодарю вас, мне так будет спокойнее.       Три или четыре дня проходят в сонном, затаенном ожидании горя. Кастор, не имеющий права отлучаться от работы надолго, приходит к постели матери уже после полуночи и долго сидит на ковре возле изголовья кровати, закрыв лицо руками.       — Хорошо, что она не узнала о размолвке между мной и Айрис, — произносит он глухо. — Ей всегда хотелось, чтобы я взялся за ум, начал вести себя как джентльмен, как глава дома, а не одержимый любовными приключениями повеса. Я всю жизнь только и делал, что разочаровывал ее.       Вероника садится рядом с ним и ласково гладит по иссиня-черным, отличительно блэковским волосам.       — Не стоит себя винить теперь, — произносит она тихо. — Знаешь, я начинаю понимать, что человек так или иначе проходит свой путь, и никакое чувство вины перед родителями не заставит его вести себя не так, как он считает нужным. Подумай сам: ты бы перестал кружить головы женщинам, если бы матушка попросила тебя тогда, в прошлом?       Кастор смотрит на нее сквозь пальцы.       — Нет, не перестал бы.       — И зачем тогда терзаться? — Вероника прислоняется затылком к кровати. — Ничего уже не вернешь, да и, думаю, не стоит пытаться оправдываться. Если тебе так хочется, чтобы матушка была покойна, так поговори с Айрис, за месяцы разлуки с тобой она и сама могла душевно перемениться. Еще не поздно все изменить, Кастор.       Они сидят молча около получаса, слушая треск свечей. Потом брат вздыхает и поворачивается к Веронике:       — Когда господин Эштон едет в Баден-Баден?       — Через месяц.       — Я поеду с ним, использую свою власть, чтобы применить порталы, тогда доберемся быстро, — произносит Кастор задумчиво. — Ума не приложу, откуда ты взяла свою мудрость, но ты говоришь правильные вещи, Никки. В чреве Айрис — мои дети, и она — моя жена. Мы оба еще молоды, у нас все получится, если взглянуть друг на друга честными глазами. Правда?       — Правда, — уверяет его Вероника мягко и целует в щеку. — Идем спать.       В солнечное и безветренное утро субботы Вероника выходит в сад, уже начинающий зеленеть тонким кружевом юной листвы, чтобы немного подышать свежим весенним воздухом. Ей безумно нравится это время, когда весна будто с робостью принимает свое владение над городом и оживляет природу, пробуждая ее к жизни.       Возле скамьи, стоящей у маленького пруда с тремя мирно плавающими уточками, ее догоняют двое мужчин, в которых Вероника с изумлением узнает принца Уильяма в военном мундире и щеголеватого Фабиана Мракса в новенькой шляпе.       Боже, что они делают в ее доме?       Очевидно, вопрос настолько явственно читается в ее глазах, что его высочество, склонив голову, немедленно произносит:       — Мы совершали приятную утреннюю прогулку с господином Вульфом, и я не удержался от желания навестить вас, леди Блэк, справиться о вашем самочувствии и вашей матушки. Я слышал, ей весьма нездоровится.       — Матушка в плохом состоянии, ваше высочество, — отвечает Вероника просто и не смотрит на Мракса. — Не сочтите за дерзость, но я полагаю, время визита неудачное.       Принц досадливо закусывает губу.       — Господь милостивый! Леди Блэк, я ужасный остолоп, мужлан, во мне больше военной выправки, чем нежности, но... Если уж я сейчас не признаюсь, то вовек мне молчать... Леди Блэк! Я понимаю, что мысли ваши не обо мне, но я понимаю также, что вы останетесь лишь под защитой брата, а он человек крайне занятой. Женщине с таким нежным характером нельзя оставаться одной. Словом, беру на себя храбрость предложить вам свою руку и защиту. Будьте моей женой, леди Блэк.       Вероника бледнеет и даже пошатывается. Предложение, пусть и не совсем неожиданное, в эту секунду застает ее врасплох и обезоруживает. И зловещее, презрительное выражение красивого лица Мракса говорит о том, что и он не ожидал такого стремительного развития событий, он, предположительно, хотел лишь подразнить его высочество, выбрав местом прогулки этот уголок города, но недооценил его душевные принципы и тайные желания.       Окно на втором этаже, в спальне матери, вдруг распахивается, и возникший в нем господин Лео делает печальный взмах рукой, прося Веронику скорее подняться.       Сердце ее замирает.       Кончено! Все кончено!       Матушка умерла.       Вероника подносит ладонь к груди, заставляя себя дышать, но парк, и деревья, и лица — все кружится перед ней, и последнее, что она успевает запомнить и почувствовать, это сильные руки Фабиана, подхватывающие ее и спасающие от падения.

Филипп

      Встреча с Флоренс приносит Филиппу слабое душевное облегчение, но теперь он хотя бы знает, где она спрятана, и убедился, что Мракс использует ее магию в свою пользу. А ведь обучение Флоренс еще далеко от завершения, сама она не справится со своей магией, и в этом таится опасность, о которой, вероятно, Мракс догадывается, но пренебрегает ею. Причина, по которой потребность в магии сестры выше прочих рисков, должна быть достаточно веской.       Флоренс страстно просила вызволить ее из параллельной реальности, но осуществить план непросто: Фабиан не отпустит ее просто так, а к сражению она все еще не готова. Нет, лучше запастись терпением и попробовать выведать, что он собирается делать с магией сестры.       Следующим шагом Филипп ставит поиск Альбуса — тщетный и утомительный. Исчезает он настолько бесследно, что не получается найти ни одной зацепки, ни в девятьсот шестнадцатом году, ни в Хогвартсе, ни у его старых друзей вроде профессора Слизнорта. Альбус словно сквозь землю провалился!       — Честное слово, я не удивлюсь, если он и в самом деле туда провалился, — тетя Джинни скептически сжимает губы, отрезая последний кусочек вишневого пирога, состряпанного Кикимером. — Дамблдор умеет исчезать, когда для него это удобно, и пусть другие лезут на амбразуру, а потом появится он и сделает мудрые выводы о высоких материях. Зачем он тебе?       — Говорить о высоких материях, — не сдерживается Филипп, и тетя Джинни легонько шлепает его по плечу. — Сложно объяснить простыми словами, правда. Иногда он дает дельные советы — о том, как бороться с тьмой внутри себя.       Тетя Джинни подозрительно хмурится.       — Ты собираешься поддаться тьме?       — Я не знаю, что случится, когда моя магия встретится с магией Фабиана, но я чувствую, что должен сражаться открыто. И для этого мне бы хотелось поговорить с Альбусом.       — Я знаю, что тебе сказать, милый, и для этого не нужно быть Дамблдором, потому что его идеи не представляют из себя невероятные открытия, — тетя Джинни отодвигает от себя пустую тарелку из-под пирога. — Магия любит сильных, но не благоволит к самоуверенным. Знаешь одну из любимых фраз Дамблдора? "Суть довлеет над формой". Придумал ее конечно не он, эта идея живет давным-давно и работает в самый подходящий момент. Так Гарри победил Реддла. Он владел Бузинной палочкой не владея ей самой.       Филипп поводит плечом, не понимая, к чему она ведет.       — Я тебя с детства знаю, — тетя Джинни улыбается. — Ты и мухи не обидишь. Помни об этом, вдруг пригодится. И пожалуйста, скажи мне, что ты не собираешься идти на встречу с конфедератом и масонами.       Филипп запускает пальцы в волосы. Они отросли чуть больше нужного, но сходить к мастеру ему постоянно некогда, а доверять Тиа свой внешний вид он опасается.       — Я должен пойти, тетя. Настолько серьезные вопросы необходимо решать лично.       — Если бы я могла выходить из дома! Я бы отправилась с тобой и рассказала всем, что я о них думаю, — тетя Джинни нетерпеливо закатывает глаза. — Я только и делаю, что сижу в четырех стенах и боюсь, как бы они не обрушились на моих детей. Я даже с Джошуа не могу сходить к врачу! Ужасное чувство. И я не знаю, жив ли мой муж.       Филипп ободряюще отвечает:       — Отец не оставит в опасности ни его, ни Альбуса.       Но в действительности Филипп не имеет ни малейшего представления, что происходит в восемнадцатом веке на самом деле. Его самого терзает неизвестность, терзает разлука с Вероникой, любовь и потребность в близости, которую он ощущает болезненно сильно, физически осязаемо. Нет, он никогда не любил Джемму так сильно и так чисто, так осознанно, а не порывисто, и такую любовь он не имеет права ни преуменьшить, ни предать своим бездействием.       — Если я не вернусь к полуночи, найди меня, — просит Филипп эльфа, откладывая на столик портрет Вероники.       Тиа смотрит на него насупленно.       — Опять куда-то вляпались?       — Я всю жизнь только и делаю, что попадаю во всяческие передряги, — усмехается Филипп, поднимаясь на ноги. — Суп сегодня был просто объедение, ты молодец.       — Наконец-то я услышала похвалу, — Тиа воздевает ручонки к потолку. — Вы помирать собрались, раз расщедрились на комплименты? Не вздумайте. И наденьте рубашку, которую я приготовила вам завтра на работу, так уж и быть, еще одну поглажу. Выглядеть надо прилично, чем бы вы там ни надумали заниматься.       Местом для собрания выбрана заброшенная католическая церковь недалеко от Лондона. Филипп, положив палочку во внутренний карман плаща, выходит из дома и, внимательно оглянувшись, садится в машину.       Звонок Джеммы застает его уже на шоссе. Острожно нажав на кнопку на руле, Филипп негромко, со вздохом произносит:       — Слушаю тебя.       Джемма явно взволнованна.       — Я знаю, зачем Мраксу понадобилась леди Спенсер. Он использует ее магию, чтобы будущие дети волшебников и магглов рождались обязательно волшебниками. Он собирается использовать эту магическую материю, внедрять ее в кровь волшебников, чтобы ее сила перевешивала маггловскую наследственность, и все младенцы получали ее частичку даже в утробе.       Филипп приподнимает брови.       — Насильное внедрение магии избранного в кровь опасно развитием различных аномалий.       — Избранного? Ты считаешь, что Флоренс тоже избранная? Разве такое возможно?       — Они двойняшки, и магия ее долгие годы была запечатана. А зачем Грейс скрывала ее, если не из соображений безопасности? Она знала, что Флоренс потенциально опасна, если не справится с собой, и таким образом решила уменьшить риски, потому что ей приходилось играть с другим огнем — с Фабианом.       Джемма несколько секунд молчит.       — Филипп, но что, если Мракс решит внедрить эту магию и моему ребенку, если узнает о моем положении? Я была в больнице у миссис Гордон: с ребенком все хорошо, у меня седьмая неделя. Но как же мне страшно...       — С твоим ребенком ничего не случится, — Филипп поворачивает на узкую, слегка разбитую проселочную дорогу. Фары освещают кусочки леса по обеим сторонам старого шоссе. — Волноваться тебе не стоит, слишком вредно для плода. Время у нас есть, да и ты можешь скрывать свое положение еще два или три месяца, и я надеюсь, что за этот срок мы окончательно покончим с Фабианом.       Но уверенности в своих словах у Филиппа нет, и он просто пытается успокоить женщину, чье положение не допускает излишних волнений. Наоборот, внутри него растет страх — за Веронику, за мать и отца, за жизни знакомых ему людей. Всю жизнь он считал, что на зло необходимо отвечать добром или смирением, и даже сражаясь на шпагах в восемнадцатом веке, он старался лишь ранить, но не убить. Но теперь противостояние с Фабианом неизбежно, и противостояние это закончится смертью одного из них, иначе ничего не закончится. Но мысль, что все вокруг возложили на него роль палача, мучает его. Но другого выхода действительно нет, а чем дольше Фабиан находится у власти, тем больше зла он приносит.       Внутри церкви сыро и влажно, стук каблуков на высоких кожаных сапогах Мэрилин отдается под сводами гулким эхом. Профессор Риверс рассматривает остатки кафедры, другие члены братства стоят возле разбитого окна, и среди них Филипп замечает двоих мракоборцев Кингсли, видимо, спрятавшихся от Мракса. Трое гоблинов стоят чуть поодаль, перешептываясь и косясь на волшебников.       — Не богохульствуйте, — замечает Филипп, когда Мэрилин вытаскивает тонкую сигарету и щелкает зажигалкой. Сегодня она в рыжем парике и короткой черной куртке, кожаные легинсы заправлены в сапоги. — Церковь остается домом господа даже если в ней больше не служат мессы. Не стоит осквернять ее своим пренебрежением к религии.       Мэрилин, скептически взглянув на него, послушно прячет зажигалку в карман. Сигарета с отпечатком красной помады остается торчать у нее изо рта.       — Думаете, Грасси явится один? — Филипп обменивается приветственными кивками с гоблинами. — Или он уже успел провести группу конфедератов под носом у Мракса?       — Я никогда не доверяю итальянцам, — Мэрилин покачивает сигаретой вверх-вниз. — Скользкие типы наряду с испанцами, считающие, что их умение обманывать людей оправдано их смазливой внешностью. Разумеется, у меня был собственный болезненный опыт, с тех пор я обхожу Италию стороной при выборе очередного отпуска.       Филипп оказывается прав: Грасси входит в церковь в сопровождении десятерых членов магической конфедерации. По сравнению с британцами, они выглядят самоуверенно, во взглядах читается снисходительность и некоторая вальяжность, и они одеты в превосходные кожаные плащи, под которыми видны дорогие костюмы.       Мэрилин закусывает сигарету так, что та торчит из ее рта будто наточенный бивень слона.       Некоторое время конфедераты и масоны с мракоборцами изучают друг друга на расстоянии, готовые к любому подвоху. Филипп невольно думает, что они могли бы попытаться поймать его в какую-нибудь ловушку, если бы в церкви оказалось меньше волшебников и гоблинов.       — Мы готовы сотрудничать с вами в обмен на один непродолжительный визит господина Принца в Ватикан, — Грасси наконец делает несколько шагов вперед, останавливается напротив Филиппа и приподнимает шляпу. — И разумеется, на обещание вернуть на ваш остров действие Статута, чья отмена нарушает все магические правила.       Мэрилин смотрит на него враждебно, и прежде чем она успевает выдать что-нибудь нелицеприятное, Филипп спокойно отвечает:       — Я согласен на визит. После того, как вы выполните свои условия сделки. Прошу вас, господин Грасси, не в ваших интересах держаться настолько надменно. Мы все находимся в одной лодке, даже если вам кажется, что морской монстр плавает у чужих берегов.       — Что же, в Италии, по крайней мере, на всех должностях находятся не оборотни или вампиры, — ухмыляется Грасси. — Помнится, ваша матушка неустанно боролась за их права? Полагаю, сейчас она была бы в восторге от результата.       — Я бы на вашем месте не стал говорить дурно о моей матери, — Филипп слегка понижает голос, чувствуя, как магия всколыхнулась внутри него. — Я не угрожаю, лишь предупреждаю. Еще одна насмешка — и вы пойдете вон.       По церкви проносится ветер, вторя его словам, и Грасси невольно вжимает голову в плечи. Мэрилин сдавленно хмыкает и, выплюнув сигарету изо рта, растирает ее носком сапога. Позади нее стоят представители ордена, и на их лицах отпечатывается вся суровость и серьезность ситуации: отступать никто не намерен.       — Когда вы планируете выступить против Мракса? — один из конфедератов, невысокий мужчина, обращается к Филиппу. — Наша сила — в решительности и неожиданности. Чем дольше мы откладываем наступление, тем сильнее становится враг. Не говоря уже о том, что он вычислит наше присутствие и начнет охоту, как поступил и с вашими мракоборцами.       — Какое максимальное время вы можете мне дать? — Филипп переглядывается с профессором Риверсом.       — Месяц, возможно, немного больше. За это время мы наметим стратегии борьбы и скоординируемся с теми борцами в Англии, кто готов и способен сражаться. Нам понадобится любой волшебник, умеющий хоть как-то сносно обращаться с палочкой. Вы не думаете о том, чтобы на всякий случай заглянуть в Хогвартс? Старшие курсы охотно ринутся в бой, лишь бы захлопнуть скучные учебники.       Филипп пристально разглядывает невозмутимое лицо Грасси.       — Нет. Мы не станем подвергать риску слабых волшебников и тем более несовершеннолетних.       Грасси продолжает упорствовать:       — Нам нужна численность. Десять конфедератов и десять ваших человек не свергнут сильного врага. Еще двадцать или тридцать человек мы обязаны найти.       Гоблин недобро щурит глаза:       — Для массовки, очевидно?       — Своего рода. Для создания видимости, что мы выступаем широким фронтом: господин Мракс не испугается, разумеется, но решит бросить побольше своих сил на подавление, а сам, возможно, останется один.       Филипп втягивает воздух, чтобы возразить против нелепого плана погубить жизни тех, кто встанет на пути у оборотней и вампиров, но в это мгновение Мэрилин хищно хватает его за рукав и уводит в сторону, за поврежденную толстую колонну бокового нефа.       — Не отклоняйте предложение, — шипит Мэрилин в его ухо. — Я понимаю ваши чувства и полностью разделяю их, но мы действительно проигрываем, мистер Принц, еще не начав войну. Должности заняты или магическими существами, или сторонниками Мракса. Мракоборцев осталось около десяти из всего штата сотрудников. Домовых эльфов науськивают убивать хозяев за любую оплошность — уже три мага погибло на прошлой неделе, и все это результат давнего собрания, устроенного Мраксом. В скором времени все палочки поставят на учет, процесс уже запущен: об этом вчера сообщили в Министерстве, и листовки прямо сейчас рассылают волшебникам. Любой, чья палочка не будет зарегистрирована, может отправиться в Азкабан. Понимаете, о чем я говорю? Мракс ведет перепись волшебников в стране, все, кто в нее не войдет, будут уничтожены.       Филипп сжимает губы так, что на секунду они становятся белыми. Его вынуждают жертвовать слабыми, и ему сложно соглашаться на эту жертву. Как же сейчас не хватает поддержки отца!       — Хорошо. Мы согласимся на условия Грасси, и завтра после работы я навещу Хогвартс, если меня, конечно, примут.       Гоблины также предлагают свою помощь конфедератам: обслуживая сторонников Мракса, они сами собирают информацию о них и делают некоторые выводы — о тех недовольных, кто неохотно отдает средства на счет "правого дела".       — Мало тех, кто выступает за Мракса идейно, — произносит веско один из гоблинов. — Большинство надеется на получение привилегий в виде роскоши, а они все не поступают. Так что мы, гоблины, могли бы дождаться, когда Мракса победят свои же люди, но мы не хотим так долго ждать.       ...Невилл предлагает встретиться в Хогсмиде, в кафе мадам Паддифут в отдельной комнатке на втором этаже, куда пускают исключительно старшекурсников и только по предварительной договоренности.       — Ты здорово изменился, — Невилл помешивает ложечкой горячий шоколад со сливочной пенкой. — Сколько лет мы не виделись? Года три?       Филипп не притрагивается к чайнику зеленого чая.       — Около того.       — Ты стал взрослым. Из юноши, как тебя называл отец, ты стал похож на всех нас: людей, обремененных ежедневной ответственностью.       — Как дела у той девочки, у Мэгги? — Филипп вдруг вспоминает, как навещал Тедди в Хогсмиде, и разыгравшуюся после того трагедию.       Невилл болезненно кривится.       — Мэгги пришлось отчислить по собственному желанию, ты ведь понимаешь, что слепая студентка не способна учиться волшебству в той мере, в какой требует наша программа, но Макгонагалл клятвенно обещает найти выход. Чертовски обидно за то, что все произошло так нелепо и отвратительно. Сын Люпина, которого мы все обожали... Сын человека, сражавшегося против зла, примкнул ко злу. Искренне не понимаю, как такое могло произойти, учитывая, что Джинни и Гарри пылинки с него сдували до поступления в школу.       Филипп задумчиво потирает ладонью подбородок.       — Не всякий подберет нужные слова, а если и подберет, то они могут и не иметь воздействия на личность. Тедди озлобился довольно рано, как только осознал свое сиротство и его причину. С тех пор он решил, что им пренебрегли, что он не имел значения для собственной бабушки, а вот чужой ребенок — то есть я — оказался неимоверно важным. Получается, я отобрал у него последнего родного человека.       — Ты в этом не виноват, — Невилл стирает салфеткой белые усы.       — Да, но это ничего не меняет — для Тедди. Мракс сыграл с его помощью несколько злых шуток, и кто знает, какие еще задуманы в его голове, и иметь при себе метаморфа крайне выгодно. Обозленный подросток в шестнадцать лет достаточно опасен и безрассуден, чтобы совершать непоправимые ошибки, одну за другой.       Невилл допивает горячий шоколад и отодвигает пустой стакан с остатками пенки в сторону.       — Давай ближе к делу, — предлагает он ненавязчиво. — У меня уйма задач по деканству. Двое девочек сегодня устроили дуэль в туалете Миртл, разнесли в пух и прах одну кабинку, и все из-за сопляка, который не может выбрать, какая из них ему по-настоящему нравится. Какой бы апокалипсис ни происходил снаружи, внутри Хогвартс живет своей бурлящей жизнью.       Филипп выкладывает всю правду открыто и без умалчиваний, рассказывая о будущих планах Мракса и необходимости борьбы, но под конец спотыкается и закрывает лицо руками.       Этот жест, очевидно, смягчает настороженного Невилла. Помолчав, тот спокойно спрашивает:       — Филипп, так ты пришел просить меня о возможности вступить в ряды нового Ордена Феникса? Третьего, получается. И хотелось бы верить, что последнего.       — Я не имею права ни о чем просить, только профессор Макгонагалл может решить, стоит ли начать обучать старшекурсников боевой магии или нет. Тех, кто достиг совершеннолетия или почти достиг, тех, кто готов самостоятельно принимать решения и понимать их последствия.       Невилл откидывается на спинку стула. Лицо его, до этого хмурое и недоумевающее, вдруг проясняется и озаряется совершенно мальчишеской улыбкой.       — Мерлин! Ты бы видел меня в годы противостояния с Воландемортом. Я влезал во все приключения, подставлялся под удары и провоцировал врага, пока не дошел до точки, после которой моя жизнь уже висела на волоске. Ты думаешь, ребята откажутся сражаться? Они спят и видят, как бы оказаться в самой гуще событий, их даже и спрашивать не придется.       Филипп мрачно смотрит на него исподлобья.       — Они поступят так из-за неопытности, как те восторженные солдаты, которые шли воевать за мир и переломались в мясорубке при Вердене и Сомме.       — Ты прав, война безжалостна, — Невилл нервно постукивает пальцами по стакану. — Но не всегда и не у всех есть возможность избежать ее. Знаешь, я совсем не думал о смерти, когда вступал в ряды ордена, сначала все казалось нереальным, будто придуманным, а уже потом, когда вокруг начали умирать люди, я осознал, что все равно не отступлю. И самое главное — я знал, что бабушка одобряет мое решение несмотря на страх. Это придавало мне сил.       Отец тоже хочет, чтобы я сражался, думает Филипп отстраненно. Он страшится потери, но примет этот удар и смирится с ним, потому что для него смерть сына не так страшна, как его трусость.       — Я поговорю с Макгонагалл, — произносит Невилл, подавшись вперед. Его каштановые волосы примяты на макушке от долгого ношения деканской шапочки. — Когда ты пришел, я был настроен не слишком добродушно, потому что подозревал твое намерение склонить меня к участию в происходящем вне школьных коридоров, но потом я понял, что ты в отчаянии — или на грани отчаяния. Нельзя отрицать неизбежное, да и не получится у нас прятаться вечно за стенами школы.       Филипп наливает чашку чая до самых краев и осторожно интересуется:       — Ты случайно не знаешь, где живет Мэгги?       Домик родителей Мэгги, выкрашенный синей краской, стоит на окраине Линкольна, старинного города, хранящего в своих стенах важнейший исторический документ: Великую хартию вольностей.       Помедлив, Филипп стучится в дверь, и ему немедленно отвечает яростный собачий лай.       — Тихо, Чарли! Тихо! Кто там? Кто там? — вопрошает настороженный девичий голос. — Родителей дома нет, они вернутся к вечеру.       — Я знакомый Тедди, мы с вами встречались в Хогсмиде осенью, — негромко отвечает Филипп, прижавшись к двери. — Могу я войти, Мэгги?       Слышится шарканье тапочек, лай, шиканье, потом скрипит и звенит цепочка замка, и наконец на пороге возникает невысокая девушка в коричневом платье, ее широко распахнутые глаза карего цвета неподвижны и устремлены в незрячую пустоту. Рыжий спаниель, устав громко лаять, принимается шумно обнюхивать Филиппа, виляя обрубком хвоста.       Мэгги указывает незваному гостю на гостиную и опирается на его руку.       — Как вы себя чувствуете? — Филипп усаживает ее на диван. — Болят ли глаза?       — Нет, не болят. — Мэгги ловко нащупывает подушку и подкладывает ее под поясницу. — Спина болит, потому что много сижу или лежу, ходить так толком и не научилась, постоянно на что-нибудь натыкаюсь.       — Замрите на минуточку, — Филипп касается пальцами ее бровей, пытаясь почувствовать силу проклятия, отнявшего у нее зрение. — Покалывает?       — Немножко. — Мэгги грустно вздыхает. — Я уже и забыла, что видела когда-то все на свете. И небо, и траву, и маму с папой, и Чарлика, и здания... Живу во тьме. Никто из школьных друзей меня не навещает, все заняты. А вы, наверное, пришли спросить у меня о Тедди?       Филипп неторопливо отстраняется.       — О Тедди? Вы что-нибудь о нем знаете?       — Он приходит каждую неделю. Носит всякие мази и шепчет заклинания, уверяет, что обязательно вернет мне глаза. А я смирилась со слепотой, только думаю, что мне хорошо рядом с ним, зла на него я не держу, я, по-моему, ужасно влюблена в него. Вот! Когда ты слеп, нестрашно признаться в чувствах. Все равно не увидишь насмешек.       Филипп берет ее ладонь и горячо сжимает.       — Я бы ни за что не стал насмехаться над тобой, Мэгги. Твоя душа очень светлая и добрая, потому что оказалась способной простить причиненное тебе увечье. Не каждому взрослому человеку дано искренне простить другого, а ты радуешься появлению того, кто лишил тебя прошлой жизни. Ты замечательная, Мэгги, и тебе стоит гордиться собой. О чем же вы говорите с Тедди? Даю слово, никто кроме меня не узнает правду, а я бы хотел ему помочь: боюсь, он попал в серьезные неприятности.       Мэгги чуть не подпрыгивает на диване, лицо ее искажается от испуга.       — Да, да, и я уверена, что он страдает. Он плакал — я слышала — честное слово, плакал, что со мной случилось несчастье из-за него. Он хороший, просто в школе его постоянно задирали, смеялись над ним... гадкие слизеринцы.       Филипп наклоняется и гладит ластящегося спаниеля. Значит, Тедди часто навещает девочку, чтобы хоть кому-нибудь излить свою душу. И еще не все потеряно для него.       — Мэгги, пожалуйста, поговори с ним, попроси прийти к тебе на следующей неделе, скажем, во вторник после полудня.       Она поднимает на него свое миловидное лицо с незрячими глазами.       — Вы его спасете, мистер?       — Постараюсь. Ничего не обещаю, Мэгги, но господь милосерден, он может позволить мне исцелить и тебя.