35. Обвинение

Элизабет

      После отьезда Гилберта атмосфера в доме становится менее гнетущей. Элизабет, воодушевившись выздоровлением сына, избавлением от индейца и возвращением в родные стены, начинает понемногу превращать дом из темного и мрачного логова медведя в светлый приют одинокой и деятельной женщины. Роскошь по-прежнему чужда ей, но и убежденность, что исключительно сдержанность обстановки и туалета придает ей значимость в собственных глазах, отпускает свою длительную хватку.       Гостиная из зловеще бордовой становится голубой, стены спальни обиваются белой льняной тканью в мелкий желтый горошек, гостиная окрашивается в изумрудные тона.       Август, начавший самостоятельно, без помощи няни ходить по дому, следует за Элизабет везде, безмолвно выпрашивая материнскую ласку. Его кривоватые ножки и любопытное детское личико совсем похудели после оспы, но слава богу, та не оставила на коже бросающихся в глаза рытвин.       — У тебя скоро появится сестра, — говорит Элизабет одним дождливым вечером, осторожно опустившись рядом с сыном на ковер. — Хочешь сестренку?       — Хочу.       — А брата?       Август отрывается от деревянной лошадки и насупливается. Его каштановые кудри топорщатся в разные стороны, отчего-то напоминая о далеких соломенных вихрах полковника Доббина.       — Не хочу. Он у меня все отберет.       Элизабет гладит его по голове, думая о том, что Корвин вложил в голову пятилетнего ребенка такие чудовищные мысли. Дети должны играть и смеяться, радоваться жизни, а не бояться, что у них отнимут наследство.       — Милый, я обещаю, что никто не посмеет отобрать у тебя дом. Он — твой по праву.       — А папа скоро вернется?       — Не знаю, милый. А ты скучаешь по нему?       Август одергивает свою рубашечку и отодвигает лошадку в сторону.       — Я его боюсь. Он заставляет меня быть сильным. Я делаю вид, что я его слушаю, но я не сильный.       — Неправда, — Элизабет обнимает его за талию и прижимает к себе. — Сила, дорогой, вовсе не в мышцах, вернее, не только в мышцах, но и в разуме. Не все люди на свете обладают силой как рыцари, многие управляют миром, потому что они умны.       — Поэтому ты хочешь, чтобы я читал книжки?       — Конечно, милый.       — А ты всегда будешь со мной?       Элизабет целует сына в лоб и щеки, уверяя, что теперь они никогда не расстанутся дольше, чем на полдня. После признания Августа о страхе перед отцом она испытывает неимоверное облегчение. Ей казалось, что Корвин настраивает мальчика против нее и тот поддается в силу возраста, но раз это совершенно не так, значит, у нее появляется дополнительная причина для борьбы с мужем.       Правду не исказить, и она ненавидит, когда серую реальность пытаются искусственно раскрасить разноцветными бликами: Август в самом деле хилый и немощный, не самый красивый ребенок, его ноги, возможно, не приспособлены для долгой ходьбы. Но он ее сын, и она любит его как умеет любить, и его будущее счастье и благополучие важно для нее. Горько, если Корвин сумеет отобрать его.       Август трогает пальчиком ее живот.       — А папа меня любит?       — Спроси у него, милый, когда он вернется.       Школы вновь открываются в Филадельфии ближе к середине апреля, когда город уже утопает в салатового цвета зелени, и теплый воздух разгоняет морок смерти.       Элизабет, несмотря на то, что положение скрывать уже невозможно — на седьмом месяце живот явственно виден даже с помощью специального корсажа — возвращается к своим обязанностям директрисы.       Секретарь приносит ей обновленные списки студенток, согласно которым оспа унесла жизнь двадцати учениц из разных классов, и больше всего пострадали самые юные девочки из бедных семей.       — Миссис Мортон, к вам леди Ройтон, новая представительница Образовательного комитета.       Элизабет откладывает списки на край стола и тяжело поднимается, чтобы встретить посетительницу.       — Я знала, что благодаря своей жажде деятельности вы окажетесь на своем месте как только губернатор разрешит вернуться в школы, — леди Ройтон поджимает сухие морщинистые губы. — И я немедленно поехала к вам, чтобы напомнить: женщине в вашем положении правильнее оставаться дома, ученицы не должны смотреть на некоторые особенности вашей изменившейся фигуры.       Элизабет приподнимает брови.       — Девочки учатся здесь не только различным наукам, но и узнают, как быть хорошей матерью и женой. Рано или поздно они окажутся в том же положении, что и я: ничего противоестественного в нем нет.       — Женщине не пристало показывать результат ее интимной связи с мужем — или кем бы то ни было.       — Забавно, что мы все — результат интимной связи, и стоим сейчас друг перед другом, и я не замечаю, что вы испытываете стыд на этот счет, или что вы собираетесь удалиться, чтобы вас никто не видел.       Леди Ройтон выглядит оскорбленной.       — Вы нарушаете нормы общества, миссис Мортон. Не думаю, что это поможет вам сохранить уважение, если вы продолжите настаивать на вседозволенности.       Элизабет равнодушно пожимает плечами.       — Доктор Грин разрешает мне работать не более трех часов в день, а скоро количество часов значительно уменьшится, и через месяц я уже буду не в состоянии выезжать. До того дня я предпочитаю занять себя хоть каким-то делом и объяснить своему заместителю за чем особенно следует присматривать. Лучше расскажите мне, леди Ройтон, как обстоит вопрос с денежным обеспечением нашей школы и двух других? Всего ли хватает?       Разумеется, леди Ройтон осведомлена о таком лишь в общих чертах и предпочитает быстро ретироваться, чтобы не выдать свое полное незнание состояния школы в Ричмонде. Она бормочет что-то о необходимости заменить столы в учительской и уволить повара, а потом добавляет, что не обязана вникать в такие подробности.       Элизабет, закатив глаза от раздражения, садится за письмо, намереваясь выяснить все самостоятельно. Как сложно жить честно в мире, где так любят воровать!       Приглашения на губернаторский прием присылают всем знакомым леди Берд, включая мать Элизабет — мадам Лестрейндж и господина Маклауда. Около двух недель они жили в особняке Мортонов, но после перебрались на ферму недалеко от окраины города. Ферма, приобретенная господином Маклаудом еще в прошлом году за небольшие деньги, обещает приносить достаточный доход за счет плодородной земли, подходящей для выращивания разных культур. Там остается еще достаточно работы и по возделыванию полей, и в самом доме, где к встрече хозяев готовы лишь беспокойная горничная и три или четыре наспех выкрашенные комнаты. Однако, мать остается непреклонной к предложению задержаться у Элизабет еще ненадолго: нечего мешаться у дочери под ногами, надоедая своими скептическими советами о перемене обстановки.       — Я полагаю, Изабелле на самом деле хочется успокоиться и побыть наедине со своими мыслями, — произносит отец, подсаживая Элизабет в экипаж. — Я несколько поразил ее своей живучестью, а мрачное настроение и болезнь Гилберта добавили неприятных размышлений. Я знаю, что она отрицает свои чувства к нему, но до конца не способна задушить внутреннее материнское беспокойство, и неизвестно, что огорчает ее сильнее, осознание этих чувств или само поведение мальчика.       — Мальчика!       — После достижения некоторого возраста все вокруг выглядят детьми.       Элизабет садится напротив отца и беспокойно разглаживает складку плаща.       — Гилберт скоро доберется до Англии и окажется в терпеливых руках Мэри. Признаться, я не слишком к ней расположена, но жена она хорошая и верная, на нее можно положиться, вопрос только в одном: справится ли она с чудовищным влиянием опиума. Знаю, многие используют его в лечении болей, даже головных, но ведь от него потом невозможно отказаться. Я предпочла терпеть, когда лежала, истекая кровью после рождения Августа, чем принимать эту дрянь, хотя доктор Грин убеждал меня выпить две или три капли слабого раствора.       Элизабет невольно кладет ладонь поверх живота, и этот жест не ускользает от отца.       — Тебе еще не сложно ездить на приемы?       — Постараюсь выбираться в общество так долго, как смогу. Лица забываются слишком скоро, а быстро воскреснуть из забытья сложно, — кротко улыбается Элизабет. — Я начинаю бояться возвращения мужа, особенно после того, как поговорила с Августом и завоевала его доверие. По-моему, он намерен учиться, чтобы стать самым умным мальчиком на свете — по его словам.       Отец понимающе покачивает головой.       — Я и сам опасаюсь за тебя. Корвин может выдумать что угодно, а поднять руку даже на беременную женщину для него естественно. Что-то случилось у вас, милая, раз он перестал видеть в тебе женщину, а начал различать некую зловредную "бабу".       — Я не поддержала его восхищение маленьким индейцем, этим чертовым плодом его краткой забавы. Повела себя как ревнивая дура, не подпускала к себе, пока он не взял меня силой, — Элизабет пожимает плечами. — И мгновенно упала с пьедестала по имени "Женщина".       Отец зло приподнимает верхнюю губу.       — Я прекрасно помню, как он едва не убил тебя в тот день. Он сумасшедший, Лиззи, вот кто он такой на самом деле. Все Мраксы — сумасшедшие так или иначе, и самое лучшее, что ты можешь делать, это держаться от них подальше. Ты пыталась приручить зверя, и он дремал внутри человека, но потом зверь поднял голову, потому что не способен спать вечно. Я знал таких людей, Лиззи, их стоит отстреливать, вздергивать на суку или сажать в дом для умалишенных. Почти все они обладают огромной физической силой и в порыве ярости вырвут у тебя сердце голыми руками.       Элизабет отодвигает шторку на окне и окидывает улицу внимательным взглядом. Лавочники вновь суетятся вокруг своих домиков, собирая товар, мальчишки разносят вечерние газеты, прохожие спешат по своим делам. Жизнь всегда побеждает смерть, какой бы сильной та ни казалась, вопрос лишь в том, какой жизнью живешь.       — И вот что еще меня беспокоит: Изабелла считает, что убьет Мракса, если тот появится на пороге вашего дома, — отец скрещивает узловатые пальцы. — Но она не знает о его силе, о всех его магических способностях. Что если он гораздо сильнее ее? Корвин одержим властью, а люди одержимые всегда опаснее тех, кто защищается, потому что им уже нечего терять. У Изабеллы же появился смысл жизни, которого раньше она не имела: ты, Август и господин Маклауд.       Элизабет переводит любопытный взгляд на отца:       — Только не говори мне, что ты ревнуешь.       — Я не имею права коснуться руки твоей матери, — грустно отвечает отец, вздохнув. — Она принесла слишком много жертв в этой жизни, в том числе из-за меня. Увидев ее после стольких лет, вспомнив, каким мерзавцем я был по отношению к ней, я благодарен господину Маклауду за ту заботу и любовь, которой он окружил ее. И я надеюсь, что Изабелла не испытывает никаких чувств ко мне кроме тайного или открытого презрения.       Элизабет тихо хмыкает.       — Почему ты думаешь, что мама способна испытывать к тебе некие другие чувства?       — Первую любовь очень сложно убить, дорогая. Ее можно распять, истоптать, четвертовать и утопить на дне морском, и какая-то часть ее все равно будет жива.       Прием у леди Берд в честь победы над оспой собирает огромное количество гостей со всей Пенсильвании: приезжают и плантаторы, и скромные фермеры, и местная аристократия, и купцы, а от красных мундиров военных молодчиков у присутствующих рябит в глазах.       — Я помню, как вы храбро путешествовали с нами на корабле, дорогая, — леди Берд приобнимает ее за плечи. — А теперь вы важная пташка и уже второй раз оказываетесь в деликатном положении. Поздравляю вас от души! Ваша матушка не смогла пожаловать? Я была бы рада ее визиту.       — У матушки множество хлопот, — отвечает Элизабет негромко, зная, что леди Берд лукавит: бывшую фаворитку короля она боится до ужаса, считая, что та одержима дьяволом. — Вы же понимаете, сколько времени уходит на обустройство дома и плантации, поиск добросовестных рабочих, подходящих лошадей, слуг и конюхов.       Леди Берд наигранно обмахивается веером и уверяет, что даже не хочет задумываться о головной боли, которая сопутствует подобного рода занятиям.       Вечер тянется, и Элизабет ощущает на себе заинтересованные, осуждающие и оценивающие взгляды гостей — в основном, конечно же, светских дам. Никто не следит за строжайшим соблюдением негласного этикета так, как женщина, никто не ненавидит женщину так, как другая женщина — в этом они свирепее и злее мужчин.       Впрочем, одна причина недоброжелательных взглядов ей понятна, другую она угадывает, ведь слухи разлетаются быстро, долетают во все уголки огромного города. Ее дружба с Доббином не укрылась от чужих глаз, и сплетницы уже назвали отцом ее ребенка вихрастого мужчину в красном мундире, а его внезапное исчезновение только укрепило их неприличные подозрения.       Хуже всего то, что Корвин может поверить их фантазиям, ему это придется на руку, думает Элизабет отрешенно, пробуя изысканную рыбную закуску. Только бы избавиться от мужа! Родить девочку и продолжить заниматься работой, растить детей и жить скромно и честно. Если Корвин оставит ее без единого пенса, жалованье директрисы маггловских школ и Ильверморни вполне позволит ей и детям ни в чем не нуждаться, да и мать с отцом всегда придут на помощь, хоть Элизабет и не нравится ни на кого рассчитывать.       Поклонившись одному из прошедших мимо генералов, Элизабет берет чашечку чая, садится на край кушетки, не слушая щебетание дам, и мысленно обращается к утреннему разговору с портретом бывшей директрисы. Изольда указала ей на скрытый ящик рабочего стола в Ильверморни, где лежит старинный, тяжелый и неказистый пистолет и рядом с ним — две пули, испещренные загадочными символами. По словам старухи директрисы, пистолет был создан примерно три века назад для убийства дьявола, но владелец его погиб, так и не воспользовавшись оружием. С тех пор пистолет передавался из поколения в поколение и каким-то образом попал к Сейрам, а Изольда, помня о мерзкой и предательской натуре Мраксов, всегда держала его при себе.       Необходимо только выждать подходящий момент, думает Элизабет, улыбаясь презрительно поджимающей губы леди Ройтон. Выждать — и застрелить медведя.       Элизабет подносит к губам фарфоровую чашечку и вдруг во всей радостной суете, среди смеха и шелеста платьев выживших в смертельной игре с оспой, в приглушенной мелодии скрипки отчетливо слышит грузную, тяжелую поступь зверя.       Корвин входит в гостиную торжествующим размашистым шагом, в изорванном камзоле, без плаща, в прожженной местами шляпе, и за ним следует полковник Ли, чье лоснящееся от самодовольства лицо блестит как натертый перед балом паркет.       — Земля наша! — объявляет Корвин громко. Потом, заметив положение Элизабет, добавляет со зловещей ухмылкой: — Пока я сражался за плодородную землю, кто-то из вас обрюхатил мою совершенно неплодородную жену. И когда я найду того гнусного мерзавца, то удобрю его кровью свою любимую плантацию табака. Выпьем же за победу, дамы и господа!       Чашечка выскальзывает из пальцев Элизабет и, упав на ковер, трескается посередине.

Вероника

      Похороны матери превращаются в одно из самых роскошных и знаменательных событий в Лондоне, как бы Веронике ни хотелось этого избежать и спрятаться в кокон своего горя. Ушедшая на небеса леди Блэк имела значительный вес в свете, круг ее друзей и знакомых — до тех пор, пока они не предпочли забыть о ее существовании из-за тяжелой болезни — был внушителен.       Обитый синим бархатом катафалк, запряженный шестеркой вороных лошадей, медленно ползет по улицам столицы на радость зевакам. Рабочий люд останавливается посмотреть, как провожают в последний путь пожилую герцогиню, и многие из них пренебрежительно морщатся.       Экипаж, везущий Веронику и Кастора, следует за катафалком на небольшом расстоянии.       — Вот мы и остались одни, — произносит Кастор веско. Цвет лица его серый, глаза красноватые от слез и бессонной ночи. — Теперь никто не погрозит мне пальцем кроме тебя.       Вероника смотрит на свои лежащие на черном атласе платья руки в черных бархатных перчатках. У нее нет слез, но она понимает, о чем говорит брат. Впервые в жизни она чувствует себя осиротевшей, одинокой, будто оторванным лепестком от цветка — и в то же время странно свободной. Если вся ее жизнь внезапно рухнет, если от нее отвернется свет, родители никогда об этом не узнают и не огорчатся. Кроме самой себя ей больше не перед кем испытывать чувство вины.       — Как думаешь, когда матушка перестала осознавать мир вокруг?       — Месяца три назад, может, немногим больше.       — А потом — кем мы были для нее?       — Никем. — Вероника слабо шевелит пальцами. — Господин Эштон говорит, что она и себя не осознавала уже, только приступы боли.       — Она любила меня, хоть я ее любви и не заслуживал, в отличие от вас с Поллуксом, — горько замечает Кастор. — Вечный повеса... Но как же она обрадовалась, когда я женился! Наверное, в тот момент я немного искупил свою вину в ее глазах. Впрочем, никто не знает, как она действительно относилась к Айрис и неродному внуку. Адриан не слишком ее жаловал.       Вероника молчит, потому что у нее нет ответов. Матушка явно заботилась об Айрис, оказывала ей благосклонность и поддержку, да и дурного слова о внуке не сказала ни разу, напротив, часто проводила время у его кроватки.       — Его высочество изволили выразить нам соболезнования лично, вместе с господином Вульфом, — вдруг замечает Кастор, когда экипаж вслед за катафалком сворачивает к кладбищу, где находится старинный склеп Блэков.       Вероника вспоминает склоненное над ней лицо Мракса. В глазах его, обычно равнодушных или восхищенных, мелькнуло настоящее беспокойство — вспыхнуло огоньками и исчезло. И, кажется, озадачило его самого — настолько давно вампирская безразличная натура не испытывала истинно человеческих чувств.       — Его высочество очень добр, — отвечает Вероника сдержанно, но они оба знают, что речь идет о повисшем в воздухе предложении брака.       Склеп Блэков, построенный еще в начале двенадцатого века и частично перестроенный в конце пятнадцатого, представляет собой прекрасный образец поздней английской готики. Он возвышается над южной частью кладбища Кенсал Грин, окруженный неприметными могилами с полустершимися изображениями ангелов и надписями на каменных плитах.       Гроб с телом матери ставят возле широкого окна с витражным стеклом в боковой часовне, и священник, обведя присутствующих тяжелым взглядом, принимается отпевать человека, чья душа уже покинула мир живых.       Соболезнования выражают и дамы разных возрастов в темных траурных платьях, и их мужья и братья, бывшая горничная матери и даже ушедший несколько лет назад дворецкий, скромно дождавшийся своей очереди.       Миссис Снейп среди присутствующих нет: господин Лео запретил ей присутствовать на таком скорбном собрании, потому что вчера у нее вновь кружилась голова, но Мэри и Урсула участливо выражают свои соболезнования.       Вероника, опираясь на локоть Кастора, благодарит одного за другим за добрые слова, и когда очередь доходит до его высочества, голос ее дрожит. Принц, разумеется, понимает серьезность ситуации и только под конец, выразив все сочувствие, неуклюже добавляет, что недосказанность между ними не требует спешки, и он желает всяческих сил и предлагает свою искреннюю поддержку.       — Полгода — огромный срок, Никки, — произносит Кастор тихо. — За время траура наша жизнь может повернуться совсем неожиданно. А настаивать его высочество не станет, он человек чести и позволит тебе не давать согласие или отказ пока ты не снимешь черное платье.       Вероника с отчаянием сжимает платок в ладони. Да, смерть матери отсрочила необходимость объяснения с его высочеством, но теперь и свадьба невозможна — если Филипп неожиданно вернется. Как бы она хотела сейчас положить голову на его плечо! Почувствовать его тепло, его поддержку, услышать нужные слова. Слезы застилают ей глаза, и она вновь промакивает их уже мокрым платком.       Первые недели Вероника пребывает в неком полусне, в размытом блеклом мире воспоминаний и тоски. Дом погружается в печальный сумрак, часы останавливаются, зеркала завешиваются черным бархатом. Вероника не отвечает на письма Урсулы и миссис Снейп, долгие часы проводит в опустевшей спальне матери среди увядающих цветов и беспрерывно читает томик Китса, принесенный когда-то Филиппом.       Из траурного забытья ее выводит присланная лордом Фабианом Мраксом записка, в которой тот осторожно осведомляется о ее здоровье и приглашает ненадолго навестить его в особняке. Если у нее "найдутся душевные силы", разумеется.       Разорвав листок на несколько частей, Вероника хладнокровным жестом откладывает томик поэзии в сторону и распрямляет плечи, внезапно осознавая, что жизнь несется по-прежнему стремительно и беспощадно, а она слишком долго пребывала в состоянии, где каждая минута длится словно целый час.       ...Тяжелая дверь особняка Мраксов распахивается, вновь безмолвно предлагая войти внутрь. В этот раз Вероника не останавливается в сумрачном холле, сразу проходя в натопленную бордовую гостиную.       Лорд Мракс поправляет корзину с фруктами и поднимает на гостью взгляд исподлобья, быстро проверяя, в каком она расположении духа. Сегодня он встречает ее в бордовом камзоле, с непринужденно развязанными лентами на воротнике рубашки.       — Черный вам не к лицу, мисс Блэк, — с неудовольствием замечает он, пожимая ее руку. — Он делает вас излишне бледной и невыразительной. Удивительно, я бы и не подумал раньше, что столь изысканный и магический цвет способен смотреться так жалко на великолепной девушке вроде вас.       Вероника прохладным тоном осведомляется:       — Вы хотите поговорить о цвете, сэр?       Лорд Мракс коротко смеется.       — Как деликатно вы ставите меня на место! Браво, браво. Угощайтесь, мисс Блэк, — он широким взмахом указывает на фрукты. — Персики, виноград, апельсины, груши, — все самое свежее из заморских стран для вас, так скажем, небольшие хитрости магического рынка.       Вероника выбирает грушу и персик — и, положив их на тарелочку, изящно разрезает десертным ножом. Раз уж она согласилась на визит, нет смысла изображать из себя капризную и брезгливую барышню.       Лорд Мракс же отщипывает веточку желтовато-зеленого винограда и наблюдает за движениями Вероники.       — Вы в самом деле горюете об уходе матери?       — Как и любой человек. Полагаю, что даже тот, чьи отношения далеки от нежных и доверительных, ощущает боль утраты, пусть и не в полной мере. Родители дают нам жизнь, их смерть затрагивает наши души, хотим мы этого или нет, это что-то глубокое и необъяснимое.       — Гм. — Лорд Мракс отправляет виноградину в рот. — Не думаю, что я бы горевал по матушке даже отчасти.       — Вы и не являетесь человеком, сэр.       — Считаете, что у вампира нет души?       — Кажется, в нашу прошлую встречу мы говорили об отсутствии у вас всяких чувств — незачем повторяться, — Вероника бесстрастно прокалывает вилочкой кусочек сочной груши. — Филипп говорил о разных машинах будущего, состоящих из винтов, шестеренок и смазочного масла. Вы напоминаете мне такую машину, только в голове у вас вместо масла — разум. Вы обладаете силой, но сила без милосердия превращается в жестокость. И не стоит напоминать, что вы якобы избирательны в этом отношении. Возможно, вы бы и хотели любить, сострадать, дружить, но вы мертвая машина с прекрасно отлаженным механизмом.       Лорд Мракс довольно улыбается.       — Я подозревал, что вы обратите на меня свое бессилие. Люди, утратившие близких, зачастую очень едкие. Особенно утратившие близких, в заботу о которых вложили слишком много себя.       Вероника спокойно поводит плечом.       — Правда болезненна, сэр. Я вас не виню.       Лорд Мракс смотрит на нее заинтересованно, вдруг о чем-то вспомнив.       — Вы говорили, что уход за матерью лежал полностью на ваших плечах.       — Верно. Кроме тех моментов, когда требовалась физическая сила, которой я не обладаю.       — Следовательно, вы бы остались верны и Филиппу, стань он незрячим, глухим, лежачим или умалишенным?       — Разумеется.       — Почему?       Теперь же мягко улыбается Вероника.       — Я люблю его.       — Так просто?       — Когда любишь — все просто. Я имею в виду, что любящий человек не задумывается о том, для чего и каким образом, отчего и зачем — ответ непреложно имеется. Бесспорно, он при этом сталкивается с различными трудностями, но никогда не ищет причину для своих действий и не ставит ее под сомнение.       Лорд Мракс постукивает пальцами по столу.       — Я не совсем уж лишен понимания человеческих чувств, мисс Блэк. Скрывать не стану: я умею на них играть, и вполне успешно. Я и сам некоторое время был человеком, но, признаться, это ведь крайне неудобно, человека слишком многое отвлекает от истинно важного. И потом, то возвышенное, о чем мы все привыкли говорить: дружба, честь, любовь — все это чистые, цельные понятия, сильно искажаемые в реальности.       — Тем важнее стремиться к настоящим чувствам.       Лорд Мракс поджимает бескровные губы, потом медленно понижает голос:       — В таком случае помогите мне обрести дружбу с Филиппом, мисс Блэк. Вы знаете его лучше, чем кто бы то ни было. Я не хочу становиться его врагом, только братом. И я хочу его спасти.       Вероника кладет вилочку на салфетку.       — Спасти?       Лорд Мракс откидывается на спинку стула и переводит взгляд на портрет одного из своих прадедов.       — Видите ли, Филипп долго занимался изучением своего магического потенциала с господином Дамблдором. Я узнал это из воспоминаний Флоренс, из тех, которые смог получить. И Филипп столкнулся с очевидной и очень понятной в его положении проблемой: с темной стороной своей магии. Той стороной, которая хочет захватывать и порабощать, а не служить добру, этакий элемент хаоса, и он присутствует у любого избранного и обещанного.       Вероника приподнимает брови.       — Даже у вас?       — Разумеется. Но я опытен в силу своего возраста, мне почти двести семьдесят пять лет, мисс Блэк. Я укротил свой хаос, но не уничтожил его, а заставил работать в мою пользу. У Филиппа же такого опыта нет, следовательно, магия внутри него способна подчинить его себе и завладеть телом и разумом. Внешне он будет прежним, но ничего внутри уже не напомнит вам вашего возлюбленного.       Вероника невозмутимо промакивает губы салфеткой.       — И каким образом магия хаоса подчинит себе такого чистого человека?       Лорд Мракс поднимается со стула и, заложив руки за спину, прохаживается по гостиной.       — В определенный момент Филипп почувствует ледяную волну отчаяния от собственного бессилия как раз таки по причине своей вечной праведности и излишней чистоты. Люди, подобные ему, хранят неудовольствия от жизни и различные обиды так глубоко внутри себя, что даже не догадываются об их существовании. Но они — мощная сила, если ее пробудить, сила, способная сметать все на своем пути.       Он оборачивается, и Вероника замечает тусклую цепочку, на мгновение показавшуюся из-под воротничка рубашки.       Сердце ее пропускает удар.       Медальон Ланселота носит на себе лорд Мракс, ее враг и враг ее любимого человека.       И Вероника слегка хмурится, делая вид, что очень озадачена и обеспокоена тем, что только что услышала.       — Но отчего же Филипп почувствует такое страшное отчаяние?       — Признаться, я забрал у него много важных радостей, составляющих жизнь любого человека. Видите ли, в этом и состоит недостаток человечности: привязанности, сплошные привязанности! Итак, я отобрал у него друзей, Флоренс, господина Дамблдора, возможность видеть семью и вас. Да, конечно же, я осведомлен об успехах господина Эштона в Йорке и как раз раздумывал о нанесении интересного визита.       Вероника в свою очередь поднимается и холодно чеканит:       — Попробуйте приблизиться к ним хоть на милю, сэр, и вы об этом пожалеете.       — Вы встанете на моем пути, мисс Блэк?       — Если понадобится — не сомневайтесь. Я женщина, но не лишена способности сражаться за то, что мне дорого. И я не сдамся легко, будьте уверены.       Лорд Мракс выглядит оскорбленным.       — Вы весьма мнительны относительно меня, мисс Блэк. Напомню, что я не приемлю ненужной жестокости и действительно следую своим убеждениям. Ни в коем случае я не собираюсь вредить ни господину Эштону, ни его глуповатой жене. Все, что я хочу сейчас, это стать Филиппу другом и помочь ему с магией. Возможно, мои методы кажутся вам омерзительными, но других я не знаю, поскольку всякие попытки встретиться с Филиппом оказались неудачными. Он придет ко мне лишь тогда, когда все потеряет — и мне бы не хотелось такого допускать. Помогите мне, мисс Блэк.       — О какой помощи вы просите?       Лорд Мракс приближается к ней и, положив ладони на плечи, мягко разворачивает к себе. Его красивое лицо с чуть пухловатой верхней губой дышит искренним трепетом.       — Мисс Блэк, вы пробуждаете во мне человека вопреки моим желаниям. Когда вы потеряли сознание тогда, в парке, все мои мысли занимало только ваше состояние, я ни о чем не думал кроме вас — необычно, изумительно! Я справлялся о вашем здоровье по меньшей мере трижды, отправляя посыльного к вашему брату, и на всякий случай измерял свой пульс — я решил, что вы обратили меня в человека. Позвольте мне заглянуть в ваш разум, чтобы увидеть там Филиппа. Я мог бы сделать это без позволения, насильно, но это причинило бы вам боль.       Вероника не отводит глаза, скрещиваясь с ним взглядом.       — Попробуйте, — произносит она едва слышно, на выдохе, будто сдаваясь.       Лорд Мракс поднимает палочку, но ничего не говорит, губы его остаются плотно сжатыми. Несколько сосредоточенных секунд — и он пошатывается, болезненно вскрикивает и резко стаскивает с ладони белую перчатку. Покрасневшая кожа покрывается волдырями.       — Еще раз! — зло произносит он, и Вероника не двигается с места. — Дьявол!.. Как вы это делаете?       Теперь, вслед за рукой ярко алеют и веки его глаз, будто сгорели на ярком солнце.       — Я ничего не делала, — отвечает Вероника с некоторым внутренним удовлетворением. — Видите ли, мне говорили, что магия Филиппа — а может быть, и медальона Ланселота — защищает от любого, кто захочет узнать что-нибудь о моем женихе. Я не была уверена, что эти слова являются правдой, однако теперь я знаю, что мне не солгали.       Побелевший от изумления и ярости лорд Мракс уже расслабленно проводит здоровой ладонью по волосам, перетянутым красной шелковой лентой.       — Мне не совсем очевидна природа данной магии. — Он снова прохаживается по гостиной, но уже скользящим, нетерпеливым, змеиным шагом. — Неожиданно! Вы полны тайн, мисс Блэк... Пожалуй, никаких больше бесед — на сегодня. Мне необходимо в тишине и одиночестве обдумать то, что я увидел... А позвольте полюбопытствовать, что же вы намерены ответить его высочеству?       — Прошу прощения, сэр, но вас мои личные дела не касаются.       — Конечно, конечно. Могу я рассчитывать еще на одну встречу? — лорд Мракс вновь нависает над ней, метнувшись из противоположного угла гостиной не то как яростный медведь, не то как просящий пощады раненый лис. — Мисс Блэк, прошу вас, не молчите.       Вероника делает храбрый шаг и кладет ладонь поверх сожженной ткани над медальоном. Лорд Мракс, скорее всего, не знает как действует артефакт, и пусть лучше Филипп услышит неприятную правду, чем будет терзаться от неизвестности.       — Я соглашусь на еще одну встречу, сэр, если вы дадите мне слово не причинять господину Эштону и его жене зла.       — Обещаю, — он хищно облизывает губы. — Знаете, мисс Блэк, я бы уничтожил чертового принца за одно лишь сделанное вам предложение, вам, вам — стать его женой! Женой такого грубого мужлана, спрятанного в обманчивое сукно мундира. Я наблюдал за ним, он человек в некотором роде конченый, поскольку одинок как белая гусыня среди разряженных павлинов, и он уверен теперь, что вы — его спасение. При этом он властен, замкнут и жесток, очень жесток, мисс Блэк, я не сравнюсь с ним, я будто дитя рядом с ним. Он и вы — какая нелепость! Я бы хотел уничтожить его, задушить, растоптать...       Вероника опускает ладонь.       — В вас внезапно проступает много страсти, господин Мракс, и ее следует опасаться в первую очередь лично вам. Однако мне пора возвращаться домой: меня ждут племянники.       Тот уже вновь надевает маску бесстрастной вальяжности.       — Я бы задушил его, — повторяет лорд Мракс со зловещей улыбкой, от которой у Вероники невольно пробегает холодок по спине. — Но с точки зрения истории его личность все еще важна. Я практически всесилен, мисс Блэк, и все же некоторые вещи сильнее меня. Парадокс! Именно это положение вещей мне бы хотелось изменить. И наш дорогой Филипп, став моим другом, помог бы мне в этом нелегком, но справедливом занятии. Простите, мисс Блэк, мысли увлекают меня, но я не смею больше вас задерживать.       Вероника трансгрессирует в Лондон и, удостоверившись, что дети заняты деревянными осликами, устало поднимается к себе в спальню. Лорд Мракс каждую минуту играет, только в редкие мгновения в нем мелькает нечто настоящее, она же не привыкла к таким сложным играм и старается оставаться собой, но страх и отвращение к этому существу сковывает ее изнутри. И, тем не менее, нельзя отступать. Если она по неизвестной причине так привлекает Мракса, из этой ситуации нужно получить даже самую слабую выгоду для Филиппа. Узнать, что замышляет его враг, попробовать разглядеть его мысли и тогда, возможно, получить некий козырь для дальнейших действий. Если бы только вернулся господин Снейп!       Не раздеваясь, Вероника ложится поверх покрывала и закрывает глаза. Если лорд Мракс говорит правду о его высочестве, никакой траур не остановит его намерений получить ее руку и согласие на брак, даже переступив через традиции светского общества. Его высочество совсем не обласкан придворными, его принимают неохотно из-за его неуклюжей стеснительности и отчужденности, и в то, что за ними скрывается жестокая натура, Вероника охотно верит. Сколько дней молчания он выдержит — неизвестно.       Ее будит страшный шум и громкие мужские голоса, доносящиеся из холла, среди которых она явственно различает голос брата. Поняв, что все еще одета на выход и лишь задремала на краешке кровати, Вероника стремительно спускается вниз, на бегу заправляя за ухо шелковистую прядь волос, упрямо лезущую в глаза.       В холле стоит Кастор в окружении по меньшей мере десятка королевских гвардейцев, чье подразделение он лично и возглавляет. Вероника сразу же узнает господина Брукса, полковника, очень уважаемого в обществе человека с седыми висками.       — Вы же понимаете нелепость обвинений, Джон! — рычит Кастор, с усилием стоя на месте, пока двое других гвардейцев берут его за руки и связывают за спиной. — Вы проводите со мной дни и ночи, вы прекрасно осведомлены о характере моей жизни и действий, о моих приказах. Какого дьявола вы сейчас творите?       — Я понимаю вас отлично, господин Блэк, — полковник замечает Веронику и чуть медлит с продолжением фразы. — Но я не смею противиться королевским указам, я человек подневольный. Вас велено доставить в Тауэр — и я доставлю вас туда, а уже после мы начнем разбирательство. Поверьте, вас выпустят на следующее утро, когда все поймут и объяснят его величеству, что донос был чьей-то нелепой шуткой.       — Чьей-то, — сквозь зубы цедит Кастор. — Чьей-то! Мы оба знаем, чьи гнусные руки причастны к этой мерзопакостной затее. И будьте осторожны, Джон, вы — следующий... Никки! Поди сюда, пожалуйста, не бойся.       Вероника послушно приближается к гвардейцам и вопросительно смотрит на брата. Его волосы растрепаны, мундир порван на плече. Предчувствие страшной беды сдавливает ей горло, мешая вымолвить хоть одно слово.       — Меня подло оклеветали, — сухо и глухо сообщает Кастор, глядя на нее мрачно, в глубине глаз его рвут и мечут огоньки. — Не теряй присутствие духа. Я даю слово, что вернусь скоро, в конце концов, в субботу мы должны выезжать в Баден-Баден с господином Эштоном. Поцелуй за меня детей и будь умницей.       Взволнованно дыша, Вероника молча наблюдает, как гвардейцы торопливо уводят Кастора, и лакей, закрыв двустворчатые двери особняка за ними, горестно качает головой.

Филипп

      Тетя Джинни добавляет несколько капель огневиски в кофе и тщательно перемешивает напиток серебряной ложечкой.       Филипп сидит напротив нее, запустив пальцы в свои густые темные волосы. Тиа заявила, что через пару месяцев из них уже можно будет плести косы, но он все равно не разрешил ей подравнять их.       — Милый, ты уверен, что принимаешь правильное решение? — негромко спрашивает тетя Джинни, устремив взгляд на крошечный водоворот в чашке. — Тедди давно сошел с праведного пути, он может быть попросту опасен, не говоря уже о том, что вложил ему в голову проклятый Шарм. Я виню себя в том, что не сумела воспитать в нем достаточно любви и уважения к его второй, приемной семье. Его поведение сейчас — мой провал. Мне ведь казалось, что все течет своим чередом, все хорошо, но стоило Тедди уехать в Хогвартс, и он немедленно отдалился от всех, запахнул мантию наглухо и перестал разговаривать со мной или с Гарри откровенно.       Филипп отрицательно качает головой.       — У вас трое детей, да вдобавок взрослый ребенок, вечно попадающий в беду. Невозможно успеть везде, и вашей вины здесь точно нет. Тедди излишне упрям и твердолоб, вполне вероятно, что это наследственное.       — Врачи всегда сводят все к генетике.       — Поскольку она действительно важна.       — К черту генетику, — тетя Джинни пробует кофе и довольно жмурится. — Не смотри на меня осуждающе, я с утра разнимала нешуточную драку между Скорпиусом и Джеймсом. Честное слово, у меня не хватает никаких сил на этих мальчишек.       — Что случилось?       — Джеймс случайно разрушил скрупулезно построенный Лили замок из подушек и одеял, а Скорпиус посмеялся над его неуклюжестью, чего Джеймс, конечно же, не вынес — весь в деда, я подозреваю. Теперь оба сидят с синяками по разным углам комнаты и дуются друг на друга.       Филипп задумчиво поглаживает подбородок.       — Лили на стороне Скорпиуса?       — Спрашиваешь! Она от него не отходит. Он — лучший друг и защитник, и я этому не мешаю, — тетя Джинни делает несколько глотков. — Мальчику требуется чувствовать себя нужным, по-моему, сейчас это спасает его психику. И знаешь, если позже дружба перерастет в нечто романтическое, я только обрадуюсь...       Филипп вдруг резко выставляет вперед ладонь, услышав голос Вероники, доносящийся из медальона.       — Я соглашусь на еще одну встречу, сэр, если вы дадите мне слово не причинять господину Эштону и его жене зла, — произносит ее мелодичный голос едва слышно.       Филипп вскакивает со стула, ненароком опрокидывая чашку с чаем, и останавливается посреди кухни. С бешено колотящимся сердцем он слушает ответ Мракса и слова Вероники о страсти, а после наступает гнетущая тишина.       — Слава богу, Лео и Люси живы и устроились, — дрожащим голосом произносит он в ответ на вопросительный взгляд тети Джинни. — Но Вероника! Боже мой, она встречается с Фабианом, я уверен, что он пытается неким образом настроить ее против меня или выпытать какую-нибудь информацию... Как она храбро использовала возможность прикоснуться к медальону... И все-таки, если подумать, что она при этом прикасается и к самому Фабиану...       Страх и внезапно накрывший его гнев — из-за дерзости Мракса, из-за его самоуверенной игры — окутывают его незнакомой черной пеленой тумана, где-то глубоко внутри вспыхивают глаза Змея, и несколько секунд Филипп ничего не ощущает, барахтаясь в темноте, и только потом слышит уверенный голос тети Джинни:       — Милый, напоминаю, что Вероника все же истинная Блэк. Блэки редко сдаются врагу побежденными.       Филипп садится за стол и слабым взмахом палочки убирает пролитый чай.       — Вероника в его власти, — сдавленно отвечает он. — Фабиан способен сделать с ней что ему угодно.       — А что он сейчас с ней делает?       — Просит о встрече.       Тетя Джинни неожиданно усмехается.       — Кем бы ни был мужчина, из какого теста он бы ни был слеплен, но если он именно просит женщину о встрече — поверь мне, милый, он уже на крючке. Даже если не подозревает об этом сам, даже если до этого стирал с лица земли город за городом, рядом с ней он превращается в мальчика, который тайно ищет одобрения и поощрения. Другое дело, что получить его он может разными путями, но некоторое время можно не беспокоиться. Я бы на твоем месте сосредоточилась на затее с Тедди, раз уж ты всерьез собрался устроить ему "засаду".       Филипп не спешит соглашаться с ее словами и трансгрессирует домой в разбитом состоянии. Вечером он должен успеть дописать очередной проект по нейрохирургической операции, проведенной недавно доктором Гримлоком, подготовиться к завтрашнему коллоквиуму, но строчки на мониторе раздражающе пляшут перед глазами.       Сохранив документ и отправив его на почту больницы, Филипп некоторое время сидит за рабочим столом, прикрыв глаза. Сложные медицинские термины все еще будто отпечатываются на сетчатке и неприятно мельтешат, сбивая с мысли.       Что же Фабиану на самом деле понадобилось от Вероники? Вряд ли ее сердце, как подозревает тетя Джинни, поскольку вампир не способен на романтические чувства. Кроме того, Фабиан — и внезапно сердечное увлечение? Существо, стремящееся перекроить весь мир и устроить его по собственному разумению вряд ли всерьез обратит свое внимание на женщину.       Нет, нет, он собирается сделать из нее оружие. Но какого рода?       Его размышления прерывает прилетевший филин от Мэгги. В записке, написанной кривыми строчками, девушка сообщает, что Тедди согласился прийти к полудню во вторник, и что она очень боится, но надеется на его спасение. В конце стоит клякса, сургуч запечатан неровно. Как ей должно быть тяжело жить во мраке после того, как она видела разноцветный мир. Все же гораздо сложнее терять возможности, чем никогда не обладать ими.       Коллоквиум проходит бодро: Филипп отвечает свою часть доклада об операции и, получив заслуженно высокую оценку, уходит в ординаторскую, чтобы проверить заполненные Джулией истории болезни. Его беспокоит одна из пожилых пациенток, миссис Тейлор, прооперированная на прошлой неделе. Доктор Гримлок виртуозно удалил опухоль спинного мозга, но состояние миссис Тейлор осложняется начавшейся дисфункцией тазовых органов.       — Уж лучше бы я померла, — заявляет она без стеснения, — а нынче испражняться под себя буду. Вонять! Хорошенькая история получается.       Филипп покидает ее палату с удрученным видом и стучится в кабинет доктора Гримлока.       — Мы не могли предположить, что начнутся подобные осложнения, никаких предпосылок к этому не было, — отзывается тот ворчливо, терпеливо пробежав глазами все жалобы миссис Тейлор, записанные на листке. — Ситуация исправима, и потом, самое важное, что в ее теле больше нет злокачественной опухоли. Вот и поди попробуй объяснить теперь, что сделал добро, а не причинил вред.       Филипп проводит в размышлениях о нанесенном вреде весь оставшийся вечер, мысленно проговаривая слова доктора Гримлока. К сожалению, тот бесконечно прав: многие люди не спешат обследоваться и ложиться на операцию, предпочитая знакомую боль неизведанности послеоперационной жизни. Проще терпеть небольшой дискомфорт, но продолжать жить обычной жизнью, ходить на работу, путешествовать, встречаться с друзьями, потому что стоит переступить порог больницы — и тебя вырвут из комфортного неведения, обрушат анализы и диагнозы, оторвут от привычного круга общения, заставят бороться. А бороться умеют далеко не все.       Сколько пациентов ушло из жизни только лишь из-за страха услышать роковые слова, а ведь обратись они к врачу раньше, многих из них возможно было спасти.       — Не хочешь пропустить стаканчик в "Морже"? — один из ординаторов, Джек, подходит к нему в конце смены. — С тех пор как забрали Лео, ты с нами совсем не разговариваешь. А ребята из травматологии как раз собираются выдохнуть, день выдался тяжелый.       — Некогда, извини, — Филипп вымучивает вежливую улыбку. — У меня через час тренировка по фехтованию.       — И охота же тебе возиться со шпагой, — Джек непонимающе качает головой. — Ладно, если надумаешь, приходи, мы хотели обсудить ту женщину с лопнувшей селезенкой, помнишь?       Филипп вежливо кивает. Желания обсуждать пациентов и их болезни за пределами больницы он не имеет, считая, что какой бы интересной и важной ни была медицина, помимо нее у врача должна быть другая жизнь, пусть и крошечными кусочками. Только разреши себе упасть в работу с головой, так потеряешь все, и себя в первую очередь.       Фехтовальный турнир Филипп выигрывает блестяще и с большим отрывом по очкам, легко одерживая победу на первенстве Англии. Его имя печатают во всех изданиях, называя новой восходящей звездой, и Бейл, посмеиваясь, всю неделю ходит со спортивным журналом под мышкой, на обложке которого красуется фотография Филиппа со шпагой.       Накануне вторника в особняк на Примроуз-хилл прилетает сова, принося послание из Хогвартса. Невилл со сдержанной радостью сообщает, что профессор Макгонагалл дала разрешение на подготовку совершеннолетних студентов к борьбе против фабианского режима.       "Их всего двадцать человек, в основном все мальчишки, и они горят от нетерпения приступить к тренировкам. Когда тебя ждать?"       Филипп задумчиво откладывает письмо в сторону и угощает сову печеньем.       Двадцать зеленых юнцов. Что они смогут поставить против матерых сторонников Мракса кроме внезапности? Ничего. Безжалостный план — использовать их восторженность и горячность в грядущей мясорубке. С другой стороны, им всем — противникам Мракса — ничего не остается. Горстка бывших мракоборцев, немногочисленные сторонники Дамблдора да те волшебники, которым нечего терять, и Уизли в их число не входят. Молли громогласно заявила, что ее семья достаточно пострадала, чтобы она разрешала Биллу или Рону или кому бы то ни было лезть в сражения.       "В моей жизни был один избранный, и я заплатила за него кровью своих сыновей. Другой уже не моя забота, и пусть кто угодно считает меня эгоистичной старой теткой", — произнесла она недавно, глядя на Филиппа враждебно. И хотя Билл уверяет его, что они выступят вместе с ним, Филипп мысленно отстраняется от их поддержки. Молли по-своему права, и он не вправе упрекать ее в бессердечности.       Сова улетает с ответом, благодарно ухнув за печенье, и мысли Филиппа вновь обращаются к встрече с Тедди. Если ему удастся поговорить с мальчиком и убедить его отказаться от тьмы, Фабиан потеряет одного из важных сторонников.       ...Мэгги впускает его в радостном возбуждении, отражающемся на ее юном и невинном личике. Спаниэль Чарли приветственно виляет хвостом, наспех обнюхав ботинки Филиппа.       — Вы ведь не сделаете ему ничего плохого? — тут же беспокоится Мэгги, вдруг опомнившись. — Тедди ведь очень ранимый, если он рассердится на меня за общение с вами и перестанет приходить?       — Значит, вам с Тедди не по пути, — спокойно, но твердо отвечает Филипп и помогает Мэгги пройти в гостиную. — Не всегда человека возможно спасти, и уж совершенно точно не против его воли.       Усадив девушку на диван, Филипп вынимает палочку и использует довольно сложное заклинание, окутывая дом магией: войти в него она позволит, но не выпустит.       Тедди, как он и предполагал, выглядит совершенно ужасно: волосы ржавого цвета, темные круги под глазами от постоянного недосыпа, фигура в сером деловом костюме совсем исхудавшая. Констанция бы немедленно всплеснула руками и заявила, что такой ходячий скелет необходимо срочно откормить.       — Ты использовал ее как приманку! — кричит Тедди во все горло, сжимая кулаки. Волосы его становятся оранжевыми. — Какого черта ты делаешь? Какого черта ты опять лезешь в мою жизнь?       — Нам нужно поговорить, — холодно произносит Филипп, демонстративно убирая палочку. — На этот раз ты сам лезешь в мою жизнь, и достаточно основательно. Так не может продолжаться.       Тедди вдруг злобно кривится.       — А, догадался наконец! Зато невеста твоя дура нелепая, поверила, что я — это ты, все целоваться лезла со своими нежностями. Отдала самое ценное, что имела, мне даже жалко ее стало на мгновение, настолько она тебе верит. Не знает, конечно, что ты на самом деле из себя представляешь.       Филипп пристально смотрит на него несколько долгих секунд. В голосе Тедди сквозит не прежняя ненависть, но страх, перемешанный с ней, и значит, надежда все еще имеется.       — И что же я из себя представляю?       — Пай-мальчика, прилежного до зубовного скрежета, каким все вокруг восхищаются и приводят в пример. Аж тошно! Ты пользуешься их восхищением, а на самом деле неизвестно что замышляешь.       Филипп вздыхает. Разумеется, Тедди не способен выразить четкие мысли, поскольку ненависть его похожа на бесформенное грозовое облако. Тот, кто отобрал у него любовь близкого, непременно обязан быть плохим, иначе и представить невозможно.       — Бей, — произносит он вполголоса.       — Что?       — Бей. — Филипп расправляет плечи и выставляет грудь немного вперед. — Ты всегда хотел мне отомстить за смерть бабушки. Пожалуйста, я даю тебе шанс.       Тедди недоуменно таращит на него свои голубые глаза, потом, подлетев в каком-то лихорадочном приступе, с силой молотит кулаками по всему, что видит.       Синяки останутся, отрешенно думает Филипп, стискивая зубы. Ничего, может, у Тии найдется какая-нибудь эльфийская магия для таких случаев, потому что бадьян тоже потерял всякие волшебные свойства и остался просто травяной настойкой.       Удары наконец ослабевают, а после Тедди принимается рыдать взахлеб, как рыдают шестнадцатилетние мальчишки, совершившие ужасные и на их взгляд бесповоротные ошибки.       — Тедди, что ты? — взволнованно спрашивает Мэгги, вызывая этим нежным вопросом еще более бурные слезы. — Что ты?       Тедди молча уходит в ванную комнату и долго плещется там в раковине, обрушивая пригоршни ледяной воды в покрасневшее лицо.       — Я наворотил всякие пакости, работая на Шарма, — признается он, вытирая полотенцем шею. Воротничок рубашки насквозь промок. — Я только потом понял, что он замышляет что-то страшное для всех нас, но деваться уже было некуда. Я представил себе лица дяди Гарри, тети Джинни, полные отвращения, я представил, что мой отец отрекся бы от меня. И все из-за тебя — я имею в виду, из-за моей озлобленности к тебе. И конечно, Шарм и не подумал помогать Мэгги, хотя сперва обещал не оставить ее в темноте. И вчера я рассердил его, сказал, что если он не поможет Мэгги, то я перестану работать на него, исчезну навсегда. И он так зло усмехнулся — и сказал, что непременно излечит ее, раз для меня это так важно.       Филипп сосредотачивается на главном вопросе, который собирался задать:       — Тедди, ты хочешь разорвать свою причастность к делам Шарма?       — Да! — тот с отчаянием сжимает кулаки. — Я его ненавижу теперь больше, чем тебя. Он заставлял меня столько лгать... Притворяться людьми, которые мне противны, завлекать других в ловушку... Он почти никого не убивает, только шантажирует, угрожает, и я до ужаса боюсь, что он причинит боль Мэгги...       Дверь в холле вздрагивает от сильного удара. Спаниэль Чарли, поджав хвост, панически забивается под диван и скулит, за прозрачным тюлем окна мелькают огромные тени.       — Оборотни, — заключает Филипп сдержанно, проследив за тенями. В сознании его немедленно возникает план. — Вернее, оборотни в человеческом обличии, поскольку сейчас не полнолуние. Тедди, срочно бери Мэгги и уходи. Я создам портал, он перенесет вас в Хогсмид, оттуда вы доберетесь до Хогвартса или пошлете сову, и Невилл вас приютит, не сомневайтесь.       — Шарм послал их, чтобы убить ее? — Тедди сереет от страха, помогая девушке подняться на ноги. — Столько злобных мощных тварей на одну незрячую?       — Возможно, он задумал крепко ее напугать, — Филипп тянется к пыльной пепельнице и постукивает по ней палочкой. — Портус! Готово. Держись крепко, Мэгги. Я вас навещу в замке, очень скоро, обещаю... И вот еще, Тедди: никогда не поздно обратиться к свету, мой отец охотно рассказал бы тебе об этом. И я рад, что твоя ненависть к Шарму все же слабее неприязни ко мне.       Оборотни врываются в дом с оглушительным грохотом и переворачивают холл вверх дном, пока не замечают невозмутимо стоящего в гостиной волшебника. Двоих Филипп оглушает и откидывает в сторону заклинанием, оставшегося, широкоплечего, с густыми черными бакенбардами, связывает волшебными веревками и оставляет лежать лицом вниз, на жестком ковре, не обращая внимания на сыпящиеся из его рта ругательства.       Поколебавшись, Филипп использует заклинание забвения к оглушенным оборотням и небрежно левитирует их в сад через заднюю дверь, потом пишет записку родителям Мэгги и кладет ее на стол вместо заимствованной пепельницы.       — Теперь разберемся с тобой, дружок, — сквозь зубы произносит Филипп, склоняясь над рычащим от унижения и гнева оборотнем. — Или ты немедленно рассказываешь мне, где найти твою хозяйку, госпожу Беату, или я отправляю тебя в Азкабан без суда и следствия — а дементоры там очень голодны. И не думай, что я пощажу существо, готовое до смерти напугать слепую девочку. Что выбираешь?